Главная » Книги

Грин Александр - Дорога в никуда, Страница 6

Грин Александр - Дорога в никуда


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

, отвернулась. Даже Сногден нахмурился, потирая висок. Баркет испугался. Встав из-за стола, он хотел увести дочь, но она вырвала из его руки свою руку и заплакала.
   - Как это зло! - крикнула она, топнув ногой. - О, это очень нехорошо!
   Взбешенный резким поведением хозяина, собственной наглостью и мрачно вещающим ссору Лауры, так ясно аттестованной золотыми обещаниями разошедшегося джентльмена, Ван-Конет совершенно забылся.
   - Ваше счастье, что вы не мужчина! - крикнул он плачущей девушке. - Когда муж наставит вам синяки, как это полагается в его ремесле, вы запоете на другой лад.
   Выйдя из-за стойки, Давенант подошел к Ван-Конету.
   - Цель достигнута, - сказал он тоном решительного доклада. - Вы смертельно оскорбили девушку и меня.
   Проливной дождь, хлынувший с потолка, не так изумил бы свидетелей этой сцены и самого Ван-Конета, как слова Давенанта. Баркет дернул его за рукав.
   - Пропадете! - шепнул он. - Молчите, молчите! Сногден опомнился первым.
   - Вас оскорбили?. - закричал он, бросаясь к Тиррею. - Вы.. как, бишь, вас?.. Так вы тоже жених?
   - Все для Петронии, - пробормотал, тешась, Вейс.
   - Я не знаю, почему молчал Баркет, - ответил Давенант, не обращая внимания на ярость Сногде-на и говоря с Ван-Конетом, - но раз отец молчал, за него сказал я. Оскорбление любви есть оскорбление мне.
   - А! Вот проповедник романтических взглядов! Напоминает казуара перед молитвенником!
   - Оставьте, Сногден, - холодно приказал Ван-Конет, вставая и подходя к Давенанту. - Любезнейший цирковой Немврод! Если, сию же минуту, вы не попросите у меня прощения так основательно, как собака просит кусок хлеба, я извещу вас о моем настроении звуком пощечины.
   - Вы подлец! - громко сказал Давенант. Ван-Конет ударил его, но Давенант успел закрыться, тотчас ответив противнику такой пощечиной, что тот закрыл глаза и едва не упал. Вейс бросился между ними.
   В комнате стало тихо, как это бывает от сознания непоправимой беды.
   - Вот что, - сказала Вейсу Мульдвей, - я сяду в автомобиль. Проводите меня.
   Они вышли.
   Сногден подошел к Ван-Конету. У покинутого стола находились трое: Давенант, Сногден и Ван-Конет. Баркет, наспех собрав поклажу, отвел Марту на двор и кинулся запрягать лошадь.
   Давенант слышал разговор, отлично понимая его оскорбительный смысл.
   - С трактирщиком? - сказал Ван-Конет.
   - Да. - ответил тот. - Таково положение.
   - Слишком большая честь. Но не в том дело. Вы знаете, в чем.
   - Как хотите. В таком случае моя роль впереди.
   - Благодарю, вы - друг. Эй, скотина, - обратился Ван-Конет к Давенанту, - мы смотрим на тебя, как на бешенное животное. Дуэли не будет.
   - Если вы откажетесь от дуэли, - неторопливо объяснил Давенант, - я позабочусь, чтобы ваша невеста знала, на какой щеке у вас будут лучше расти волосы.
   Эти взаимные оскорбления не могли уже вызвать нового нападения ни с той, ни с другой стороны.
   - Вы знаете, кому говорите такие замечательные вещи? - спросил Сногден.
   - Георгу Ван-Конету я говорю их.
   - Да. А также мне. Я - Рауль Сногден.
   - Двое всегда слышат лучше, чем один.
   - Что делать? - сказал Ван-Конет. - Вы видите, - этот человек одержим. Вот что: вас известят, так и быть, вам окажут честь драться с вами.
   - Место найдется, - ответил Давенант. - Я жду немедленного решения.
   - Это невозможно, - заявил Сногден. - Будьте довольны тем, что вам обещано.
   - Хорошо. Я буду ждать и, если ваш гнев остынет, приму меры, чтобы он начал пылать. Наступило молчание.
   - Негодяй!.. Идем, - обратился Ван-Конет к Сногде-ну, медленно сходя по ступеням, в то время как Сногден вынимал деньги, чтобы расплатиться. Швырнув два золотых на покинутый стол, он побежал к автомобилю. Усевшись, компания исчезла в пыли знойного утра.
   Задумавшись, Давенант стоял у окна, опустив голову и проверяя свой поступок, но не видел в нем ничего лишнего. Он был вынужденным, этот поступок.
   Расстроенная Марта вскоре после того передала хозяину свою благодарность через отца, который уже собрался уехать. Он был потрясен, беспокоился и упрашивал Давенанта найти способ загладить страшное дело.
   Давенант молча выслушал его и, проводив гостей, обратился к работе дня.
  

Глава II

  
   Большую часть пути Ван-Конет молчал, ненавидя своих спутников за то, что они были свидетелями его позора, но рассудок заставил его уступить требованиям положения.
   - Я хочу избежать огласки, - сказал Ван-Конет Лауре Мульдвей. - Обещайте никому ничего не говорить.
   Лаура знала, что Ван-Конет вознаградит ее за молчание. Если же не вознаградит, - ее карты были сильны и она могла сделать безопасный ход на крупную сумму. Эта неожиданная удача так оживила Мульдвей, что она стала мысленно благословлять судьбу.
   - На меня положись, Георг, - сердечно-иронически шепнула ему Лаура. - Я только боюсь, что тот человек вас убьет. Не разумнее ли кончить все дело миром? Если он извинится?
   - Поздно и невозможно, - Ван-Конет задумался. - Да, поздно. Сногден заявил от моего имени согласие драться.
   - Как же быть?
   - Не знаю. Я извещу вас.
   - Ради бога, Георг!
   - Хорошо. Но риск неизбежен.
   Ван-Конет приказал шоферу остановиться у пригородной таверны и, кивнув Сногдену, чтобы тот шел за ним, расстался с Вейсом, которого тоже попросил молчать о тяжелом случае.
   - Дорогой Георг, - ответил Вейс, - мне, каюсь, странно ваше волнение из-за таких пустяков, которое следовало там же, на месте, исправить сногсшибательной дракой. Но я буду молчать, потому что вы так хотите.
   - Дело значительно сложнее, чем вам кажется, - возразил Ван-Конет. - Характер и взгляды моей невесты решают, к сожалению, все. Я должен жениться на ней.
   Вейс уехал с Лаурой, а Ван-Конет и Сногден вошли в таверну и заняли отдельную комнату.
   Сногден, не имея состояния, обладал таинственной способностью хорошо одеваться, жить в дорогой квартире и поддерживать приятельские отношения с холостой знатью. Ходил слух, что он - шулер и шантажист, но, никогда не подкрепляемый фактами или даже косвенными доказательствами, слух этот был ему скорее на пользу, чем во вред, по свойству человеческого сознания восхищаться порядочностью, если ее атакуют, и неуловимостью, если она талантлива.
   Догадываясь, что хочет от него Ван-Конет, которому вскоре надо было ехать к Консуэло Хуарец, Сногден предупредительно положил на стол часы, а затем распорядился подать ликеры и кофе.
   - Сногден, я пропал! - воскликнул Ван-Конет, когда слуга удалился. - Пощечина приклеена крепко, и не сегодня, так завтра об этом узнают в городе. Тогда Консуэло Хуарец, со свойственной ее нации театральной отвагой, будет ждать моей смерти от пули этого Гравелота, потом нарыдается досыта и уйдет в монастырь или отравится.
   - Вы хорошо ее знаете?
   - Я ее достаточно хорошо знаю. Это смесь патоки и гремучего студня.
   - Несомненно, дядя Гравелот - идеальный стрелок, - заговорил Сногден, после продолжительного размышления и вполне обдумав детали своего плана. - Даже тяжело раненный, если вы успеете выстрелить раньше, Гравелот отлично поразит вас в лоб или нос, куда ему вздумается.
   - Не хватает еще, чтобы вы так же игриво нарисовали картину моих похорон.
   - Примите это как размышление вслух, Ван-Ко-нет, - я не хочу вас ни дразнить, ни мучить, а потому скорее разберем наши возможности. Примирение отпадает.
   - Почему? - быстро спросил Ван-Конет, втайне надеявшийся замять дело хотя бы ценой нового унижения. Потому что он вам дал пощечину, а также потому, что мы не можем быть уверены в скромности Гравелота: идя мириться, рискуем наскочить на отказ. Ведь вы первый его ударили.
   Ван-Конет сжал виски, мрачно смотря в рюмку. Вздохнув, он улыбнулся и выпил.
   - Ничего не понимаю. Сногден, помогите! Выручите меня! После кошмарной ночи с этой Мульдвей у меня в голове сплошной вопль. Я теряюсь.
   - Георг, - громко сказал Сногден, тряся за плечо приятеля, который, уронив лицо в ладони, сидел полумертвый от страха и ненависти, - я вас спасу.
   - Ради чертей, Рауль! Что вы можете сделать?
   - Прежде чем сказать что, я требую слепого доверия.
   - Я на все согласен.
   - Слепое доверие есть главное условие. Второе: я должен действовать немедленно. Для моих действий мне нужны наличные деньги.
   Ван-Конет не был скуп, в чем Сногден убеждался довольно часто. Но, когда Сногден назвал сумму - три тысячи, - Ван-Конет нахмурился и несколько охладел к спасительному авторитету приятеля.
   - Так много? Для чего вам столько денег?
   - Мною записаны имена свидетелей. Баркет, его дочь, служанка и сам Гравелот, - объяснил Сногден так серьезно, что Ван-Конет покоробился. - Со всеми этими людьми я добьюсь их молчания. Гравелот будет стоить дороже других, но с остальными я берусь устроить дешевле. Вейс уезжает сегодня. Лаура будет молчать, надеясь на благодарность впоследствии. Люди не сложны. Иначе я давно бы уже чистил прохожим сапоги или писал романы для воскресного приложения.
   - Вы правы. Действуйте, - сказал Ван-Конет, вытаскивая книжку чеков. Написав сумму, он подписал чек и передал его Сногдену.
   - Теперь, - сказал Сногден, спрятав чек, - я буду говорить откровенно.
   - Самое лучшее.
   - Прекрасно. Мы - люди без предрассудков. Я устрою ваше дело, но только в том случае, если вы выдадите мне теперь же вексель на два месяца, на сумму в десять тысяч фунтов.
   Ван-Конет не был так глуп, чтобы счесть эти напряженные, жестко сказанные слова шуткой. Внешне оставшись спокоен, Ван-Конет молчал и вдруг, страшно побледнев, хватил кулаком о стол с такой силой, что чашки слетели с блюдцев.
   - Что за несчастный день! - крикнул Ван-Конет. - Неужели все пошло к черту? И вы - вы, Сногден, грабите меня?! Как это понять? Я знаю, что вы не брезгуете подачками, я знаю о вас больше, чем кто-нибудь. Но я не знал, что вы так злобно воспользуетесь моим несчастьем.
   Сногден взял трость и бросил чек на стол.
   - Вот чек, - сказал он, испытывая громадное удовольствие игры, со всей видимостью риска, но при успокоительном сознании безопасности. - Я корыстен, вернее, я - человек дела. Ваш чек не вдохновляет меня. Прощайте. Я не считаю эту ссору окончательной, и завтра, если будет еще не поздно, вы сможете возобновить наши переговоры, когда десять тысяч покажутся вам не так значительны, чтобы из-за них стоило лишиться остального.
   - Сногден, вы меня оглушили, - сказал Ван-Конет, видя, что его друг направляется к двери, и проклиная свою вспыльчивость. - Не уходите, а выслушайте. Я согласен.
   - Боже мой! - заговорил Сногден, так же решительно возвращаясь к своему стулу, как покинул его, и опускаясь с видом изнеможения. - Боже мой! За те пять лет, что я вас знаю, Георг, - начиная вашим проигрышем Кольберу, когда понадобилось перетряхнуть мошну всех ростовщиков и я, как собака, носился из Гертона в Сан-Фуэго, из Сан-Фуэго в Покет и опять в Гертон, - с тех дней до сегодняшнего утра я был уверен, что в вас есть признательность заговорщика, обязанного своему собрату по обстоятельствам той жизни, которую вы вели главным образом благодаря мне. Я уже не говорю о случае с несовершеннолетней Матильдой из дамского оркестра, когда вам угрожал суд. Я не говорю о моих хлопотах перед вашим отцом, о деньгах для мнимого отступного Смиту, якобы грозившему протестовать поддельный вексель, которого не было. Не говорю я и о спекуляциях, принесших, опять-таки благодаря мне, вашей милости двенадцать тысяч за контрабанду. Не говорю я также о множестве случаев моей помощи вам, попадавшему в грязные истории с женщинами и газетчиками. Я не говорю о Лауре, которую буквально выцарапал для вас из алькова Вагрена. Но я говорю о чести.. Нет, дайте мне сказать все. Да, Ван-Конет, у людей нашего закала есть честь, и честь эта носит имя: "взаимность". Лишь чувство чести заставляет меня напоминать вам о ней. Теперь, когда я мог бы воспитать своего мальчика порядочным человеком, не знающим тех чадных огней греха, в каких сжег свою жизнь его приемный отец, вы ударом кулака по столу заявляете, что я грабитель и негодяй. Я был бы смешон и жалок, если бы я был бескорыстен, так как это означало бы мою беспомощность спасти вас. Для такого дела нужен человек, подобный мне, не стесняющийся в средствах. Кроме того, я ваш друг, и согласитесь, что корыстный друг лучше бескорыстного врага. Однако вам пора отрезвиться и ехать. Пишите вексель.
   Говоря о мальчике, Сногден не сочинял. Восемь лет назад, выиграв крупную сумму, он из прихоти купил у какой-то уличной нищенки грудного младенца и нанял ему кормилицу. Впоследствии он привязался к мальчику и очень заботился о нем.
   - Так вот цена мухи! Вексель я дам, - сказал Ван-Конет, которому, в сущности, не оставалось ничего иного, как подчиниться уверенности и опыту Сногде-на. - Есть ли у вас бланк?
   - У меня есть про запас решительно все. Сногден передал Ван-Конету бланк и, когда слуга принес чернила, стал искоса наблюдать, что пишет Ван-Конет.
   По окончании этого дела Сногден сложил вексель и откровенно вздохнул.
   - Так будет лучше, Георг, - сказал он рассудительным тоном взрослого, успокаивающего ребенка, - уж вы поверьте мне. Крупная сумма воспламеняет способности и усиливает изобретательность.
   - Но, черт побери, посвятите же меня в ваши затеи!
   - К чему? Я, должен вам сказать, не люблю критики. Она расхолаживает. Что же касается моих действий, они так неоригинальны, что вы впадете в сомнения, тогда как я отлично знаю себя и абсолютно убежден в успехе.
   - О, как я буду рад, Сногден. Могу ли я спокойно ехать к Консуэло?
   - Да. Можете и должны.
   - Но, Сногден, допустим невероятное для вашего самолюбия - что вы спасуете.
   - Я отдам вексель вам, и вы при мне разорвете его, - твердо заявил Сногден. - Отправляйтесь и ждите у Хуарец. Я извещу вас.
   Ван-Конет несколько успокоился. Они расплатились, вышли и направились в противоположные стороны. Сногден так и не сказал, что хочет предпринять, а Ван-Конет поехал брать ванну и собираться к своей невесте.
  

Глава III

  
   Молоденькая невеста Ван-Конета, Консуэло Хуарец, была единственное дитя Педро Хуареца, разбогатевшего продажей земельных участков. Владелец табачных плантаций и сигаретных фабрик, депутат административного совета, человек, вышедший из низов, Хуарец стал очень богат лишь к старости. Его жена была дочерью скотопромышленника. Десятилетнюю Консуэло родители отправили в Испанию, к родственникам матери. Там она окончила пансион и вернулась семнадцатилетней девушкой. Таким образом, легкомысленные нравы гертонцев не влияли на Консуэло. Она приехала незадолго до годового праздника моряков, который устраивался в Гертоне 9 июня в память корабля "Минерва", явившегося на Гертонский рейд 9 июня 1803 года. Танцуя, Консуэло познакомилась с Ван-Конетом и вскоре стала его любить, несмотря на репутацию этого человека, которой, как ни странно, она верила, спокойно доказывая себе и не желавшему этого брака расстроенному отцу, что ее муж станет другим, так как любит ее. На взгляд Консуэло, ничего не знавшей о жизни, сильная любовь могла преобразить даже отъявленного бандита. Немного она ошибалась в этом, и разве лишь потому, что такая любовь действует только на сильных и отважных людей.
   Как следствие прямого и доверчивого характера Консуэло, важно рассказать, что она первая призналась Ван-Конету в своей любви к нему и так трогательно, как это способно выразить только неопытное существо. Всякий избранник Консуэло на месте Ван-Конета, чувствуя себя наполовину прощенным, крепко задумался бы, прежде чем взять важное обязательство охранять жизнь и судьбу девушки, дарящей сердце так легко, как протягивают цветок. Ван-Конет притворился влюбленным ради богатого приданого, несколько недоумевая, при всех успехах своих среди женщин, как это жертва сама выбежала под его выстрел, когда он только еще изучал след. Его отец жаждал приданого больше, чем сын. Август Ван-Конет так погряз в долгах и растратах, что его служебное, а также материальное банкротство было лишь вопросом времени.
   Два месяца сын губернатора прощался с холостой жизнью, более или менее успешно скрывая свои похождения. Приближался день брака, а сегодня Ван-Конет должен был приехать к невесте для разговора, который девушка считала весьма важным. Она хотела искренне, сердечно сказать ему о своей любви, чтобы затем взять с него обещание быть ей верным и настоящим другом. Это было естественное волнение девушки, смутно чувствующей всю важность своего шага и стремящейся к немедленному порыву всех лучших чувств как в себе, так и в избраннике, чтобы забежать сердцем в тайну близости многих лет, которые еще впереди.
   Семья Хуарец обыкновенно не уезжала из пригородного имения, но за неделю до бракосочетания Консуэло с матерью переехали в городской дом, стоявший на возвышении за узкой Карантинной улицей, неподалеку от сквера и церкви св. Маврикия. Одноэтажный дом Хуареца представлял группу из трех белых кубов различной высоты, с плоскими крышами и каменной площадкой лицевого фасада, на которую поднимались по ступеням. Площадка эта была обнесена чугунной решеткой. Отсюда виднелась часть крыш Карантинной и других улиц, прилегающих к ней, до отдаленных семиэтажных громад новейшей постройки. Восточная часть дома имела две террасы, расположенные рядом, одна выше другой. Внутренний двор, с балконами, фонтаном и пальмами среди клумб, был любимым местопребыванием Консуэло. Там она читала и размышляла, и туда горчичная мулатка провела Ван-Конета, приехавшего с опозданием на четверть часа, так как, расставшись со Сногденом, он занялся приведением в равновесие своих нервов, ради чего долго сидел в ванне и выпил мятный коктейль.
   Баркет удачно определил Гравелоту впечатление, производимое Консуэло, а потому следует лишь взглянуть на нее так близко, как часто имел эту возможность Ван-Конет. При всем богатстве своем девушка любила простоту, чем сильно раздражала жениха, желавшего, чтобы финансовое могущество семьи, лестное для него, отражалось каждой складкой платьев его невесты. Для этого свидания Консуэло выбрала белую блузку с отложным воротником и яркую, как пион, юбку; на ее маленьких ногах были черные туфли и белые чулки. Тонкая золотая цепочка, украшенная крупной жемчужиной, обнимала смуглую шею девушки двойным рядом, в черных волосах стоял черепаховый гребень. Ни колец, ни серег Консуэло не носила. Кисти ее рук по сравнению с маленькими ногами казались рукой мальчика, но как в пожатии, так и на взгляд производили впечатление доброты и женственности. В общем, это была хорошенькая девушка с приветливым лицом, ясными черными глазами, иногда очень серьезными, и с очаровательными ресницами - легкая фигурой, небольшого роста, хотя подвижность, стройность и девически тонкие от плеча руки делали Консуэло выше, чем в действительности она была, достигая лишь подбородка Ван-Конета. Ее голос, звуча одновременно с дыханием, имел легкий грудной тембр и был так приятен, что даже незначительные слова звучали в произношении Консуэло скрытым чувством, направленным, может быть, к другим, более важным предметам сознания, но свойственным ее тону, как дыхание - ее речи.
   С такой девушкой был помолвлен Ван-Конет. Встреченный матерью Консуэло, худощавой женщиной, отчасти напоминающей дочь, в темном шелковом платье, отделанном стеклярусом, Ван-Конет уделил несколько минут будущей теще, притворяясь, что ничего не интересует его, кроме невесты. Хотя у Винсенты Хуарец были живые, проницательные глаза, некогда снившиеся многим мужчинам, но, поддакивая мужу и вздыхая вместе с ним, тайно она была на стороне Ван-Конета. Олицетворение элегантного порока, склонившегося перед сильным и свежим чувством, умиляло ее романтическую натуру. Кроме того, дочери скотовода грехи знатных лиц казались не следствием дурных склонностей, а лишь подобием причудливого, рискованного спорта, который нетрудно подменить идиллией.
   Поговорив с ней, Ван-Конет ушел к невесте. Заметив его, Консуэло расцвела, зарделась. Ее взгляды выражали нежность и нетерпение говорить о чем-то безотлагательном.
   Со скукой, угнетенный страхом дуэли, Ван-Конет, лицемеря осторожно и кротко, начал играть роль любящего - одну из труднейших ролей, если сердце играющего не тронуто хотя бы симпатией. Если оно смеется, а любовь девушки безоглядная, успех игры обеспечен - нет стеснения ни в словах, ни в позах: будь спокоен, подозрительно ровен, даже мрачен и вял - сердце женское найдет объяснение всему, все оправдает и примет вину на себя.
   Ван-Конет поцеловал руку Консуэло, но она обняла его, поцеловала в висок, отстранилась, взяла за руку и подвела к стулу.
   - Идите сюда, сядьте... Садитесь, - повторила девушка, видя, что Ван-Конет задумался на мгновение. - Оставьте все ваши дела. Вы теперь со мной, а я с вами.
   Они сели и повернулись друг к другу. Консуэло взяла веер. Обмахнувшись, девушка вздохнула. Глаза ее, смеясь и тревожась, были устремлены на молчаливого жениха.
   - Я в страшной тоске, - сказала Консуэло. - Вы знаете, что произошло? Сегодня весь Гертон говорит о самоубийстве двух человек. Он ужасно любил ее, а она его. Как горестно, не правда ли? Им не давали жениться, а они не снесли этого. Только посмертная записка рассказывает причину несчастья. Там так и написано:
   "Лучше смерть, чем разлука". Так написала она. А он приписал: "Мы не расстанемся. Если не можем вместе жить, то пусть вместе умрем". Теперь все говорят, что это - дурное предзнаменование и что те, кто обвенчается в нынешнем году, несчастливо кончат, да и жизнь их будет противной. Как вы думаете, не отложить ли нам брак до будущей весны? Мне что-то страшно, я так боюсь всего такого, и из головы не выходит. Вы уже слышали?
   - Я слышал эту историю, - сказал Ван-Конет, беря из рук Консуэло веер и рассматривая живопись на слоновой кости. - Замечательная вещь. Но я так люблю вас, милая Консуэло, что суеверия не тревожат меня.
   - О, вы меня любите! - тихо вскричала девушка, схватывая веер, причем Ван-Конет удержал его, так что их руки сблизились. - Но это правда?
   Консуэло рассмеялась, затем стала серьезной, и опять неудержимый счастливый смех, подобно утренней игре листьев среди лучей, осветил ее всю.
   - Это правда? А если это неправда? Но я пошутила! - крикнула она, заметив, что левая бровь Ван-Конета медленно и патетически поднялась. - Ведь это так чудесно, что вот мы, двое, я и вы, так сильно, сильно, навсегда любим. Лучше не может быть ничего, по-моему. А как думаете вы?
   - Я так же думаю. Мне кажется, что вы высказываете мои мысли.
   - В самом деле? Я очень рада, - медленно произнесла Консуэло, отвертываясь и опуская голову с желанием вызвать торжественное настроение, но улыбка бродила на ее полураскрытых губах. - Нет! Мне весело, - сказала она, выпрямляясь и вздохнув всей грудью. - Я могу сидеть так долго и смотреть на вас. Всего не скажешь! Целое море слов, как волн в море. Так как же нам быть? Пожалуйста, успокойте меня.
   Ван-Конет хотел оживиться, непринужденно болтать, но не мог. Ожидание известий от Сногдена черной рукой лежало на его стесненной душе. Консуэло заметила состояние Ван-Конета, и он заговорил в тот момент, когда она уже решила спросить, что с ним случилось.
   - Какой смысл беспокоиться? - сказал Ван-Конет. - Все дело в том, что глупость, высказанная каким-нибудь одним человеком, приобретает вид чего-то серьезного, если ее повторит сотня других глупцов. Погибших, разумеется, жаль, но такие истории происходят каждый день, если не в Гертоне, то в Мадриде, если не в Мадриде, то в Вене. Вот и все, я думаю.
   - Вы так уверенно говорите". Ах, если бы так! Но если человек обратит это на себя... если он не расстается с печальными мыслями...
   Консуэло запуталась и сама прервала себя:
   - Сейчас я придумаю, как выразить. Вас как будто грызет забота. Разве я ошибаюсь?
   - Я полон вами, - сказал, проникновенно улыбаясь, Ван-Конет.
   - Ах да... Я поняла, как сказать свою мысль. Если человек полон счастья и боится за него, не может ли чужая трагедия оставить в душе след, и след этот повлияет на будущее?
   - Клянусь, я с удовольствием воскресил бы гертонских Ромео и Джульетту, чтобы вас не одолевали предчувствия.
   - Да. А воскресить нельзя! Странно, что моя мать вам ничего не сказала.
   - Ваша матушка не хотела, должно быть, меня тревожить.
   - Моя матушка... Ваша матушка... Ах-ах-ах! - укоризненно воскликнула Консуэло, передразнивая сдержанный тон жениха. - Ну, хорошо. Вы помните, что у нас должен быть серьезный разговор?
   - Да.
   - Георг, - серьезно начала Консуэло, - я хочу говорить о будущем. Послезавтра состоится наша свадьба. Нам предстоит долгая совместная жизнь. Прежде всего мы должны быть друзьями и всегда доверять друг Другу. а также чтобы не было между нами глупой ревности.
   Она умолкла. Одно дело - произносить наедине с собой пылкие и обширные речи, другое - говорить о своих желаниях внимательному, замкнутому Ван-Коне-ту. Поняв, что красноречие ее иссякло, девушка покраснела и закрыла руками лицо.
   - Ну вот, я запуталась, - сказала она, но, подумав и открыв лицо, ласково продолжала: - Мы никогда не будем расставаться, все вместе, всегда: гулять, читать вслух, путешествовать, и горевать, и смеяться... О чем горевать? Это неизвестно, однако может случиться, хотя я не хочу, не хочу горевать!
   - Прекрасно! - сказал Ван-Конет. - Слушая вас, не хочешь больше слушать никого и ничто.
   - Не очень красивый образ жизни, который вы вели, - говорила девушка, - заставил меня долго размышлять над тем - почему так было. Я знаю: вы были одиноки. Теперь вы не одиноки.
   - Клевета! Черная клевета! - вскричал Ван-Конет. - Карты и бутылка вина... О, какой грех! Но мне завидуют, у меня много врагов.
   - Георг, я люблю вас таким, какой вы есть. Пусть это две игры в карты и две бутылки вина. Дело в ваших друзьях. Но вы уже, наверно, распростились со всеми ними. Если хотите, мы будем играть с вами в карты. Я могу также составить компанию на половину бутылки вина, а остальное ваше.
   Она рассмеялась и серьезно закончила:
   - Друг мой, не сердитесь на меня, но я хочу, чтобы вы сжали мне локоть.
   - Локоть? - удивился Ван-Конет.
   - Да, вы так крепко, горячо сжали мне локоть один раз, когда помогали перепрыгнуть ручей.
   Консуэло согнула руку, протянув локоть, а Ван-Конет вынужден был сжать его. Он сжал крепко, и Консуэло зажмурилась от удовольствия.
   - Вот хороша такая крепкая любовь, - объяснила она. - Знаете ли вы, как я начала вас любить?
   - Нет.
   Прошло уже три часа, как Ван-Конет предоставил Сногдену улаживать мрачное дело. Его беспокойство росло. С трудом сидел он, угнетенно выслушивая речи девушки.
   - Вы стояли под балконом и смотрели на меня вверх, бросая в рот конфетки. В вашем лице тогда мелькнуло что-то трогательное. Это я запомнила, никак не могла забыть, стала думать и узнала, что люблю вас с той самой минуты. А вы?
   Вопрос прозвучал врасплох, но Ван-Конет удачно вышел из затруднения, заявив, что он всегда любил ее, потому что всегда мечтал именно о такой девушке, как его невеста.
   Дальше пошло хуже. Настроение Ван-Конета совершенно упало. Он усиливался наладить разговор, овладеть чувствами, вниманием Консуэло и не мог. Ни слов, ни мыслей у него не было. Ван-Конет ждал вестей от Сногдена, проклиная плеск фонтана и слушая, не раздадутся ли торопливые шаги, извещающие о вызове к телефону.
   После нескольких робких попыток оживить мрачного возлюбленного Консуэло умолкла. Делая из деликатности вид, что задумалась сама, она смотрела в сторону; губки ее надулись и горько вздрагивали. Если бы теперь она еще раз спросила Ван-Конета: "Что с ним?" - то окончательно расстроилась бы от собственных слов. Несколько рассеяло тоску появление Винсенты, объявившей, что приехал отец. Действительно, не успел Ван-Конет пробормотать нескладную фразу, как увидел Педро Хуареца, тучного человека с угрюмым лицом. Взглянув на дочь, он понял ее состояние и спросил:
   - Вы поссорились?
   Консуэло насильственно улыбнулась.
   - Нет, ничего такого не произошло.
   - Я ругался с моей женой довольно часто, - сообщил старик, усаживаясь и вытирая лицо платком. - Ничего хорошего в этом нет.
   Эти умышленно сказанные, резко прозвучавшие слова еще более расстроили Консуэло. Опустив голову, она исподлобья взглянула на жениха. Ван-Конет молчал и тускло улыбался, бессильный сосредоточиться. Бледный, мысленно ругая девушку грязными словами и проклиная невесело настроенного Хуареца, который тоже был в замешательстве и медлил заговорить, Ван-Конет обратился к матери Консуэло:
   - Очень душно. Вероятно, будет гроза.
   - О! Я не хочу, - сказала та, присматриваясь к дочери, - я боюсь грозы.
   Снова все умолкли, думая о Ван-Конете и не понимая, что с ним произошло.
   - Вам нехорошо? - спросила Консуэло, быстро обмахиваясь веером и готовая уже расплакаться от обиды.
   - О, я прекрасно чувствую себя, - ответил Ван-Конет, взглянув так неприветливо, что лицо Консуэло изменилось. - Напротив, здесь очень прохладно.
   Выдав таким образом, что не помнит, о чем говорил минуту назад, Ван-Конет не мог больше переносить смущения матери, расстройства Консуэло и пытливого взгляда старика Хуареца. Ван-Конет хотел встать и раскланяться, как появилась служанка, сообщившая о вызове гостя к телефону Сногденом. Не только оповещенный, но и все были рады разрешению напряженного состояния. Что касается Ван-Конета, то кровь кинулась ему в голову, сердце забилось, глаза живо блеснули, и, торопливо извиняясь, взбежал он вслед за служанкой по внутренней лестнице дома к телефону проходной комнаты.
   - Сногден! - крикнул Ван-Конет, как только поднес трубку к тубам. - Давайте, что есть, сразу - да или нет?
   - Да, - ответил торжествующе-снисходительный голос, - категорическое да, хотя пришлось иметь дело с вашим отцом.
   Ван-Конет сжался: среди радости упоминание об отце намекнуло о чем-то и обещало неприятную сцену. Однако "да" все перевешивало в этот момент.
   - Черти целуют вас! - закричал он. - Но, как бы там ни было, дыхание вернулось ко мне. Ждите меня через час.
   - Хорошо. Признаете ли вы, что я знаю цену своих обещаний?
   - Отлично. Не хвастайтесь.
   Ван-Конет засмеялся и, глубоко, спокойно дыша, вернулся к фонтану.
   Семья молча сидела, дожидаясь его возвращения. Консуэло печально взглянула на жениха, но, заметив, что он весь ожил, смеется и еще издали что-то говорит ей, сама рассмеялась, порозовела. Догадавшись о перемене к лучшему, Винсента Хуарец посмотрела на Ван-Конета с благодарностью; даже отец Консуэло обрадовался концу этого унизительного как для него, так и для его дочери и жены омертвения жениха.
   - Что-нибудь очень приятное? - воскликнула Консуэло, прощая Ван-Конета и гордясь его прекрасным любезным лицом. - Вы задали мне загадку! Я так беспокоилась!
   - Признаюсь, - сказал Ван-Конет, - да, меня беспокоило одно дело, но все уладилось. Мою кандидатуру на должность председателя компании сельскохозяйственных предприятий в Покете поддерживают два влиятельных лица. Вот этого я и ждал, от этого приуныл.
   - О, надо было сказать мне! Ведь я ваша жена! Я - самое влиятельное лицо!
   - Конечно, но... - Ван-Конет поцеловал руку девушки и сел, довольно оглядываясь. - По всей вероятности, мы с Консуэло будем жить в Покете, - сказал он Хуа-рецу, - как уже и говорилось об этом.
   - Мне дорого мое дитя, - неожиданно трогательно и твердо сказал Хуарец, - она у меня одна. Я хочу на вас надеяться, да, я надеюсь на вас.
   - Все будет хорошо! - воскликнул Ван-Конет, заглядывая во влажные глаза девушки с сиянием радости, полученной от разговора с Сногденом, и придумывая тему для разговора, которая могла бы заинтересовать всех не более как на десять минут, чтобы поспешить затем на свидание и узнать от Сногдена подробности благополучной развязки.
  

Глава IV

  
   Дела и заботы Сногдена обнаружатся на линии этого рассказа по мере его развития, а потому внимание должно быть направлено к Давенанту и коснуться его жизни глубже, чем он сам рассказал Баркету.
   Подобранный санитарной каретой перед театром в Лиссе, Давенант был отвезен в госпиталь Красного Креста, где пролежал с воспалением мозга три недели. Как ни тяжело он заболел, ему было суждено остаться в живых, чтобы долго помнить пламенно-солнечную гостиную и детские голоса девушек. Как игра, как ясная и ласковая забота жизни о невинной отраде человека, представлялась ему та судьба, какую он бессознательно призывал.
   По миновании опасности Давенант несколько дней еще оставался в больнице, был слаб, двигался мало, большую часть дня лежал, ожидая, не разыщет ли его Галеран или Футроз. Его тоска начиналась с рассветом и оканчивалась дремотой при наступлении ночи; сны его были воспоминаниями о незабываемом вечере со стрельбой в цель. Серебряный олень лежал под его подушкой. Иногда Тиррей брал эту вещицу, рассматривал ее и прятал опять. Наконец он уразумел, что его пребывание в чужом городе лишено телепатических свойств, могущих указать местонахождение беглеца кому бы то ни было. Теперь был он всецело предоставлен себе. Он вспоминал своего отца с такой ненавистью, что мысли его о нем были полны стона и скрежета. Выйдя из больницы, Давенант отправился пешком на юг, чтобы уйти от Покета как можно далее. Дорогой он работал на фермах и, скопив немного денег, шел дальше, выветривая тоску. А затем Стомадор отдал ему "Сушу и море".
   В тот день Давенанту никак не удавалось побыть одному до самого вечера, так как была суббота - день разъездов с рудников в город. Торговцы ехали закупать товары, служащие - повеселиться со знакомыми, рабочие, получившие расчет, - хватить дозу городских удовольствий. Многие из них требовали вина, не оставляя седла или не выходя из повозок, отчего Петрония часто выбегала из дверей с бутылкой и штопором, а Давенант сам служил посетителям.
   За хлопотами и расчетами всякого рода его гнев улегся, но тяжкое оскорбление, нанесенное Ван-Конетом, осветило ему себя таким опасным огнем, при каком уже немыслимы ни примирение, ни забвение. Угадывая свадебные затруднения высокопоставленного лица, а также имея в виду свое искусство попадать в цель, Давенант отлично сознавал, насколько Ван-Конету рискованно принимать поединок; однако другого выхода не было, разве лишь Ван-Конет стерпит пощечину под тем предлогом, что удар трактирщика, так как и уличное нападение, не могут его унизить. На такой случай Давенант решил ждать двадцать четыре часа и, если Ван-Конет откажется, напечатать о происшествии в местной газете. Такую услугу мог ему оказать Найт, брат редактора газеты "Гертонские утренние часы", человек, часто охотившийся с Гравелотом в горах и искренне уважавший его. Однако Давенант так еще мало знал людей, что подобные диверсионные соображения казались ему фантазией, на самом же деле он не хотел сомневаться в храбрости Ван-Конета. Единственное, что Давенант допускал серьезно, - это вынужденное признание противником своей вины перед началом поединка; тогда он простил бы его. Если же гордость Ван-Конета окажется сильнее справедливости и рассудка, то на такой случай Давенант намеревался ранить противника неопасно, ради его молоденькой невесты, не виноватой ни в чем. Эту девушку Давенант не хотел наказывать.
   Самые тщательные размышления, если они имеют предметом еще не наступившее происшествие, обусловленное какими-нибудь случайностями его разрешения, есть размышления, по существу, отвлеченные, и они скоро делаются однообразны; поэтому, все передумав, что мог, Давенант стал с часу на час ожидать прибытия секундантов Ван-Конета, но много раз убирались и накрывались столы для посетителей, которым Давенант ничего не говорил о событиях утра, запретив также болтать Петронии, а день проходил спокойно, как будто никогда за большим столом против окна не сидели Лаура Мульдвей, отгонявшая муху, и Георг Ван-Конет, смеявшийся со злым блеском глаз. Радостным и чудесным был этот день только для служанки Петронии, неожиданно осчастливленной восемнадцатью золотыми. Но не так поразили ее деньги, скотская грубость Ван-Конета и драка с ее хозяином, как поведение Гравелота, который ударил богатого человека, отказался от выигрыша и, пустяков ради, грудью встал против своей же доходной статьи из-за надутых губ всхлипывающей толстощекой девчонки, которой, по мнению Петронии, была оказана великая честь: "такой красавец, кавалер важных дам, изволил с ней пошутить".
   Петрония служила недавно. Работник Давенанта, пожилой Фирс, терпеливо сближался с ней, и она начала привыкать к мысли, что будет его женой. Восемнадцать гиней делали ее независимой от накоплений Фирса. Улучив минуту, когда тот привез бочку воды, Петрония вышла к нему на двор и сказала:
   - Знаете, Фирс, когда вас не было, приезжал сын губернатора с какой-то красавицей ... Хотя она очень худая ... Он, а также его двое друзей, все богачи, дали мне двадцать пять фунтов.
   - Это было во сне, - сказал Фирс, подходя к ней и беря ее твердую блестящую руку с засученным до локтя рукавом.
   Петрония освободила руку и вытащила из кармана юбки горсть золотых.
   - Врете. Это хозяин посылает вас за покупками, - сказал Фирс. - А вы сочиняете по примеру Гравелота. Вы заразились от него сочинениями, - Признайтесь! Он мне сказал на днях: "Фирс, как вы поймали луну?" В ведре с водой, понимаете, отражалась луна, так он просил, чтобы я не выплеснул ее на цветы. Заметьте, не пьян, нет! Я только обернулся, а затем отвернулся. Не люблю я таких шуток. Выходит, что я - глупее его? Итак, едете в город покупать? - Да, - ответила Петрония, сознавая, что положение изумительно и что у Фирса нет причины верить истине происшествия, а рассказать о стрельбе она боялась: Фирс умел вытягивать из болтунов подробности, и тогда, если узнает о ее нескромности Гравелот, ему, пожалуй, вздумается забрать деньги себе.
   - Петрония! - закричал Давенант из залы, видя, что появилось несколько фермеров.
   Она не слышала, и он, выйдя ее искать, заглянул в кухонную дверь. Петрония стояла у притолоки, откинув голову, пряча за спиной руки, мечтая и блаженствуя. Весь день она тревожно присматривалась к хозяину, стараясь угадать, - не сошел ли Гравелот с ума. Такой ее взгляд поймал Давенант и теперь, но, думая, что она беспокоится о нем из-за утренней сцены, улыбнулся. Ему понравилось, как она стояла, цветущая, рослая, олицетворение хозяйственности и здоровья, и он подумал, что Петрония будет помнить этот день всю жизнь, как своенравно залетевшую искру чудесной сказки. "Вся ее жизнь, - думал Давенант, - примет оттенок благодарного воспоминания и надежды на будущее".
   Она встрепенулась, а хозяин отослал ее и сказал Фирсу:
   - Кажется, вам нравится моя служанка, Фирс? Женитесь на ней.
   - Мало ли нравится мне служанок, - замкнуто ответил Фирс, распрягая лошадь, на всех не женишься.
   - Тогда на той, которая перестанет быть для вас служанкой.
   Фирс не понял и подумал: "С чего он взял, что я держу служанок?"
   - Ехать ли за капустой? - спросил Фирс.
   - Вы поедете за ней завтра.
   Давенант возвратился к буфету, замечая с недоумением, что солнце садится, а из города нет никаких вестей от Ван-Конета. По-видимому, его осмеяли и бросили, как бросают обжегшее пальцы горячее, казавшееся безобидным на взгляд железо. Рассеянно наблюдая за посетителями, которых оставалось все меньше, Давенант увидел человека в грязном парусиновом пальто и соломенной шляпе; пытливый, себе на уме взгляд, грубое лицо и толстые золотые кольца выдавали торговца. Так это и оказалось. Человек сошел с повозки, запряженной парой белых лошадей, и прямо направился к Давенанту, которого начал просить разрешить ему оставить на два дня ящики с книгами.
   - У меня книжная лавка в Тахенбаке, - сказал он, - я встретил приятеля и узнал, что должен торопиться обратно на аукцион в Гертоне, - выгодное дело, прозевать не хочу. Куда же мне таскать ящики? Позвольте оставить эти книги у вас на два дня, послезавтра я заеду за ними. Два ящика старых книг. Пусть они валяются под навесом.
   - Зачем же? - сказал Давенант. - Ночью бывает обильная роса, и ваши книги отсыреют. Я положу их под лестницу.
 &nb

Другие авторы
  • Закржевский Александр Карлович
  • Аксаков Константин Сергеевич
  • Кайсаров Михаил Сергеевич
  • Колбасин Елисей Яковлевич
  • Макаров Александр Антонович
  • Дмитриев Василий Васильевич
  • Закржевский А. К.
  • Буслаев Федор Иванович
  • Василевский Лев Маркович
  • Петрашевский Михаил Васильевич
  • Другие произведения
  • Катенин Павел Александрович - Катенин П. А.: биографическая справка
  • Рейснер Лариса Михайловна - Стихотворения
  • Шиллер Иоганн Кристоф Фридрих - Юноша у ручья
  • По Эдгар Аллан - Сердце-обличитель
  • Толстой Лев Николаевич - Бирюков П. И. Биография Л.Н.Толстого (том 2, 2-я часть)
  • Ключевский Василий Осипович - Происхождение крепостного права в России
  • Лондон Джек - Самуэль
  • Короленко Владимир Галактионович - Речь на праздновании юбилея
  • Васюков Семен Иванович - Русская община на кавказско-черноморском побережье
  • Нечаев Егор Ефимович - Л. Некора. Нечаев
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 271 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа