Главная » Книги

Грин Александр - Дорога в никуда, Страница 4

Грин Александр - Дорога в никуда


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

обгрызенным черенком и набил ее смесью сигарных окурков, собранных на улице. Вдавив табак в трубку желтым, как луковая шелуха, ногтем большого пальца, отец еще раз взглянул на сына поверх поднесенной к трубке горящей спички, отбросил ее и, обратясь к бутылке, вытащил пробку штопором своего складного ножа. Давенант подал стакан.
   - О боже! Что с вами было? - спросил Тиррей, содрогаясь от печали и злобы.
   - Я пал, - Франк выпил стакан вина и обсосал усы. - Так говорят, так ты услышишь, таково ходячее мнение. Но я прежде скажу, как я тебя разыскал. Видишь, Тири...
   При этом уменьшительном имени "Тири", каким звала его всегда мать, Тиррей ощутил подобие терпимости. Возвращение Франка начало принимать реальный характер. Заметив его чувства, Франк повторил:
   - Да, Тири, это я выдумал тебе такое имя. Корнелия хотела назвать тебя Трери... Впрочем, все равно... Так вот, я зашел в дом, где мы жили тогда. Там еще живет Пигаль, его должен ты помнить: он однажды подарил тебе деревянную пушку. Ну-с, он больше не служит в управлении железной дороги, а так... Хотя... Да, о чем это я? Его дочь служит в банке. Ах, да! Так вот, он мне рассказал, что ты возишь тележку у Гендерсона, а Гендерсон направил меня к Кишлоту. Итак, ты сразу стал заметен на горизонте моих поисков.
   - Кишлот узнал от вас, что вы... Что я ваш...
   - А как же иначе? Он посвятил меня в твои дела. Фаворит?! Как это тебе удалось? Тири, смышленый тихоня, ведь ты поймал жирную кость и можешь заполучить богатую жену, разве не так? Которая же из двух? Одна созрела... Хотя как ты должен быть до конца умен, чтобы стебануть этот кусочек! Родители твоей матери ни черта не дали за Корнелией, и оттого мои дела пошатнулись. - Хотя ... Да, я все-таки любил эту бедную большеглазочку, твою мать, однако меня ограбили.
   Слушая речь отца, в которой остаток прежней манеры, выражаемой голосом, еще не совсем разучившимся соединять мысль с интонацией, так странно аккомпанировал смыслу слов, Давенант замер. Его охватило развязным смрадом.
   - Так с этим вы пришли ко мне? Вы, отец? - крикнул Давенант, сдерживая слезы гнева. - Не смейте говорить ничего такого ни о Футрозах, ни о матери! Я только что пришел от Футроза. Там было мне хорошо и никогда, - слышите вы, отец? - никогда не было так хорошо, как там! Но вы этого не поймете. А я не могу рассказать, да и не хочу, - прибавил он, исподлобья рассматривая Франка Давенанта, который, тяжело полузакрыв глаза, слушал, ловя в этих словах сына черты характера, могущие пригодиться.
   - Слышу, сын, - едко ответил Франк. - Вначале я думал, что ты не сентиментален. Это скверно. Впрочем, мы еще только начали наше сближение. Там увидим.
   - Я не вещь, - сказал Давенант. - А что вы хотите сделать?
   - Ха-ха! Ничего, Тири, решительно ничего.
   - Зачем вы вернулись?
   - Милый, я здесь проездом из Гель-Гью. Я, собственно говоря, не понравился капитану "Дельфина", так как доказал ему, что, с юридической точки зрения, отсутствие билета не есть повод считать меня выбывшим из числа пассажиров. Я хотел выдать ему письменное обязательство об уплате сроком на один год, но эта скотина только мычала. Зачем я вернулся? Я не вернулся, Тири. Того человека, который одиннадцать лет назад ушел из дома, чтобы разбогатеть в чужих краях и приехать назад богачом, больше нет. Я - твой отец, но я не тот человек.
   - Чтобы разбогатеть?
   - Да. Романтический порыв. Я написал Корнелии. Разве она не получила моего письма? Я не имел ответа от нее.
   - Письма не было, - сказал Тиррей. - Мне все известно: как вас разыскивали, как ... Не было, не получалось письма.
   - Ну, тогда это письмо пропало. Правда, я поручил бросить его в ящик одному человеку ... Ага! Он мог, конечно, потерять письмо. Но, как бы там ни было, я счел себя преданным проклятию. А я знал силу характера Корнелии, я знал, что она мужественно перенесет два-три года, за что будет вознаграждена. Но ... Да, мне не везло. Хотя... Время шло. Я встретил другую, и... Таким образом, жизнь распалась.
   Франк Давенант лгал, но Тиррей скорее мог поверить такой версии, чем - по незнанию лишаев души - истинной причине странного поступка отца. Франк ушел из болезненного желания доказать самому себе, что может уйти. Такое извращение душевной энергии свойственно слабым людям и трусам, подчас отчаянно храбрым от презрения к собственной трусости. Так бросаются в пропасть, так изменяют, так совершаются дикие, роковые шаги. Это самомучительство, не лишенное горькой поэзии слов: "пропавший без вести", - началось у Франка единственно головным путем. Немного больше любви к жене и ребенку - и он остался бы жить с ними, но его привязанность к ним благодаря нетрезвой жизни, темной судейской практике и бедности приобрела злобный оттенок; в этой привязанности таилось уже предчувствие забвения. Все же ему пришлось сделать громадное усилие, чтобы решиться уйти с маленьким саквояжем навстречу пустоте и раскаянию, при том единственном утешении, что он может теперь созерцать трагический колорит этого, по существу низкого, поступка. Но такую истину Тиррей счел бы бессмысленной ложью; ничего не поняв, он остался бы в убеждении, что его отец сходит с ума. Со своей стороны, Франк опасался делать сыну эти признания. Итак, он лгал. Тиррей не верил письму, но кое-как верил в попытку разбогатеть. Давенант ничего не сказал отцу. Решив свести его в трактир, чтобы там покормить, мальчик сделал хмурое соответственное предложение.
   - Ты добр, это тоже ... Гм... Не совсем хорошо... Хотя... Я действительно хочу есть. Так ты богат, плут A знаешь, ведь ты красивый мальчик, Тири! Покажи, сколько у тебя денег?!
   По дороге он останавливался у освещенных витрин запертых магазинов, разглядывая дешевые костюмы, как человек с деньгами, иногда бормоча:
   - Да, да, мог бы теперь купить вот этот пестренький, если бы сын немного добавил мне. Главное - башмаки. Вот хорошие башмаки, видишь, Тири? Они дешевы. Из того, что ты дал, могу купить башмаки и носки. Ну, идем. Город дьявольски разбогател за одиннадцать лет!
   Они шли кратчайшим путем, через падающие лестницами переулки, к порту, вблизи которого находился "Хобот". Вывеска, загнутая над входом с угла по обе стороны фасада, изображала голову слона; в поднятом хоботе торчал рог изобилия. За первой, большой, комнатой, пахнущей, как рынок в сырой день, и ярко освещенной, где металось множество жалких или бесчеловечных лиц, объединенных подобием общего крикливого возбуждения, находилась комната поменьше. Тиррей увидел человека в грязной белой рубашке, с постным лицом и толстой нижней губой; его влажные глаза, поставленные за треугольники подглазных мешков, светились пьяным смехом.
   Франк Давенант направился к этому человеку, который, почесав шею, молча осмотрел Тиррея с ног до головы и сказал:
   - Что, Франк, разыскали сыночка? Вот это он самый? Трагедия отцов и детей! Судя по его костюму, ты будешь спать сегодня в кровати с балдахином!
   - Не дурачьтесь, Гемас, - ответил бывший адвокат, садясь на табурет у стола и оглаживая лицо рукой. - Присядь, Тири. Итак, ты угощаешь меня? Угости заодно Гемаса. Он - замечательный человек, Тири, некогда он задавал тон.
   - Бывали деньки! - сказал Гемас. - Христина! Появилась служанка, считая в руке деньги. Она рассеянно взглянула, увидев три пальца Франка, поднятые вверх, и, кивнув, принесла три фаянсовые кружки белого вина, после чего Франк потребовал две порции котлет, а Тиррей отказался есть.
   - Выпьешь, Тири? - обратился отец к сыну. Туман отчаяния так стеснил дыхание Давенанта, что, захотев вина, он кивнул и сразу выпил полкружки.
   Франк пристально посмотрел на него, но, убедясь, что в поступке сына не кроется ни вспышки, ни выходки, взглянул с усмешкой на Гемаса. Тот значительно опустил веки. Приятели усердно ломали котлеты кривыми вилками, запивая еду вызывающим изжогу дешевым вином.
   Тиррей выпил еще. Стало спокойнее на душе, лишь в картинном безобразии ярко освещенного пьяного трактира тревожно проплывали красно-желтые оттенки гостиной Футроза, а хохот женщин вдали преступно напоминал о ясном смехе Элли и Рой.
   - Как же ты жил, мальчик? - спросил Франк, кончив есть. - Понимаете, Гемас, все это - как встреча во сне. Рассказывай!
   - Вы не очень помнили о нас, так что же спрашивать?
   - О, смотри, пожалуйста... Ну, а все-таки?
   - Жили, - сказал Тиррей. - Жили так и этак. Бедствовали. А что?
   - Ваш сын прав, - заявил Гемас. - Сразу обо всем не переговорить. Я слышал - вам повезло? - обратился Гемас к юноше тоном игривого участия. - Вы пользуетесь покровительством влиятельных лиц?
   Тиррей хотел резко ответить Гемасу, но его предупредил Франк, сказав:
   - Не торопитесь, Гемас. Я сам. Тири, хочешь ты мне помочь?
   - Говорите, - сказал Тиррей. - Я не знаю, о чем вы думаете.
   - Милый, это так просто. Поговори обо мне с Фут-розом. Скажи, что вот неожиданно нашелся твой отец, раздетый, разутый... Ты потрясен. Ну, короче говоря, сказать ты сумеешь. Отец, скажи, был конторщиком на чайных плантациях, заболел, полтора года пролежал в больнице и обнищал. Мы это разработаем подробнее. В таком случае. -
   - Напрасно надеетесь, - перебил Тиррей. - Я никогда не сделаю этого. Я не могу.
   - П-сс! - удивленно отозвался Гемас.
   - Как это - "не могу"? - сказал Франк. - Почему не можешь?
   Тиррей, хмурясь, молчал, смотря вниз.
   - Ты не хочешь, - вздохнул Франк, - не хочешь из-за дурацкого твоего упрямства. Послушай, ведь тебе не нанося вреда, наоборот, ты выиграешь, являясь заботливым сыном. Да я клянусь тебе, что Футроз сам захочет меня увидеть, когда ты сообщишь ему о таком происшествии!
   - Не знаю, - с трудом ответил Тиррей. - Говорите что хотите. Я не скажу ничего Футрозу, я лучше умру. Не заставляйте меня сказать вам что-нибудь еще, вам будет нехорошо.
   - Так вот как ... - медленно сказал Франк. - Неужели ты не понимаешь, что твой удачный случай послан судьбой для меня, а не для тебя?
   - Вы слышали мой ответ. Ничего не поможет. Гемас с презрением осмотрел Тиррея и помахал кружкой. Служанка наполнила опять все кружки, и Франк залпом выпил свою, держа ее трясущейся от гнева рукой.
   - Ну хорошо, - заявил он, посасывая усы. - В таком случае я сам отправлюсь к Футрозу.
   - Хорошо, что вы это мне сказали, - твердо произнес Тиррей, и его полные слез глаза ответили испытующему, прищуренному взгляду отца таким отчаянным вызовом, что Франк сунул руки в карманы и откачнулся на стуле с бесшабашным видом, сказав:
   - Ну-ка, заплачь в самом деле, чувствительный идиот.
   - Если вы пойдете к Футрозу, - продолжал Тиррей, - то я предупрежу вас. Я скажу, чтобы вас не принимали. Я расскажу о встрече на Лунном бульваре и о том, кто вы теперь.
   Наступило молчание. Гемас, ухмыляясь, водил по столу пальцем в лужице пролитого вина, а Франк Давенант задумчиво набивал трубку, иногда внезапно взглядывая на сына, который в свою очередь рассматривал его так, как смотрят на упавшую и разбитую вещь.
   - Кто же это - "я", да еще "теперь"? - иронически спросил Франк.
   - По-видимому, вы - преступник, - не задумываясь, ответил Тиррей. - Не ошибусь, если скажу, что вы сидели в тюрьме. Я все понял.
   - Договорились! - сказал Гемас. Франк медленно поднял брови; скорбная и коварная улыбка перекосила его изменившееся лицо.
   - Тири, я виноват, - произнес он с торжественным выражением. - Я забыл разницу наших жизненных опытов. Бог с тобой. Завтра утром я к тебе загляну.
   - Не приходите ко мне. Где-нибудь в другом месте.
   - Ах так? Хорошо... Хотя... Тогда приходи сюда.
   - В какое время?
   - Приходи утром, к десяти часам.
   - Сказано. Я приду.
   - Отлично, сынок. Поговорим подробно; узнаешь, как я жил... Как ты ". Предадимся воспоминаниям. Уходишь? Ну, а мы еще посидим немного, две старые калоши ... Хе-хе!
   Тиррей заплатил служанке и, кивнув, направился к гавани, чтобы ходить там до полного изнурения - идти домой спать он не мог. Больше того, казалось ему, что он никогда уже не захочет спать.
   Бесцельно огибая углы подозрительных переулков или сидя на каменных лестницах скверов, Давенант с тоской ожидал рассвета, чтобы пойти к Галерану и все ему рассказать. Он верил, что Галеран выручит его. Угроза Франка вымогать у Футроза, объявив себя отцом, убивала Тиррея. Отношение к нему этой семьи должно было неизбежно стать осторожным и недоверчивым. Тиррей отлично понимал разницу между горячим сочувствием к нему лично и необходимостью, навязанной - ради него - сочувствовать разнузданному пройдохе, усмотревшему в своем сыне доходную статью. Довольно было Футрозам узнать о существовании Франка Давенанта, чтобы Тиррей не решился более показаться им на глаза. Скрывать, скрывать и скрывать должен был он возвращение своего отца, и он решил утром просить Франка, ради памяти матери, умолять и просить, если понадобится, на коленях, чтобы отец оставил свою затею. С помощью Галерана Тиррей надеялся достать немного денег на отъезд Франка в другой город и уговорить отца, чтобы тот сел в поезд или на пароход.
   В таких размышлениях, перебиваемых изредка печальным боем часов, прошла страшная ночь, и, когда рассвело, Давенант поспешил к Галерану, но узнал там, что Галеран дома не ночевал. Впервые мысль об особости каждой человеческой жизни, преследующей свои интересы и не обязанной знать, как страстно ждет от нее спасения другой человек, предстала Тиррею со всей безвинной горечью ее смысла. Растерявшись, - так как только теперь ощутил, как одинок он со своей бедой, - Давенант отправился разыскивать Галерана по улицам, все надеясь, что встретит его высокую фигуру среди ей подобных фигур. Устав оглядываться во все стороны, Давенант наконец пришел домой, и, недовольная ранним звонком, впустила его заспанная служанка. Он вошел в свою комнату с таким чувством, как будто не был в ней несколько лет. Пустая бутылка от вина и окрашенный вокруг донышка закисшим вином стакан источали тленный запах. Тут сидел отец, тут Давенант угощал его. Задернув занавеску окна, так как ослепляющие лучи солнца обманывали, сияя без утешения, и грели, не согревая, измученный Давенант лег на кровать, почти тотчас уснув. Когда пришло время, служанка внесла кофе и разбудила спящего, он сказал: "Хорошо", - опять уснув так же крепко, без сознания своего краткого пробуждения. Все время ему снился отец, и он говорил с ним о тяжелых вещах. Наконец Давенант проснулся. Вскочив, он старался понять смысл тревоги, овладевшей им, но не сразу вспомнил о том, что случилось вчера. Кофе давно остыл. Взглянув на часы, Тиррей спохватился, так как приближался полдень.
   Мучаясь страхом, что, устав ждать в "Хоботе", отец с минуты на минуту может явиться сюда, да еще, может быть, не один, а с Гемасом, Тиррей начал торопливо застегиваться. Схватив шляпу, искал он глазами сам не зная чего, твердя:
   - Только бы выйти в дверь... Вот-вот раздастся звонок..
   Действительно раздался звонок, и Тиррей услышал его в момент, когда открывал дверь своей комнаты. Оцепенев, он немедленно снял шляпу и отошел к столу, зная уже, что пришел Франк Давенант. Он слышал его лебезящую благодарность старухе Губерман, шаркавшей своими туфлями в передней, и ее лживые вздохи. Тогда Тиррей открыл дверь, не дожидаясь стука, и Франк уверенно вошел в комнату с небрежным пьяным жестом, которым как бы приглашал мир раскрыться перед его благодушием.
   С первого взгляда Тиррей заметил, что отец пьян как стелька и, вероятно, не спал. Хотя был он выбрит, умыт, его старое, в красных жилках лицо по-прежнему не внушало никакого доверия.
   - Я ждал, - сказал Франк, беря обеими руками руку сына и похлопывая ее. - Должно быть, ты проспал? Ну, конечно, вид у тебя заспанный. Что, Тири, как?! Ты очень рассердился вчера?
   - Да, я проспал, но ...
   - Но что, мол, делать, раз явился этот негодный старик отец?! Ха-ха! Мы с Гемасом здорово выпили вчера. Знаешь, ты ему понравился. Это человек с головой. Он говорит: "Я понимаю вашего сына, но он летит и будет лететь, как бабочка на огонь, пока не спалит крылья". И - добавлю я сам - пока, корчась и издыхая, не проклянет все лукавые огни мира!
   Тиррей налил себе стакан холодного кофе, затем выпил залпом, без сахара, терпкий напиток, чтобы хотя немного отогнать угнетение.
   - Будете ли вы пить холодный кофе? - спросил Тиррей. - А вина у меня нет.
   - Кофе? Едва ли... Хотя... потом я выпью вина. Я уже ел, Тири. Ну вот, я сяду. Слушай, Тири, ты почти взрослый человек, и я хочу коснуться, заметь - только коснуться, так неудачно поднятого вчера вопроса о Фут-розе и его славных малюточках Однако... не в том дело.. Хотя" Но, видишь, я должен высказаться.
   - Да, вы должны высказаться, - с горечью заявил Тиррей. - Поверьте, я буду вас слушать очень внимательно.
   - Ах так? Чудесно, - Франк достал табак. - В таком случае закурим старую добрую трубку житейского мудреца. Я, Тири, стал мудрецом. Да, прошлое, добренькая бестолковая Корнелия, надежды выдвинуться, разбогатеть - все это теперь для меня как что-то хорошее, бренькающее, но почти нереальное. Есть два способа быть счастливым: возвышение и падение. Путь к возвышению труден и утомителен. Ты должен половину жизни отдать борьбе с конкурентами, лгать, льстить, притворяться, комбинировать и терпеть, а когда в награду за это голова твоя начнет седеть и доктора захотят получать от тебя постоянную ренту за то, что ты насквозь болен, вот тогда ты почувствуешь, как тебе досталась высота положения и деньги, конечно. Да, так ради чего же ты так искалечился? Ради собственного дома, женщин и удовольствий. Еще можешь утешаться тем, что несколько ползущих вверх дураков будут усердно твердить твое имя, пока не подползут усесться либо рядом с тобой, либо еще повыше. Тогда они плюнут тебе на голову. Понимаешь, о чем я говорю?
   - Я понимаю. Вы - неудачник.
   - Неудачник, Тири? Смотри, как ты повернул... Ты ошибся. Мой вывод иной. Да, я неудачник - с вульгарной точки зрения, - но дело не в том. Какой же путь легче к наслаждениям и удовольствиям жизни? Ползти вверх или слететь вниз? Знай же, что внизу то же самое, что и вверху: такие же женщины, такое же вино, такие же карты, такие же путешествия. И для этого не нужно никаких дьявольских судорог. Надо только понять, что так называемые стыд, совесть, презрение людей есть просто грубые чучела, расставленные на огородах всяческой "высоты" для того, чтобы пугать таких, как я, понявших игру. Ты нюхал совесть? Держал в руках стыд? Ел презрение? Это только слова, Тири, изрекаемые гортанью и языком. Слова же есть только сотрясение воздуха. Есть сладость в падении, друг мой, эту сладость надо испытать, чтобы ее понять. Самый глубокий низ и самый высокий верх - концы одной цепи. Бродяга, отвергнутый - я сам отверг всех, я путешествую, обладаю женщинами, играю в карты и рулетку, курю, пью вино, ем и сплю в четырех стенах. Пусть мои женщины грязны и пьяны, вино - дешевое, игра - на мелочь, путешествия и переезды совершаются под ветром, на палубе или на крыше вагона - это все то самое, чем владеет миллионер, такая же, черт побери, жизнь, и, если даже взглянуть на нее с эстетической стороны, - она, право, не лишена оригинального колорита, что и доказывается пристрастием многих художников, писателей к изображению притонов, нищих, проституток. Какие там чувства, страсти, вожделения! Выдохшееся общество приличных морд даже не представляет, как живы эти чувства, как они полны неведомых "высоте" струн! Слушай, Тири, шагни к нам! Плюнь на своих благотворителей! Ты играешь унизительную роль деревянной палочки, которую стругают от скуки и, когда она надоест, швыряют ее через плечо.
   Хмельной голос Франка звучал, как назойливый бред, но сам он, давно не произносивший таких длинных речей, считал взятый им тон достаточно убедительным для действия на Тиррея, который, по его мнению, не мог бы сам никогда прийти к столь яркому откровению. Притупленный алкоголем мозг Франка находился во власти примитивных расчетов.
   - Стоит ли продолжать? - пытливо спросил он, видя, что Тиррей молчит. - Осталось мне сделать тебе практическое предложение, дать совет ... Хотя ..., Одним словом, я желаю тебе добра.
   - Говорите. Мне все равно.
   - Ну, слушай, и пусть эта мысль несколько дней зреет в тебе. Можешь сейчас ничего не решать. У Фут-роза две дочери, обе хорошенькие. Одна совсем девчонка, но другая почти взрослая. Ты - прямо скажу - красивый, интересный мальчик. Если бы ты подъехал к этой.. к старшей.. Понимаешь? Понимаешь, какие перспективы? Если бы ты с ней тайно вступил в связь, она выманила бы у отца столько денег, сколько тебе даже не снилось... ты знаешь, как это делается? Хочешь, я тебя научу?
   На всякий случай Франк приготовился к тому, что могло последовать за его вопросом. Тиррей встал, протянул отцу его шапку и тихо сказал:
   - Ступайте вон и никогда не приходите ко мне! Если бы вы не были мой отец, я задушил бы вас без всякого раскаяния. Уходи, старая сволочь!
   Франк мутно взглянул на сына и бессильно свесил голову. Его ноги расползлись, рука упала со стола, тело, пытаясь держаться прямо, вздрагивало и поникало.
   - Совсем раз-вез-ло, - бормотал он, притворяясь, что силится встать. - Четыре б-бу-тылки... на-то-щак... ф-фу!
   - Что с вами?
   - С-с-с-пать, - сказал Франк. - Пр-рости... пь-пьяного.
   Поверив, что отец впал в беспомощное состояние, Тиррей задумался и тоскливо вздохнул. Гнать жалкое существо, которое свалилось бы за порогом, он не мог. Кое-как он подвел отца к кушетке и уложил его, причем Франк грузно повалился, как мертвый, и Тир-рею пришлось поднимать ему ноги. Думая, что отец будет спать, по крайней мере, до вечера, Давенант еще раз отправился искать Галерана и вновь не застал его. Возвратясь, он был встречен старухой Губерман, которая сообщила ему, что Франк ушел. Она прибавила:
   - Не перемените ли вы комнату? Вам будет у меня неудобно жить вдвоем, а я вам скажу один очень хороший адрес.
   - Как вы хотите, - равнодушно сказал Тиррей. - Я не виноват.
   Он вошел к себе и увидел раскрытый шкаф; белый костюм и белье исчезли. Внутри шкафа валялся старый пиджак Тиррея, оставленный Франком сыну только потому, что он не смог его захватить. Все остальное было обернуто им вокруг тела, под блузу. Таким образом прислуга ничего не заметила.
  

Глава VI

  
   С этой минуты Тиррей стал внешне спокоен, но его как будто ударили по глазам. Некоторое время он видел плохо, неясно вокруг себя. Он хмурился и моргал, стараясь вызвать в себе хоть какое-нибудь резкое чувство, и не мог, и сам он был, как пустой шкаф. Присев, Тиррей взял со стола какую-то нитку, должно быть, оставленную Франком. Он стал обматывать ее вокруг пальца и рвать. Так он сидел несколько времени, представляя ряд кабаков, замеченных вчера, где мог теперь настигнуть отца. Давенант решился на это с глубоким отвращением и почти без всякой надежды. Заперев комнату, чтобы никто не знал истину его положения, Давенант вышел на поиски вора и, тщательно осмотрев "Хобот", где не было ни Гемаса, ни Франка, отправился к одному углу около порта, где находилось семь питейных заведений. Потолкавшись из дверей в двери, увидел он наконец своего отца в компании Гемаса и трех скуластых бродяг в рваных шляпах. За их столом сидели две женщины. Нарумяненные ярко, до самых висков, эти пьяные фурии заволновались первыми, увидев Тиррея; догадавшись, что мальчик с потрясенным лицом - сын щедрого мецената, они сказали что-то Франку, весело разливавшему в этот момент вино. Франк взглянул, мрачно опустил веки, насупился и положил локти на стол.
   - А-ха-ха! Вот потеха, - сказал Гемас, с любопытством ожидая скандала.
   Все молчали, и Тиррей подошел, осматриваемый с ног до головы, как потешный враг, который скоро уйдет.
   - Отец, - произнес Тиррей, - я пришел". Я должен вам сказать несколько слов.
   - Уже продано! - заявил Франк. - Напрасно будешь кричать!
   - Не буду кричать. Отойдите поговорить со мной.
   - Гм... Так лучше для тебя. Потолкуем. Франк встал и, растолкав соседей, опрокинув табурет, вышел из-за стола к сыну. Хотя он держался с вызывающим видом, гордо подтягивал пояс и играя бровями, он не мог скрыть тревоги. Говорил он преувеличенно твердо, с выкриком, как человек, страдающий манией величия.
   Отец с сыном вышли на улицу.
   - Как вы могли? - тихо спросил Тиррей.
   - А так, дитя мое. Почему эти вещи должны быть твои, а не мои? В самом деле! Ты заработал их? Купил? Нет! Путь, на который я тебя зову дружески, не знает жалости ни к своим вещам, ни к чужим. Так было надо, в высшем смысле, в смысле... падения и страдания!
   - Пусть так, - сказал Тиррей, - мне уже мучительно говорить об этом. Но не ходите к Футрозу! Даже не пишите ему! Ради бога!
   - Непременно пойду, Тири, клянусь тебе в этом мозгами и печенкой Футроза. Задумано без промаха! Я буду бить на то, чтобы Футроз почувствовал ко мне так называемое "омерзение", чтобы он ради тебя, этакого романтика, дал мне сто фунтов отступного. И он даст! Тогда я уеду в Сан-Фуэго. Покет гнусен.
   - Действительно вы тогда уедете?
   - Да... А что?
   - У меня, вы знаете, нет денег... Я... так спросил.
   - Ну-с, вместо твоего "так" я буду говорить с Футрозом завтра утром. Это будет великолепный мрачный эскиз к картине: "Дьявольские огни падения Франка Давенанта".
   Он замолчал, потом достал платок, высморкался и нисходительно посмотрел на Тиррея.
   - Отец- - сказал юноша. - Кто вы?
   - Сказать?
   - Говорите.
   - "Вас, бравый надзиратель, хочу с собой я взять Вы будете, приятель, со мной в постели спать", - медленно проговорил Франк, пристально смотря сыну в глаза. - Понял?
   Но Тиррей понял не сразу. Поняв, он отступил и кивнул.
   - Понял, слезоточивая образина? - закричал Франк. - Уходи!
   Тиррей нервно смеялся, пытаясь удержать слезы, которых стыдился, как последнего унижения.
   Франк сделал рукой перед своим лицом значительный жест и ушел в трактир. Развивая нелепую внезапную мысль, Давенант направился искать лавку старого платья. Он был под влиянием замысла продать свой серый костюм и выиграть сто фунтов, чтобы его отец, получив деньги, оставил город.
   Тиррей разыскал лавку, сторговался продать костюм за два фунта и, вернувшись домой, переоделся в старое платье, а серый костюм завернул в газету и отнес в лавку. Таким образом, исчезли все новые красивые вещи, он был опять одет так, как в выходной день на службе в кафе. Оставались на нем от так пламенно сверкнувшей сказки лишь белье и шляпа. Давенант съел в таверне кусок баранины и отправился на Кайенну - так назывался квартал, где кабаре и игорные дома взаимно поддерживали друг друга. Он бывал в этом квартале, но никогда не заходил ни в один яркий подъезд с белыми фонарями, никогда не играл. В Органном переулке таких подъездов было два, с ажурными вывесками из золотых букв, ночью превращавшихся в перелетающий узор зеленых лампочек.
   Притон, куда вошел Давенант, назывался "Лесной царь". Среди ковров и цветов, озаренных так ярко, что, казалось, были даже видны надежды и отчаяние в душах бледных людей, сновавших вдоль ограненных зеркал, Давенант отдал свою шляпу швейцару, пройдя затем в высокую дверь, где несколько групп толпилось у игорных столов.
   Давенант подошел к относительно свободному краю одного стола и, не понимая игры, не зная, какая это игра, стал смотреть, как золото и банковые билеты перемещаются за зеленом столе под наблюдением спокойно работающего крупье. Крупье изредка говорил мягко и непонятно, тоном легкой забавы, которой будто бы радуются все, сошедшиеся к столу. Однако от этих небрежных его замечаний лица играющих вспыхивали или тускнели, а некоторые, беспомощно оглянувшись, резко выбирались из круга прочь и, вздохнув, вытирали платком потный лоб.
   - Пора, - сказал себе Давенант, видя, как много рук потянулось бросать деньги на стол. Он вынул из кармана все, что оставалось у него, и положил свою ставку, ничего не придержав про запас. Рука крупье, считая ставки по очереди, коснулась денег Тиррея. Он пристально посмотрел на мальчика, взметнул бровью и отобрал мелкое серебро; отодвинув его Даве-нанту и говоря:
   - Возьмите, это не идет.
   Сконфузившись, Давенант убрал мелочь. Карты легли, выразили свое, непонятное ему отношение к его и чужим надеждам, но ничего не изменилось: никто не убирал денег, никто не ставил еще. Опять банкомет треснул колодой и разбросал карты.
   Тиррей спросил смуглого человека, стоявшего рядом с ним:
   - Что это? Почему снова играют?
   - Сыграли вничью, - сказал тот и посмотрел на Тиррея. - Вот теперь... Ага! Вы выиграли.
   - Да неужели? - сказал Давенант.
   Действительно, его ставка удвоилась, и он забрал ее так неловко, торопясь, что ребра монет торчали между его пальцами. "Что же делать дальше?" - думал он, не замечая, что говорит вслух, хоть тихо, но ясно.
   Смуглый молодой человек заинтересованно присмотрелся к нему.
   - Как играть, чтобы скорее выиграть? Я не знаю...
   - Отойдите, - сказал вдруг смуглый незнакомец Тиррею, - я хочу вас выручить.
   Тиррей удивился, но повиновался. В этом роковом месте он ждал всяких чудес. Отойдя на середину зала, неизвестный сказал:
   - Слушайте: играя так, как сейчас, вы через пять минут останетесь без гроша. Хотите быть участником банка? Я намерен заложить банк в десять тысяч, а ваши деньги могу взять для игры, и вы получите свою долю. При удаче - несколько сот фунтов.
   Он говорил спокойно, серьезно, был прекрасно одет, но Давенант колебался. В это время подошел грузный человек с сигарой в зубах и, узнав от смуглого человека, о чем разговор, небрежно процедил:
   - Оле, Гордон! Хотите взять юношу под свое покровительство? Что же, ваше дело, - Опять обогатите новичка.. Советую отдаться на волю Гордона, - сказал толстяк Тиррею. - Гордон так богат, что играет, как лев, и ему адски везет. Не упускайте случая. У Гордона страсть к новичкам. Добр, как старая няня.
   Смеясь от возбуждения и надежды, юноша вручил свои деньги Гордону. Тот, хлопнув Давенанта по плечу, посоветовал ему ожидать результат игры в одной из гостиных, которую весьма предусмотрительно указал. Тиррей прошел туда, сел в кресло и стал ждать. В этой комнате с опущенными шторами не сидел, кроме него, никто, но сюда изредка входили два-три человека, обсуждая свои дела, горячась или упрашивая о чем-то один другого. Редко присаживались входящие - страдание игры вскоре гнало их в залы, на свет высоких дверей, за которыми, в дыму и лучах, торопливо пробегали от стола к столу люди с вдохновенными или озирающимися лицами. Давенант увидел двух женщин. Они присели в гостиной и стали плакать, утешая друг друга. Эти немолодые толстые женщины, пошептавшись, решительно вытерли глаза, напудрились и, поснимав с рук кольца, ушли, громко вздыхая. Прибежал молодой человек с розовым лицом и растрепанным галстуком. Он стал посредине гостиной, обшарил жилетные карманы, свистнул, повернулся на каблуках и исчез. Вошли трое рослых людей с массивными лицами. Держа руки в карманах брюк, они долго ходили по гостиной, громко говоря, с хохотом и увлечением; эти люди вспоминали игру. Они выиграли и условились ехать в ресторан.
   На Давенанта никто не обращал внимания. Он сидел, положив ногу на ногу и устремив взгляд на дверь в зал, чтобы заметить появление Гордона и узнать по его липу результат. Наконец он устал сидеть, устал менять ногу и думать. Часы на камине били уже дважды; когда пробило восемь часов, Давенант решил идти искать важного игрока. Несколько тревожась, но не настолько, чтоб быть уверенным в похищении своей незначительной суммы человеком, играющим на десятки тысяч, Давенант обошел все группы зала, присмотрелся ко всем лицам, но Гордона там не было. Юноша проник во второй зал и там увидел толстого человека, который ранее говорил с Гордоном. Толстяк стоял поодаль от играющих, просматривая свой бумажник. Заметив Давенанта, он сделал движение, пытаясь удалиться, но Давенант уже улыбался ему.
   - Ах да! - сказал толстяк. - Так как? Гордон обогатил вас?
   - Я его ищу, - сказал Давенант, - я был везде, у всех столов. Вы его видели?
   - Обождите одну минуту, - заявил толстяк, - должно быть, он мечет банк. Я его сейчас приведу.
   Он быстро ушел, а Давенант остался стоять и стоял, пока ему на ухо не крикнула догадка: "Это мошенники". Увидев служащего, Давенант рассказал ему о Гордоне и попросил указать, где сидит смуглый молодой человек.
   К ним подошел другой служащий.
   - Так это, верно, Гутман-Стригун, - сказал он, разузнав от Тиррея внешность вора. - Опять та же история! Кто его пропустил? Был приказ не впускать ни Гутмана, ни Пол-Свиста.
   Первый служащий развел руками.
   - Черт его знает, - сказал он. - Я только что сменил Вентура. Хотите пройти в дирекцию?
   - А что? - спросил Давенант, понимая теперь происшествие, но обманывая себя. - Разве Гордон там?
   - Вас обобрали, - сказал второй служащий, - но вы можете подать жалобу.
   - Нет, не стоит.
   - Пожалуй, что не стоит. Все равно деньги ваши пропали.
   - Да, я вижу теперь.
   Давенант повернулся и вышел из клуба. Не торопясь, он пришел домой, равнодушный уже к мнению о себе хозяйки, видевшей, открывая дверь, его старый костюм, изнуренное лицо и, конечно, уже заметившей опустошенный шкаф.
   - Завтра я перееду, - сказал Тиррей старухе, когда вошел.
   - Пожалуйста, - насмешливо ответила Губерман, - вам будет лучше, уверяю вас, эта комната для вас велика, да и дорога, пожалуй.
   - Хорошо. А вы вернете мне деньги. Я прожил всего неделю.
   - Кто мне платил, тому и верну. Но только еще вопрос, как быть с моим мужем. Карл болен от ваших родственников. Он боится, что нас ограбят. Так вот, суд еще может признать, что вы обязаны потратиться на леченье, на докторов.
   Давенант не ответил. Он прошел в комнату и лег, не зажигая огня, на кровать. Его мысли были подобны болезненным опухолям. Некоторые представления заставляли его страдать так сильно, что он приподнимался, спрашивая тьму: "Что же это такое? Почему?"
   Его холодный обед стоял на столе. Незадолго перед рассветом Давенант съел остывшее кушанье и лег снова. Теперь начал набегать сон, но малейшее движение мысли отгоняло его. Давенант часто поднимался и пил воду; наконец он уснул и очнулся в одиннадцать утра.
   Не зная, что с ним произойдет, он на всякий случай достал из ящика письменного стола серебряного оленя и спрятал его во внутренний карман пиджака, затем оставил квартиру и разыскал аптеку, где был телефон-автомат.
   Отсюда, намереваясь предупредить Футроза, Давенант вызвал его номер по книге абонентов. За то время, что станция соединяла его с обитателями красно-желтой гостиной, Давенант немного отдохнул душой - опять он касался вырванного из его жизни прекрасного дома. Услышав голос, отвечающий ему, Давенант весь потянулся к аппарату и начал улыбаться, но с ним говорила Урания Тальберг.
   Она не дала ему ничего сказать. Узнав от него, кто с ней говорит, гувернантка сказала:
   - Как дико с вашей стороны! Ради чего вы прислали этого человека? Он сказал, что он ваш отец и что вы прислали его. Кто он такой?
   - Я никого не посылал, - ответил Давенант, побледнев от стыда. - Ради бога... Я хочу объяснить ... Хочу сказать всем... Господин Футроз...
   - Господин Футроз и девочки уехали в Лисе сегодня с восьмичасовым поездом. Они вернутся через три дня.
   - Уехали?
   - Да. На спектакли Клаверинга и Меран. До свидания.
   Телефон молчал. Давенант вышел из аптеки. На ее двери висела афиша, теперь он видел ее. Она была ему нужна, и он прочел ее с начала до конца, а затем отправился к Галерану. Это была его последняя попытка найти защиту.
  

Глава VII

  
   Афиши о гастролях в Лиссе знаменитых актеров Леона Клаверинга и Леонкаллы Меран были расклеены по городу. Тем более обеспечен был им успех у состоятельного населения, что театр Покета еще только заканчивался постройкой. Объявленные три выступления гастролеров: "Кин", "Гугеноты" и "Сон в летнюю ночь" - следовали одно за другим 3-го, 4-го и 5-го августа. Давенант должен был попасть в Лисе сегодня же к вееру или к вечеру следующего дня. В первом случае он мог мчаться на автомобиле, которым не обладал, во втором - сесть в утренний поезд. Лишь утром отходил поезд на Лисе, а на билет у него не было денег. Не видя другого выхода, он бросился к Галерану и узнал от жильцов, что Галерана все еще нет дома. "С ним иногда это бывает, - объяснил Давенанту Симпсон. - Бывало, что он и по семь дней отсутствовал, так что, если вам очень необходимо его разыскать, ступайте в ресторанчик Кишлота, на Пыльную улицу, туда Галеран заходит, там его знают". Не дослушав, Давенант оставил Симпсона так поспешно, что тот не успел выпросить у него взаймы мелочи. С горечью подумал Давенант о Кишлоте, идти к которому обобранным и отверженным не мог бы даже под угрозой смерти. Между тем не увидеть в последний раз людей, сделавших для него так много, он тоже не мог. Мысль встретить их у театра, представляя их изумление, которое скажет им все об его преданности и привязанности к ним, - взволнует, быть может, и заставит крепко, в знак вечной, пламенной дружбы, сжать его руку - приняла болезненные размеры; вне этого не существовало для него ничего, и, если бы его теперь заперли или связали, он неизбежно и опасно заболел бы. Это был крик погибающего, последняя надежда спастись, за которой, если она не сбылась, наступает худшее смерти успокоение.
   "Вот они вернутся, - соображал Давенант. - Когда гнусный отец мой явится к ним, все станет понятно. Но будет поздно уже. Они поймут, ради чего я скрываюсь и ухожу навсегда, чтобы даже тени сомнения не было у них на мой счет. Каким был, таким и ушел".
   С самого утра Давенант не был дома и ничего не ел; совсем не желая есть, он все-таки купил хлеб, чтобы не ослабеть, но есть не мог; завернув хлеб в газету, он вышел на шоссе, по которому должен был пройти сто семьдесят миль. Его не удивляло ни расстояние, ни очевидная невозможность одолеть к сроку такой огромный конец. Он знал, что должен быть у театра в Лиссе не позже восьми часов вечера 5 августа. Как ухитряются ездить в вагоне без билета, он не имел о том ни малейшего представления. Во всяком случае для него было это непосильной задачей. Он прошел милю-другую, все еще держа хлеб под мышкой нетронутым. Иногда, завидя нагоняющий его автомобиль, Давенант останавливался и поднимал руку. Вглядевшись, шофер сплевывал или презрительно кривил лицо, проезжие оглядывались на бледного путника с недоумением, иногда насмешливо махая рукой, думали, что он пьян, и действительно, никак нельзя было уразуметь по его виду, что хочет сказать этот странный юноша с широко раскрытыми глазами. В течение часа мелькнуло в его сознании восемь автомобилей. Потерпев неудачу с одним, он молча поднимал руку навстречу другому, третьему и так далее, иногда говоря: "Стойте. Прошу вас, посадите меня". На слове "прошу" машина пылила уже так далеко впереди, что она как бы и не проезжала мимо него.
   Солнце закатывалось, и некоторое время дорога была пуста. Услышав очередной шум позади себя, говорящий о спасительной быстроте, мало сознавая, что делает, и рискуя быть изуродованным или даже убитым, Давенант встал на середине дороги, лицом к машине, и поднял руку. Он не дрогнул, не сдвинулся на дюйм, когда автомобиль остановился против его груди. Он не слышал низменной брани оторопевшего шофера и подошел к дверце экипажа, смотря прямо в лицо трех подвыпивших мужчин, которые разинули рты. Их вопросы и крики Давенант слышал, но не понимал.
   - Одного прошу, - сказал он толстому человеку в парусиновом пальто и кожаной фуражке. - Ради вашей матери, невесты, жены или детей ваших, возьмите меня с собой в Лисе. Если вы этого не сделаете, я умру. Я должен быть завтра к восьми часам там, куда вы едете, в Лиссе. Без этого я не могу жить.
   Он говорил тихо, задыхаясь, и так ясно выразил свое состояние, что пассажиры автомобиля в нерешительности переглянулись.
   - С парнем что-то случилось, - сказал худой человек с помятым лицом. - Его всего дергает. Эй, юноша, зачем тебе в Лисе?
   - Почему ты знаешь, куда мы едем? - спросил третий, черноусый и краснощекий хозяин автомобиля.
   - Разве вы едете не в Лисе?
   - Да, мы едем в Лисе, - закричал толстяк, - но ведь по топоту наших копыт этого не узнать. Эванс, посадим его?! Что это у тебя под мышкой? Не бомба?
   - Это хлеб.
   - А почему ты не сел в поезд? - спросил черноусый человек.
   Давенант молчал.
   - Я не мог достать денег, - объяснил он, поняв наконец смысл вопроса.
   - Пусть сядет с Вальтером, - решил хозяин экипажа, вспомнив, на счастье Давенанта, собственные свои скитания раннего возраста. - Садись к шоферу, парень.
   Давенант так обрадовался, ч

Другие авторы
  • Горохов Прохор Григорьевич
  • Ратгауз Даниил Максимович
  • Ларенко П. Н.
  • Клейст Генрих Фон
  • Андреев Александр Николаевич
  • По Эдгар Аллан
  • Тенишева Мария Клавдиевна
  • Григорович Василий Иванович
  • Дойль Артур Конан
  • Габбе Петр Андреевич
  • Другие произведения
  • Блок Александр Александрович - ''Дон Карлос''
  • Иловайский Дмитрий Иванович - История Рязанского княжества
  • Сумароков Александр Петрович - Опекун
  • Леонтьев Константин Николаевич - Письма отшельника
  • Вонлярлярский Василий Александрович - В. А, Вонлярлярский: биографическая справка
  • Короленко Владимир Галактионович - Д. П. Святополк-Мирский. Короленко
  • Холодковский Николай Александрович - Карл Бэр. Его жизнь и научная деятельность
  • Спейт Томас Уилкинсон - Мое matineé (Мое утро)
  • Арватов Борис Игнатьевич - Ионас Кон. Общая эстетика. Гос. Изд. Москва 1921.
  • Черный Саша - Сонеты
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 235 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа