Главная » Книги

Толстой Алексей Николаевич - Похождения Невзорова, или Ибикус

Толстой Алексей Николаевич - Похождения Невзорова, или Ибикус


1 2 3 4 5 6

a name=0>

Алексей Толстой. Похождения Невзорова, или Ибикус

  ------------------------------------
  Авт.сб. "Эмигранты". М., "Правда", 1982.
  OCR & spellcheck by HarryFan, 2 July 2001
  ------------------------------------

    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

  Давным-давно, еще накануне Великой войны, Семен Иванович Невзоров, сидя как-то с приятелем в трактире "Северный полюс", рассказал историю:
  - Шел я к тетеньке на Петровский остров в совершенно трезвом виде, заметьте. Не доходя до моста, слышу - стучат кузнецы. Гляжу - табор. Сидят цыгане, бородатые, страшные, куют котлы. Цыганята бегают, грязные - смотреть страшно. Взять такого цыганенка, помыть его мылом, и он тут асе помирает, не может вытерпеть чистоты.
  Подходит ко мне старая, жирная цыганка: "Дай, погадаю, богатый будешь, - и - хвать за руку: - Положи золото на ладонь".
  В совершенно трезвом виде вынимаю из кошелечка пятирублевый золотой, кладу себе на ладонь, и он тут же пропал, как его и не было. Я - цыганке: "Сейчас позову городового, отдай деньги", Она, проклятая, тащит меня за шиворот, и я иду в гипнотизме, воли моей нет, хотя и в трезвом виде. "Баринок, баринок, - она говорит, - не серчай, а то вот что тебе станет, - и указательными пальцами показывает мне отвратительные крючки. - А добрый будешь, золотой будешь - всегда будет так", - задирает юбку и моей рукой гладит себя по паскудной ляжке, вытаскивает груди, скрипит клыками.
  Я заробел, - и денег жалко, и крючков ее боюся, не ухожу. И цыганка мне нагадала, что ждет меня судьба, полная разнообразных приключений, буду знаменит и богат. Этому предсказанию верю, - время мое придет, не смейтесь.
  Приятели Семена Ивановича ржали, крутили головами. Действительно: кого, кого - только не Семена Ивановича ждет слава и богатство. "Хо-хо! Разнообразные приключения! Выпьем. Человек, еще графинчик и полпорции шнельклопса, да побольше хрену".
  Семен Иванович, - нужно предварить читателя, - служил в транспортной конторе. Рост средний, лицо миловидное, грудь узкая, лобик наморщенный. Носит длинные волосы и часто встряхивает ими. Ни блондин, ни шатен, а так - со второго двора, с Мещанской улицы.
  - А я верю, что меня ждет необыкновенная судьба, - повторял Семен Иванович и хохотал вслед за другими. Ему сыпали перец в водку. "Хо-хо, необыкновенная судьба! Ну и дурак же ты, Семен Невзоров, - сил нет..."
  Дни шли за днями. На Мещанской улице моросил дождь, расстилался туман. Пахло на лестницах постными пирогами. Желтые стены второго двора стояли, как и сейчас стоят.
  Семен Иванович служил без прогулов, добросовестно, как природный петербуржец. В субботние дни посещал трактир. Носил каракулевую шапку и пальто с каракулевым воротником. На улице его часто смешивали с кем-нибудь другим, и в этих случаях он предупредительно заявлял:
  - Виноват, вы обмишурились, я - Невзоров.
  По вечерам иногда к Семену Ивановичу приходила любовница, по прозванию Кнопка. После баловства она обыкновенно спорила, обижалась, шуршала, чтобы он на ней женился. Жить бы ему да жить: шесть дней будней, седьмой - праздничек. Протекло бы годов, сколько положено, опустевшую его комнату, с круглой печкой, с железной кроватью, с комодиком, на котором тикал будильник, занял бы другой жилец. И снова помчались бы года над вторым двором.
  Так нет же, - судьба именно такому человеку готовила беспокойный и странный жребий. Недаром же Семен Иванович заплатил за гаданье маленький золотой. В цыганкины слова он верил, хотя правду надо сказать, - пальцем не пошевелил, чтобы изменить течение жизни.
  Однажды он купил на Аничковом мосту у мальчишки за пятак "полную колоду гадальных карт девицы Ленорман, предсказавшей судьбу Наполеона". Дома, после вечернего чая, разложил карты, и вышла глупость: "Символ смерти, или говорящий череп Ибикус". Семен Иванович пожалел о затраченном пятаке, запер колоду в комод. Но, бывало, выпьет с приятелями, и открывается ему в трактирном чаду какая-то перспектива.
  Эти предчувствия, а может быть какие-нибудь природные свойства, а может быть самый климат - туманный, петербургский, раздражающий воображение, - привели Семена Ивановича к одной слабости: читать в газетах про аристократов.
  Бывало, купит "Петербургскую газету" и прочтет от доски до доски описание балов, раутов и благотворительных базаров. "У графа такого-то на чашке чая парми присутствующих: княгиня Белосельская-Белозерская, графиня Бобринская, князь и княгиня Лобановы-Ростовские, светлейший князь Салтыков, князь Юсупов, граф Сумароков-Эльстон..."
  Графини представлялись ему с черными бровями, среднего роста, в кружевных платьях. Княгини - длинные, блондинки, в платьях электрик. Баронессы рыжеватые и в теле. Граф - непременно с орлиными глазами. Князь - помягче, с бородкой. Светлейшие - как бы мало доступные созерцанию.
  Так Семен Иванович сиживал у окошка; на втором дворе капало; туман застилал крыши... А на зеркальных паркетах звенели шпоры, шуршали шлейфы. Разговоры вполголоса... Духи, ароматы... Происходил файф-о-клок. Лакеи вносят торты разных видов, сахарные печенья, вазы с вареньем. Ни графини, ни княгини даже не притрагиваются к еде. Разве какая высунет из кружев пальчики, отщипнет крошку. Только ножками перебирают на скамеечках.
  В сумерки приходила Кнопка. Носик торчком, и тот весь заплаканный, - просит, чтобы женился. Семен Иванович встряхивал волосами, отвечал неопределенно.
  Многие события, большие дела произошли с той поры: заехали в пропасть, перевернулись кверху колесами, - война. Но Семена Ивановича эти дела мало коснулись. По причине слабости груди его на фронт не взяли. Один год проходил он в защитной форме, а потом опять надел пиджачок. "Северный полюс" закрылся.
  Жить стало скучнее. Спиртные напитки запретили. Познакомишься с приятным человеком, - хвать-похвать, он уже на фронте, он уже убит. Никакой ни у кого прочности. Кнопку увез на фронт драгунский полк, проходивший через Петроград. Все семь дней теперь стали буднями.
  Попались Семену Ивановичу как-то, при разборке комода, гадательные карты девицы Ленорман. Усмехнулся, раскинул. И опять вышел череп Ибикус. Что бы это обстоятельство могло значить?
  Одно время Ибикус привязался по ночам сниться: огромный, сухой, стоял в углу, скалил зубы. Нападала тоска во сне. А наутро противно было думать, что опять он приснится. Семен Иванович раздобыл бутылку ханжи, очищенной нашатырем. Выпил, одиноко сидя у мокрого окошка в сумерках, и будто бы снова померещилось ему какое-то счастье... Но защемило сердце. Нет. Обманула цыганка.
  И вдруг стукнула судьба.
  Семен Иванович кушал утренний кофе из желудей, без сахару, с кусочком мякинного хлеба. За окном февральский туман моросил несказанной гнилью.
  Вдруг - дзынь! Резко звякнуло оконное стекло и сейчас же - дзынь! - зазвенело, посыпалось зеркальце, висевшее сбоку постели.
  Семен Иванович подавился куском, ухватился за стол, выкатил глаза. Внутреннее оконное стекло треснуло мысом, в наружном была круглая дырочка от пули. Из прокисшего тумана булькали выстрелы.
  Семен Иванович, наконец, осмелился выйти на двор. У ворот стояла куча людей. Женщина в ситцевом платье громко плакала. Ее обступили, слушали. Дворник объяснил:
  - Испугалась. Два раза по ней стреляли.
  Чей-то бойкий голос проговорил:
  - На Невском страшный бой, горы трупов.
  Женщина ударилась плакать громче. Опять сказал бойкий голос:
  - Так и следует. Давно бы этого царя по шапке. Вампир.
  И пошли разговоры у стоящих под воротами - про войну, про измену, про сахар, про хлеб с навозом. У Семена Ивановича дрожали руки, подгибались колени. Он пошел в дворницкую и сел у горячей печки.
  Напротив на лавке сидела дворничихина дочка в платке и валенках. Как только Семен Иванович пошевелится, девочка принималась шептать: "Боюсь, боюсь". Он рассердился и опять вышел на двор. В это время послышался крик. Посредине двора какой-то бритый, плотный человек с крашеными баками кричал удушенным голосом:
  - На Екатерингофском канале лавошники околодошного жарят заживо.
  Это было до того страшно, что из подъездов раздались женские взвизги. Под воротами замахали руками. Человек с баками скрылся. А из тумана бухало, хлопало, тактактакало.
  Семен Иванович вернулся домой и сел на стул. Наступал конец света. Шатался имперский столп. Страшное слово - Революция - взъерошенной птицей летало по улицам и дворам. Вот, это оно опять поднимало крик под воротами. Оно, не угомонясь, гулко стукало из тумана.
  Мрачно было на душе у Семена Ивановича. Иногда он вставал, хрустел пальцами и опять садился. В наружную оконную дырочку свистал ветер, насвистывал: "Я тебе надую, надую пустоту, выдую тебя из жилища".
  В глухие сумерки кто-то стал трогать ручку входной двери. Коротко позвонили. Семен Иванович, ужаснувшись, отворил парадное. Перед ним, освещенная из прихожей, стояла женщина удивительной красоты - темноглазая, бледная, в шелковой шубке, в белом оренбургском платке. Она сейчас же проскользнула в дверь и прошептала поспешно:
  - Затворите... На крючок...
  На лестнице послышались шаги, грубые голоса. Навалились снаружи, бухнули кулаком в дверь. "Брось, идем..." - "Здесь она". - "Брось, идем, ну ее к черту..." - "Ну, так она на другой лестнице..." - "Брось, идем..." Шаги застучали вниз, голоса затихли.
  Незнакомка стояла лицом к стене, в углу. Когда все затихло, она схватила Семена Ивановича за руку, глаза ее с каким-то сумасшедшим юмором приблизились:
  - Я останусь... Не прогоните?
  - Помилуйте. Прошу.
  Она быстро прошла в комнату, села на кровать.
  - Какой ужас! - сказала она и стащила с головы платок. - Не расспрашивайте меня ни о чем. Обещайте. Ну?
  Семен Иванович растерянно обещал не расспрашивать. Она опять уставилась на него, - глаза черные, с припухшими веками, с азиатчинкой:
  - На краю гибели, понимаете? Два раза вырвалась. Какие негодяи! Куда теперь денусь? Я домой не вернусь. Боже, какой мрак!
  Она затопала ногами и упала в подушку. Семен Иванович проговорил несколько ободрительных слов. Она выпрямилась, сунула руки между колен:
  - Вы кто такой? (Он вкратце объяснил.) Я останусь на всю ночь. Вы, может быть, думаете - меня можно на улицу выкинуть? Я не кошка.
  - Простите, сударыня, я по обхождению, по одеже вижу, что вы аристократка.
  - Вы так думаете? Может статься. А вы не нахальный. Это хорошо. Странно - почему я к вам забежала. Бегу по двору без памяти, - гляжу - окошко светится. Умираю, устала.
  Семен Иванович постелил гостье на диване. Предложил было чаю. Она мотнула головой так, что разлетелись каштановые волосы. Он понес свой матрац на кухню. Незнакомка крикнула:
  - Ни за что! Боюсь. Ложитесь здесь же. С ума сойду, несите назад тюфяк.
  Семен Иванович погасил свет. Лег и слышал, как на диване - ррррр - разлетелись кнопки платья, упали туфельки. В комнате запахло духами. У него побежали мурашки по спинному хребту, кровь стала приливать и отливать, как в океане. Гостья ворочалась под шелковой шубой.
  - Мученье, зажгите свет. Холодно. (Семен Иванович включил одинокую лампочку под потолком.) Небось лежите и черт знает что думаете. - Она проворно повернулась лицом в подушку. - Одна только революция меня сюда и загнала... Не очень-то гордитесь. Потушите свет.
  Семен Иванович растерялся. Не осмелился снять даже башмаков. Но лег, и опять - мурашки, и кровь то обожжет, то дернет морозом.
  - Да не слышите разве, я плачу? Бесчувственный, - проговорила гостья в подушку, - у другого бы сердце разорвалось в клочки - глядеть на такую трагедию. Зажгите свет.
  Он опять включил лампочку и увидел на диване на подушке рассыпанные волосы и из-под черно-бурого меха - голое плечо. Стиснул зубы. Лег. Тонким голосом незнакомка начала плакать, опять-таки в подушку.
  - Сударыня, разрешите - чаю вскипячу.
  - Ножки, ножки замерзли, - комариным голосом проплакала она, - вовек теперь не успокоюсь. В двадцать два года на улицу выгнали. По чужим людям. Свет потушитееее.
  Семен Иванович схватил свое одеяло и прикрыл ей ноги и, прикрыв, так и остался на диване. Она перестала плакать. Разъятые ноздри его чувствовали теплоту, идущую из-под шубки. Но он робел ужасно, не зная, как обходиться с аристократками. За спиной, в углу, в темноте, - он не видел, но почувствовал это, - возник и стоял голый череп Ибикус.
  - Завтра, наверно, буду лежать, раскинув рученьки на снегу, - ужасно жалобно проговорила гостья, - а тут еще царство погибает.
  - Я всей душой готов утешить. Если не зябко - разрешите, ручку поцелую.
  - Чересчур смело.
  Она повернулась на спину. Смеющимся пятном белело ее лицо в темноте. Семен Иванович подсел ближе и вдруг рискнул - стал целовать это лицо.
  Утром незнакомка убежала, даже не поблагодарила. Тщетно Семен Иванович поджидал ее возвращения - неделю, другую, месяц. В комоде, вместе с картами девицы Ленорман, лежала часть туалета, забытая чудесной гостьей. Часто теперь по ночам Семен Иванович метался в постели, приподнимаясь - дико глядел на пустой диван. Ему представлялось, что в ту ночь, под свист ветра в оконную дырочку, он рискнул - прыгнул в дикую пустоту. Порвались связи его со вторым двором, с плаксивым окошком, с коробкой с табаком и гильзами на подоконнике.
  В свободное от службы время он теперь бродил по улицам, тоже диким и встревоженным. Город шумел невиданной жизнью. Собирались толпы, говорили от утра до поздней ночи. Флаги, знамена, лозунги, взбесившиеся мотоциклетки. На перекрестке, где стаивал грузный, с подусниками, пристав, - болтался теперь студент в кривом пенсне, бандиты и жулики просто подходили к нему прикурить. На бульварах пудами грызли семечки. Мужики в шинелях влезали на памятники, били себя в грудь: "За что мы кровь проливаем?" На балконе дворца играл талией временный правитель в черных перчатках.
  Семен Иванович с тоненькой усмешечкой ходил, прислушивался, приглядывался. Великие князья, солдаты, жулики, хорошенькие барышни, генералы, бумажные деньги, короны, - все это плыло, крутилось, не задерживаясь, как в половодье.
  "Тут-то и ловить счастье, - раздумывал Семен Иванович и кусал ноготь, - голыми руками, за бесценок - бери любое. Не плошать, не дремать".
  Продутый насквозь весенним ветром, голодный, жилистый, двуличный - толкался он по городу, испытывал расширенным сердцем восторг несказанных возможностей.
  Сутулый господин в бархатном картузе был прижат к стене троими в солдатских шинелях. Они кричали:
  - У меня вшей - тысячи под рубашкой, я понимаю - как воевать!
  - Кровь мою пьете, гражданин, это вы должны почувствовать, если вы не бессовестный!
  - Землица-то, землица - чья она? - кричал третий.
  Господин таращил глаза. Длинный, извилистый рот его посинел. Семен Иванович, подойдя на этот крик, сказал твердо:
  - Видите, граждане, он ни жида по-русски не понимает, а привязались.
  Солдаты плюнули, ушли спорить в другое место. Господин в бархатном картузе (действительно на плохом русском языке) поблагодарил Семена Ивановича. Они пошли по Невскому, разговорились. Господин оказался антикваром, приезжим, город знал плохо. И тут-то Семен Иванович заговорил, прорвало его потоком:
  - Пойдите на Сергиевскую, Гагаринскую, на Моховую, вот где найдете мебель, бронзу, кружева... Столовое серебро десятками пудов выносят на файф-о-клоках. А посмотрели бы вы на туалеты. Сказка! Бывало, стоишь с чашкой кофею около баронессы, княгини, - дух захватит. Клянусь богом - видать, как у нее сердце просвечивает сквозь кожу. С ума сойти! Одни глаза видны, а кругом страусовые перья. Я не кавалергард - камер-юнкер, но роптать нечего - пользовался у аристократок успехом. Бывало, прямо со службы, не поевши, бежишь на чашку чая. Вот еще недавно одна прибегала ночью, оставила на память - и смех и грех - часть туалета из стариннейших кружевцев. Цены нет. А теперь - усадьбы у них пожгли, есть нечего. Если взяться умеючи, - вагонами можно вывозить обстановки.
  Господин в бархатном картузе крайне заинтересовался сообщениями Семена Ивановича и просил его заглядывать в антикварную лавку.
  Чего только не было в антикварной лавке! Павловские черные диваны с золотыми лебедиными шеями. Екатерининские пышные портреты. Александровское красное дерево с восхитительными пропорциями, в которых наполеоновская классика преодолена российским уютом наполненных горниц. Здесь была краса русского столярного искусства - карельская береза, согнутые коробом кресла, диваны корытами, низенькие бюро с потайными ящиками.
  Господин в бархатном картузе показывал Семену Ивановичу лавку, любовно притрагивался к пыльным полированным плоскостям, мудрено вытягивал извилистые губы. Полизав пыльный палец, говорил:
  - Это искусство умерло, этого уже не делают на всем свете. Этот лес сушился по сотне лет. Вот - кресло. Можете полировку ошпарить кипятком. Полировано тонко, как зеркало. А вы чувствуете выгиб спинки? А эта парча? Мастер ткал в сутки только одну десятую дюйма. Вы, русские, никогда не умели ценить вашу мебель. Между тем в России были высокие художники-столяры. Русский столяр чувствовал человеческое тело, когда он выгибал спинку у кресла. Он умел разговаривать с деревом. Надо понимать, любить, уважать человеческий зад, чтобы сделать хорошее кресло.
  Между разговором антиквар предложил Семену Ивановичу комиссионные в случае нахождения им добрых вещей. Семен Иванович стал часто заходить в лавку, исполнял кое-какие поручения. Но серьезно заняться делом мешало ему ужасное возбуждение всех мыслей. Над городом плыли весенние дни. Все бродило. Мимо, близко, у самого рта, скользили такие соблазны, что кружилась голова у Семена Ивановича, захватывало дух: а упущу, а прозеваю, а прогляжу счастье?
  Однажды он застал антиквара, низко нагнувшегося над какой-то вещицей, и около - седую, высокую даму с горьким лицом. Антиквар выделывал сложные гримасы губами.
  - Ах, вы ждете денег, - сказал он рассеянно и стал шарить рукой сбоку карельского бюро.
  Семен Иванович отчетливо видел его пыльные, слабые пальцы, - средним он надавил на незаметную щеколдочку, крышка отскочила, рука антиквара влезла в ящичек и вытащила оттуда пачку кредитных билетов. Семен Иванович только тогда перевел дыхание.
  Его мысли в этот день получили иное несколько направление: появилась ясность, ближайшая цель - достать несколько сот тысяч рублей, бросить службу и уехать из Петрограда. Довольно войны, революции! Жить, жить! Он ясно видел себя в сереньком костюме с иголочки, на руке - трость с серебряным крючком, он подходит к чистильщику сапог и ставит ногу на ящичек, сверкающий южным солнцем. Гуляют роскошные женщины. Так бы и зарыться в эту толпу. И всюду - окорока, колбасы, белые калачи, бутылки со спиртом.
  До поздней ночи Семен Иванович бродил по улицам. В весеннем небе слышались гудки паровозов. Это прибывали истерзанные поезда со скупым хлебом, с обезумевшими людьми в солдатских шинелях, прожженных и простреленных. Паровозы кричали в звездное небо: "Умираааааем". Семен Иванович, насквозь пронизанный этими звуками, ночной свежестью, голодный и легкий, повторял про себя: "Первое - достать деньги, первое - деньги".
  Незаметно для себя он очутился близ знакомой антикварной лавки. Стал, усмехнулся, покачал головой: "С бухты-барахты - нельзя. Придется обдумать". Улица была пуста, освещена только серебристым светом ночи. Семен Иванович вгляделся, подошел к лавке; странно - дверь оказалась приоткрытой, внутри - свет. Он проскользнул в дверную щель, поднялся на четыре ступеньки и негромко вскрикнул.
  Бюро, диваны, кресла, вазы, - все это было опрокинуто, торчало кверху ножками, валялось в обломках, на полу разбросаны бумаги, осколки фарфора. Здесь боролись и грабили. Семен Иванович выскочил на улицу. Перевел дух. Свежесть вернула ему спокойствие. Он оглянулся по сторонам, опять вошел в лавку и, притворив за собой входную железную дверь, заложил ее на щеколду.
  Осторожно отодвигая поваленную мебель, он стал пробираться к стене, где стояло карельское бюро. Вдруг ужасно, на весь магазин, что-то застонало, и сейчас же Семен Иванович наступил на мягкое. Он отскочил, закусил ногти. Из-под опрокинутого дивана торчали ноги в калошах, в клетчатых, знакомых брюках. Антиквар опять затянул "ооооо" под диваном. Семен Иванович схватил ковер, бросил его поверх дивана, повалил туда же книжный шкаф. Кинулся к бюро. Нажал щеколду. Крышка отскочила. В глубине потайного ящика он нащупал толстые пачки денег.
  Шесть недель Семен Иванович скрывал деньги, то в печной трубе, то опускал их на веревке в вентилятор. Страшно бывало по ночам: вдруг - обыск. Боязно и днем, на службе: вдруг на квартиру налет? (Из предусмотрительности он все еще посещал транспортную контору.) Но все обошлось благополучно и как нельзя лучше. Утром, зажигая примус, Семен Иванович вдруг рассмеялся: "Какая чепуха, - Александровскую колонну унести, и то никто не заметит". Он занавесил окно, вытащил из вентилятора деньги и стал считать.
  Чем дальше он считал - тем сильнее дрожали пальцы. Крупными купюрами временного правительства было триста восемьдесят тысяч рублей да мелочью тысяч на десять. Семен Иванович встал со стула и, как был, в тиковых подштанниках и носках - принялся скакать по комнате. Зубы были стиснуты, ногти впились в мякоть рук.
  Весь этот день Семен Иванович провел на Невском - купил пиджачный костюм, пальто, котелок и желтые башмаки. Приобрел в табачном магазине янтарный мундштук и коробку гаванских сигар - "боливаро". Купил две перемены шелкового белья, бритву "Жилет" и тросточку. В сумерки привез на извозчике все это домой, разложил на кровати, на стульях и любовался, трогал. Затем считал деньги. Подперев голову, устремив глаза на вещи, долго сидел у стола. Примерил новую шляпу, попробовал улыбнуться самому себе в зеркальце, но губы засмякли бледными полосками. Долго стоял у комода, слушая, как трепещет возбужденное сердце. Снял новую шляпу и надел старую, надел старое пальто. Поехал на Невский. Здесь он стал ходить жилистыми, мелкими шажками, заглядывая осторожно и недоверчиво под шляпки проституток. Задерживался на перекрестке, расспрашивал девушек - где живет, здорова ли, не хипесница ли?
  А рассвет розовато-молочным заревом уже трогал купол собора, яснее проступали бумажки на тротуарах, - миллионы выборных бюллетеней, летучек, обрывков афиш, - остатки шумного дня. Ноги едва держали Семена Ивановича. Невский опустел. Лишь на дряхлой лошаденке, на подпрыгивающей пролетке тащился, свесив голову, пьяный актер с судорожно зажатыми в кулаке гвоздиками.
  "И это - жизнь, - раздумывал Семен Иванович, - бумажки, митинги, толкотня, наглое простонародье в грязных шинелях... Сумасшедший дом. Надо уезжать. Ничего здесь не выйдет, кроме пошлости".
  На следующий день Семен Иванович сказал дворнику, что по делам службы уезжает надолго, и с курьерским поездом действительно выехал в Москву. Он расположился в международном вагоне, один в бархатном купе, где был отдельный умывальник и даже ночной горшок в виде соусника. Поскрипывали ремни, горело электричество, сверкали медные уголочки. Семен Иванович испытывал острое наслаждение.
  Семен Иванович гулял теперь по Тверской. Здесь было потише, чем в Петербурге, но - все та же, непонятная ему, отвлеченность и скука. Вместо вещественных развлечений - газеты, афиши, бюллетени, споры. Он часто заходил в кафе "Бом" на Тверской, где сиживали писатели, художники и уличные девчонки. Все кафе "Бом" стояло за продолжение войны с немцами. Удивительное дело, - видимо, у этих людей ни гроша не было за душой: с утра забирались на диваны и прели, курили, мололи языками! "Хорошо бы, - думал Семен Иванович, сидя в сторонке перед вазой с пирожными, - нанять огромный кабинет в ресторане, пригласить эту компанию, напоить. Шум, хохот. Девочки разденутся. Тут и драка, и пляски, и разнообразные развлечения. Эх, скучно живете, господа!"
  Жаль - не удавалось Семену Ивановичу ни с кем познакомиться. Заговаривал несколько раз, но его оглянут, ответят сквозь зубы, отворотятся. Хотя одет он был чисто, но язык - как мороженый, манеры обывательские, мелкие. Он чувствовал - необходимо шагнуть еще на одну ступень.
  Особенно понравилась ему в кафе девица в черном шелковом платье с открытыми рукавами. С ней всегда сидел отвратительный субъект с бабьим лицом, нечесаный, грязный, курил трубку. Девица засаживалась в угол дивана. Руки голые, слабые, запачкает их об стол, помуслит платочек и вытирает локоть. Сидит, согнувшись, курит лениво. Веки полузакрыты, бледная, под глазами тени. Ее спросят, - не оборачиваясь, усмехнется еще ленивее припухшим красивым ртом. Стриженая, темноволосая. Но как с ней познакомиться?
  Тогда Семен Иванович решился, наконец, на давно уже им обдуманное. Рядом с кафе "Бом" в скоропечатне заказал он себе визитные карточки, небольшого размера, под мрамор: "Симеон Иоаннович граф Невзоров". В скоропечатне приняли заказ, даже не удивились.
  Когда он пришел за ними дня через три, и приказчик сказал: "Ваши карточки готовы, граф", когда он прочел напечатанное, - охватила дикая радость, сильнее, чем в купе международного вагона.
  Из скоропечатни граф Невзоров вышел как по воздуху. На углу, оборотясь с козел, задастый лихач прохрипел: "Ваше сясь, я вас ката..." Трудно было смотреть прохожим в глаза, - еще не привык. Граф прошелся по Тверской, завернул в кафе "Бом", сел за свой столик и спросил вазу с пирожными.
  На стене висела афиша. Темноволосая девица с красивыми руками глядела на нее, прищурив подведенные ресницы. Граф надел пенсне и прочел афишу. На ней стояло:
  "Вечер-буф молодецкого разгула Футуротворчества. Выступление четырех гениев. Стихи. Речи. Парадоксы. Открытия. Возможности. Качания. Засада гениев. Ливень идей. Хохот. Рычание. Политика. В заключение - всеобщая вакханалия".
  Здесь же в кафе граф приобрел билет на этот вечер.
  "Вечер-буф" происходил в странном, совершенно черном помещении, разрисованном по стенам красными чертями, - как это понял Семен Иванович, - но это были не православные черти с рогами и коровьим хвостом, а модные, американские. "Здесь и бумажник выдернут - не успеешь моргнуть", - подумал граф Невзоров.
  Неподалеку от него сидела девица с голыми руками, при ней находился кавалер - косматый, с трубкой. Она глядела на освещенную эстраду, куда в это время вышел, руки в карманы, здоровенный человек и, широко разевая рот, начал крыть публику последними словами, - вы и мещане, вы и пузатенькие, жирненькие сволочи, хамы, букашки, таракашки... Граф Невзоров только пожимал плечами. Встретясь глазами с девицей, сказал:
  - Эту словесность каждый день даром слышу.
  Девица подняла темные брови, как оса. Невзоров поклонился и подал ей визитную карточку.
  - Позвольте представиться.
  Она прочла и неожиданно засмеялась. Невзорова ударило в жаркий пот. Но нет, - смех был не зловредный, а скорее заманивающий. Косматый спутник девицы, зажмурившись от табачного дыма, повернулся к Невзорову спиной. Девица спросила:
  - Кто вы такой?
  - Я недавно прибыл в Москву, видите ли, никак не могу привыкнуть к здешнему обществу.
  - Вы не писатель?
  - Нет, видите ли, я просто богатый человек, аристократ.
  Девица опять засмеялась, глядя на графа с большим любопытством. Тогда он попросил разрешения присесть за ее столик и подал лохматому человеку вторую свою карточку. Но лохматый только засопел через трубку, поднялся коряво и ушел, сел где-то в глубине.
  Граф Невзоров спросил крюшону покрепче - то есть из чистого коньяку - и, держа папиросной лорнеточкой папироску, нагнувшись к девице, принялся рассказывать о светской жизни в Петербурге. Девица тихо кисла от смеха. Она чрезвычайно ему нравилась.
  На эстраде какой-то человек лаял стихи непристойного и зловещего содержания. Трое других, за его спиной, подхватывали припев: "Хо-хо, хо-хо! дзым дзам вирли, хо-хо!" Это жеребячье ржание сбивало графа, он встряхивал волосами и подливал коньяку.
  Девицу звали Алла Григорьевна. От коньяку зрачки ее расширились во весь глаз. Красивая рука с папироской побелела. Невзоров бормотал разные любезности, но она уже не смеялась, - уголки губ ее мелко вздрагивали, носик обострился.
  - Едемте ко мне, - неожиданно сказала она. Граф оробел. Но пятиться было поздно. Проходя мимо столика, за которым сидел косматый с трубкой, Алла Григорьевна усмехнулась криво и жалко. Косматый засопел в трубку, отвернулся, подперся. Тогда она стремительно пододвинулась к столику:
  - Это что еще такое? - и ударила кулачком по столу. - Что хочу - то и делаю. Пожалуйста, без надутых физиономий!..
  У косматого задрожал подбородок, он совсем прикрылся рукой, коричневой от табаку.
  - Ненавижу, - прошептала Алла Григорьевна и ноготками взяла Невзорова за рукав.
  Вышли, сели на извозчика. Алла Григорьевна непонятно топорщилась в пролетке, подставляла локти. Вдруг крикнула: "Стой, стой!" - выскочила и забежала в еще открытую аптеку. Он пошел за нею, но она уже сунула что-то в сумочку.
  Граф, весьма всему этому изумляясь, заплатил аптекарю сто двадцать рублей. Поехали на Кисловку.
  Как только вошли в полуосвещенную, очень душную комнату, - граф ухватил Аллу Григорьевну за талию. Но она странно взглянула, отстранилась:
  - Нет, этого совсем не нужно.
  Она слегка толкнула Невзорова на плюшевую оттоманку. В комнате был чудовищный беспорядок, - книжки, платья, белье, склянки от духов, коробочки валялись где придется, кровать смята, большая кукла в грязном платье лежала в умывальнике.
  Алла Григорьевна поставила перед диваном на низеньком столике початую бутылку вина, надкусанное яблоко, положила две зубочистки и, усмехаясь, вынула из сумочки деревянную коробочку с кокаином. Накинув на плечи белую шаль, забралась с ногами в кресло, взглянула в ручное зеркальце и тоже поставила его на столик. Жестом предложила нюхать.
  Опять оробел Семен Иванович. Но она захватила на зубочистку порошку и с наслаждением втянула в одну ноздрю, захватила еще - втянула в другую. С облегчением, глубоко вздохнула, откинулась, полузакрыла глаза:
  - Нюхайте, граф.
  Тогда и он запустил в ноздри две понюшки. Пожевал яблоко. Еще нюхал. Нос стал деревенеть. В голове яснело. Сердце трепетало предвкушением невероятного. Он понюхал еще волшебного порошку.
  - Мы, графы Невзоровы, - начал он металлическим (как ему показалось), удивительной красоты голосом, - мы, графы Невзоровы, видите ли, в близком родстве с царствующей династией. Мы всегда держались в тени. Но теперь в моем лице намерены претендовать на престол. Ничего нет невозможного. Небольшая воинская часть, преданная до последней капли крови, - и переворот готов. Отчетливо вижу: в тронной зале собираются чины и духовенство, меня, конечно, под руки - на трон... Я с трона: "Вот что, генералы, дворяне, купечество, мещанишки и прочая черная косточка, у меня - чтобы никаких революций!.. Бунтовать не дозволяется, поняли, сукины дети?" И пошел, и пошел. Все навзрыд: "Виноваты, больше не допустим". Из залы я, тем же порядком, направляюсь под руки в свою роскошную гостиную. Там графини, княгини, вот по сих пор голые. Каждой - только мигни, сейчас платье долой. Окруженный дамами, сажусь пить чай с ромом. Подают торт, ставят на стол...
  Семен Иванович уже давно глядел на столик перед диваном. Сердце чудовищно билось. На столике стояла человеческая голова. Глаза расширены. На проборе, набекрень - корона. Борода, усы... "Чья это голова, такая знакомая?.. Да это же моя голова!"
  У него по плечам пробежала лихорадка. Уж не Ибикус ли, проклятый, прикинулся его головой?.. Граф захватил еще понюшку. Мысли вспорхнули, стали покидать голову. Рядом в кресле беззвучно смеялась Алла Григорьевна.
  Несколько недель (точно он не запомнил сколько) граф Невзоров провозился с Аллой Григорьевной. Вместе обедали, выпивали, посещали театры, по ночам нанюхивались до одури. Деньги быстро таяли, несмотря на мелочную расчетливость Семена Ивановича. Приходилось дарить любовнице то блузку, то мех, то колечко, а то просто небольшую сумму денег.
  В голове стоял сплошной дурман. Ночью граф Невзоров возносился, говорил, говорил, открывались непомерные перспективы. Наутро Семен Иванович только сморкался, вялый, как червь. "Бросить это надо, погибну", - бормотал он, не в силах вылезти из постели. А кончался день, - неизменно тянуло его к злодейке.
  На одном и том же углу, в продолжение нескольких дней, Семен Иванович встречал молчаливого и неподвижного гражданина. По виду это был еврей, с ярко-рыжей, жесткой, греческой бородой. Он обычно стоял, запрокинув лицо, покрытое крупными веснушками. Глаза - заплаканные, полузакрытые. Рот - резко изогнутый, соприкасающийся посредине, раскрытый в углах. Все лицо напоминало трагическую маску.
  - Опять он стоит, тьфу, - бормотал Невзоров и из суеверия стал переходить на другой тротуар. А человек-маска будто все глядел на галок, растрепанными стаями крутившихся над Москвой.
  Наступили холода. По обледенелой мостовой мело бумажки, пыль, порошу. Шумели на стенах, на воротах мерзлые афиши. Надо было кончать с Москвой, уезжать на юг. Но у Невзорова не хватало сил вырваться из холодноватых, сладких рук Аллы Григорьевны. Он рассказал ей про человека-маску. Неожиданно она ответила:
  - Ну, и пусть, все равно недолго осталось жить.
  В этот вечер она никуда не захотела ехать. На темных улицах было жутко - пусто, раздавались выстрелы. Алла Григорьевна была грустная и ласковая. Играли в шестьдесят шесть. Дома не оказалось ни еды, ни вина, не с чем было выпить чаю. Понюхали кокаинчику.
  В полночь в дверь постучали, голос швейцара пригласил пожаловать на экстренное собрание домового комитета. В квартире помощника присяжного поверенного Человекова собрался весь дом, - встревоженно шумели, рассказывали, будто в городе образовался Комитет Общественного спасения и еще другой - Революционный комитет, что стреляют по всему городу, но кто и в кого - неизвестно. Из накуренной передней истошный голос проговорил: "Господа, в Петербурге второй день резня!" - "Прошу не волновать дам!" - кричал председатель Человеков, стуча карандашом по стеклянному абажуру. Оратор, попросивший слова, с обиженным красным лицом надрывался: "Я бы хотел поставить вопрос о закрытии черного хода в более узкие рамки". Седая возбужденная дама, протискиваясь к столу, сообщала: "Господа, только что мне звонили: Викжель всецело на нашей стороне". - "Не Викжель, а Викжедор [Всероссийский исполнительный комитет железных дорог], и не за нас, а против, не понимаете, а вносите панику", - басили из-за печки. "Господа, - надрывался Человеков, - прошу поставить на голосование вопрос об удалении дам, вносящих панику".
  Наконец постановили: собрать со всех по одному рублю и выдать швейцару, с тем чтобы он в случае нападения бандитов защищал дом до последней крайности. Глубокой ночью дом угомонился.
  На следующий день Семен Иванович собрался было идти к себе на Тверскую, но в подъезде две непроспавшиеся дамы и старичок с двустольным ружьем сказали:
  - Если дорожите жизнью, - советуем не выходить.
  Пришлось скучать в комнате у Аллы Григорьевны. Граф сел у окошка. На улице, в мерзлом тумане, проехал грузовик с вооруженными людьми. Изредка стреляли пушки: ух - ах, - и каждый раз взлетали стаи галок. Невзоров был сердит и неразговорчив. Алла Григорьевна валялась в смятой постели, прикрытая до носа одеялом.
  Папиросы все вышли. Печка в комнате не топлена.
  - Вы пожрали половину моих денег. Через вас я потерял весь идеализм. Такую шкуру, извините, в первый раз встречаю, - сказал граф. Алла Григорьевна отвечала лениво, но обидно. Так проругались весь день.
  В седьмом часу вечера раздался тревожный колокол. Захлопали двери, загудела голосами вся лестница. С нижней площадки кричали:
  - Гасите свет. Нас обстреливает артиллерия с Воробьевых гор.
  Электричество погасло. Кое-где затеплились свечечки. Говорили шепотом. Человеков ходил вниз и вверх по лестницам, держась за голову. Далеко за полночь можно было видеть дам в шубах, в платках, в изнеможении прислонившихся к перилам. Алла Григорьевна пристроилась на лестнице около свечки, зевая читала растрепанную книжку.
  Среди ночи графу Невзорову предложено было пойти дежурить на двор. Ему придали в пару зубного врача в офицерском полушубке. Едва они вышли на обледенелый двор, освещенный отсветом пожарища, - врач закрыл лицо руками и выронил ружье. Впрочем, он объяснил это тем, что ужасно боится кошек, которых множество ползает между дров.
  Ночь была наполнена звуками. Вдали, между темных очертаний крыш, ярко светилось одинокое окошко. Поширкивали в воздухе снаряды. Порывами, как ветер, поднималась перестрелка. Зубной врач шептал из подъезда:
  - Слушайте, граф, разве возможна нормальная жизнь в такой стране?
  За два часа дежурства Семен Иванович продрог и с удовольствием завалился под теплое одеяло к Алле Григорьевне. Помирились. Следующий день начался таким пушечным грохотом, что дрожали стекла. Представлялось, будто Москва уже до самых крыш завалена трупами. Ясно, там, на улицах, решили не шутить.
  Алла Григорьевна в халатике, неприбранная, увядшая, варила на спиртовке рис. Невзоров закладывал окошки книгами и подушками. Телефоны не работали. Газ плохо горел. В окна верхних квартир попали пули. Среди дня зазвонил тревожный колокол, начался переполох. Оказалось: у самого подъезда на улице упал человек в шинели и лежал уткнувшись. На площадках лестниц всхлипывали дамы. Было созвано собрание по поводу того, как убрать труп. Но твердого решения не вынесли. Рассказывали шепотом, будто прислуга в доме уже поделила квартиры и что швейцар ненадежен. А пушки все ухали, били, рвались ружейные залпы. Потрясая землю, проносился броневик. Шрапнель барабанила по крыше. Так прошел еще день.
  Всю ночь Алла Григорьевна проплакала, завернув голову в пуховый платок. Семен Иванович приподнимался спросонок: "Ну, что вам еще не хватает, спите", и мгновенно засыпал. За эти дни в нем собиралась колючая злоба, видимо - он всходил еще на одну ступень.
  Рано поутру Алла Григорьевна оделась, - не напудрилась, не подмазалась, - положила в сумочку деньги и пошла из комнаты. Граф схватил ее за подол:
  - Куда? Вы с ума сошли, Алла Григорьевна!
  - Оставьте юбку. Я вас презираю, Семен Иванович. Лучше помалкивайте. Прощайте.
  Она ушла. Рассказывали, что сам Человеков не пускал ее, хватаясь за голову, но Алла Григорьевна сказала: "Иду к сестре за Москву-реку", - и ушла через черный ход.
  За дверью хрипловатый веселый голос спросил:
  - Аллочка дома?
  Вошел рослый человек в грязном полушубке. Снял папаху, - череп его был совсем голый, лицо бритое, обветренное, с большим носом. Он оглянул комнату сверкающими, глубоко сидящими глазами. Невзоров поднялся с дивана и объяснил, что Алла Григорьевна два часа тому назад ушла к тетке, за Москву-реку.
  - Черт! Жаль! Девчонку ухлопают по дороге, - сказал веселый человек, расстегивая бараний полушубок, - ну, давайте знакомиться: Ртищев, - он подал большую руку с перстнем, где сверкал карбункул, - а в Москве-то что творится, пятак твою распротак! Я только что с Кавказа. Продирался две недели. Прогорел начисто, это я-то, на Минеральных Водах, да, да. Я - игрок, извольте осведомиться. А жаль - Аллочка улетела. Я ее старинный приятель. С утра сегодня, прямо с вокзала, бегаю по подворотням, пятак твою распротак! Видите, полушубок прострелен. Решил - к Аллочке под крыло. Ну, ничего не поделаешь, выпьем без хозяйки. Жрать хотите небось?
  Он вытащил из огромных карманов полушубка кусок мяса, жареную курицу, десяток печеных яиц и бутылку со спиртом. Большой рукой указал Семену Ивановичу на стул. Выпили спирту, принялись за еду. Чокнувшись по третьей, Ртищев сказал:
  - Граф Невзоров, если не ошибаюсь? (Семен Иванович подтвердил.) Ну, так вы врете, вы не граф.
  - Позвольте, что это за разговор!
  - Таких графов сроду и не было. Вы - авантюрист. Не подскакивайте. Я ведь тоже не Ртищев. Очень просто, пятак твою распротак. А плохи наши дела, граф.
  - Виноват, как вы со мной обращаетесь!
  Ртищев только весело подмигнул ему на это:
  - Уже когда по Москве начали пушками крыть, это значит - четыре сбоку, ваших нет. Надо подаваться в Одессу, граф. Деньги есть? (Семен Иванович пожал плечами.) Ну, ладно, поговорим вечером.
  Ртищев выпил последнюю, снял полушубок и, повалившись на постель, сейчас же заснул под буханье пушек, дребезжанье стекол. Семен Иванович с изумлением, с уважением рассматривал этого чудесного человека. "Вот он - ловец, смельчак, этот возьмет свое".
  В сумерки Ртищев заворочался на скрипящих пружинах, откашлялся и начал рассказывать о своих неудачах в Кисловодске, где он держал игорный дом. Дела шли блестяще, курортная публика играла как накануне Страшного суда. Но проклятые чеченцы с гор шестнадцать раз брали игорный дом в конном строю. Увозили деньги в тороках. Пришлось свернуться.
  - Стране нужна твердая власть, иначе я отказываюсь работать. А эти буржуи, как индюшки, - только: чувик, чувик, никакого сопротивления. Ну, а вы по какой линии? - спросил он у Невзорова. Тот ответил, что просто живет в свое удовольствие. - Э, бросьте, малютка, не шутите со мной. По политике, да?
  - Может быть.
  - И это занятие. Изо

Категория: Книги | Добавил: Armush (24.11.2012)
Просмотров: 233 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа