Главная » Книги

Толстой Алексей Николаевич - Эмигранты, Страница 6

Толстой Алексей Николаевич - Эмигранты


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

умоляю...", "Вы меня не знаете, я - липецкий помещик, изгнан за пределы родины... Меня выручили бы двадцать крон...", "Помогите... Волею судеб выброшен на мель, в среду черствых лавочников и торгашей, а в России эти же иностранные стрикулисты обивали мой порог, короче говоря, я - харьковский негоциант...", "...Николай Петрович, перед вами - отец многочисленного семейства: престарелая бабушка, пять малолетних детей и кровоточивая жена..." И так далее...
  Николай Петрович внимательно (для собственной совести) прочитывал эти письма, сверху делал пометки карандашом - 50, 20, 10 крон. Приходилось покупать право на душевный комфорт. Эти люди лезли через границу, как клопы из ошпаренного тюфяка. Он помогал им потому, что любил вот такое светлое утро, озаряющее безмятежную опрятность всех уголков его жилища, прочное холостяцкое согласие с самим собой. Личного общения с беженцами он избегал (деньги передавались через секретаря), избегал также осевшей в Стокгольме русской колонии.
  Одно из писем прочел два раза: "Многоуважаемый Николай Петрович, буду крайне признателен, если вы уделите мне несколько минут беседы по делу, которое может вас заинтересовать. Известный вам Хаджет Лаше". Ардашев ногтем почесал бородку. "Что-нибудь по поводу издательских дел. Лаше - занятный человек, но, наверное, опять политика..." Вспомнилась красавица, его дама, танцевавшая в "Гранд-отеле", с усмешкой прищурился на блестевший кофейник... "Да, от женщин и политики - подальше: это тоже плата за комфорт..."
  Звонок. В прихожей знакомый голос. Ардашев бросил газету на пачку прочитанных писем, зажег погасшую сигару. Вошел Бистрем, двадцатипятилетний скандинав, шести футов ростом, добро-голубоглазый, в очках, с нежной кожей, сильной шеей и раздвоенным подбородком. Он недавно окончил университет и со всем прямолинейным пылом честного германца изучал исторические, социальные и экономические предпосылки русской революции. Состоял сотрудником "Скандинавского листка", был непрактичен и доверчив. Несколько раз пытался быть посланным в Москву в качестве корреспондента, но в редакциях его подняли на смех, вышла даже неприятность с полицией.
  - Николай Петрович! - крикнул он по-русски, с акцентом (восторженный, румяный, свежий), - прочли сегодняшнюю газету? О, я вижу, вы не читали!.. - схватил со стола газету и отчеркнул ногтем - "Ревель, от собственного корреспондента"... - Слушайте: "Кредитные знаки северо-западного правительства в России, печатающиеся, как известно, на Стокгольмском монетном дворе, на общую сумму один миллиард двести миллионов рублей, по точно проверенным сведениям, гарантированы к размену на золото английским государственным банком". Слушайте, Юденичу - капут!..
  - Не понимаю, - сказал Ардашев, - что же тут такого? Деньги печатаются по заказу Юденича...
  - Деньги печатаются под гарантийную телеграмму Колчака из Омска. (Бистрем вытащил из кармана пачку газетных вырезок, отыскал, прочел.) Это из ревельской "Свободы России". Вот... "Верховный правитель адмирал Колчак приказал передать правительству Северо-западной области, что им будет оказано всемерное содействие для успешного завершения борьбы с большевизмом в Петроградском районе, что министру финансов омского правительства срочно указано перевести просимые главнокомандующим генералом Юденичем двести шестьдесят миллионов рублей золотом. Указанная сумма поступает в Лондонский банк в английской валюте и гарантирует выпускаемые правительством Северо-западной России денежные знаки, которые являются всероссийскими денежными знаками и обеспечиваются, кроме указанной суммы, всем достоянием государства Российского". Под этот блеф Юденич и выпускает миллиард двести миллионов для разгрома Петрограда.
  - Почему блеф? Разве Колчак не перевел денег?
  - Колчак перевел в Лондон только пять миллионов золотом... У меня вернейшие сведения... Понимаете, что получится после сегодняшней заметки? Англичане вынуждены будут официально и немедленно ее опровергнуть, - иначе адский скандал в палате. Они скажут, что не гарантировали и никогда не намерены гарантировать авантюру. О пяти миллионах они тоже не скажут ни слова, и юденические кредитки будут продаваться на вес... Кто дал эту заметку? Гениальнейший ход!.. Чья здесь рука?.. Или это Москва... Или это спекуляция на валюте, - тогда это - Митька Рубинштейн. По пути к вам забежал в "Гранд-отель", - внизу, в баре, шумят журналисты, дьявольский крик. Уверены, что заметку дал я... Представляете, как меня приняли?
  Он повалился на стул, потянул скатерть, толкнул стол, расплескал молоко и закатился радостным смехом, - румяный, белозубый, отражающий стеклами очков утреннее солнце. Ардашев налил ему кофе, намазал бутерброды. Бистрем с воодушевлением стал есть.
  - Большевики играют на противоречиях... В этом их основной расчет... Диалектика на фактах! Великолепно!.. Представляете, - шарады-головоломки: Ревель, Рига и Гельсингфорс добиваются самостоятельной буржуазной республики. Поэтому они против большевиков. Значит, им нужно помогать белым. Но белые страшны - Колчак в Омске, Юденич в Ревеле и Сазонов в Политическом совещании в Париже угрюмо не желают гарантировать независимость Эстонии, Латвии и Финляндии. Французы тоже против независимости, - им нужна неразделенная, сильная Россия - угроза Германии. Но англичане за раздел России и за независимость Риги, Ревеля и Гельсингфорса; но англичане боятся немецкого влияния в Балтике, поэтому намерены захватить остров Эзель для морской базы; но рабочая партия в палате против вмешательства в русские дела, - у англичан связаны руки... Германия против самостоятельности Риги, Ревеля и Гельсингфорса, потому что тогда здесь будет база Антанты, но Германия парализована Версальским миром. Синтез: большевики, сталкивая лбами все эти противоречия, выигрывают игру... Простите, я, кажется, съел весь хлеб.
  Ардашев сказал, глядя в окно:
  - В прошлом году я уезжал из Петрограда, там было очень скверно. Не представляю, как они еще могут держаться.
  - В Петрограде осталось всего около семисот тысяч жителей, остальные разбежались или вымерли. От голода умирает каждый двенадцатый человек... - У Бистрема расширились глаза. - Топлива нет. Город не освещается. На улицах лошадиная падаль, объеденная людьми... Я добыл эти сведения через контрразведку, подпоил одного пропащего человека. Из двухсот шестидесяти заводов работает только полсотни. Целые кварталы пустых домов с выбитыми окнами, заколоченные досками магазины. Не видно прохожих, не ходят трамваи. Город разбит на боевые участки. Власть предоставлена Комитету обороны. На заводах и по районам управляют тройки. В домах - комитеты бедноты. Все рабочие призваны к оружию. Особые отряды рабочих обыскивают город, ища оружие и съестные припасы. Над всей жизнью - идея: победить или умереть. Голод, лишения и суровость стали величием. О!.. Трагический Петроград!.. И он победит!
  - Дорогой друг, все это романтично издали, - негромко сказал Ардашев. - Ну, хорошо, предположим, они победят Юденича, они победят еще десять Юденичей. Но террор когда-нибудь кончится и нужно будет восстанавливать обыкновенную жизнь, и вот тут-то на смену романтизму придут будни вместе с богатеньким буржуем. Одними идеями не возродишь города, и придется кланяться. Европа богата в переизбытке продукции и в поисках новых рынков. Россия - нищая, разоренная, но - широчайший рынок, которого хватит на всех. Не пройдет и года - высокий уровень перельется в низкий, Европа - в Россию, и мечтам - конец. Мне кажется, так именно и думают англичане, самые реальные из политиков.
  Бистрем весь сморщился, слушая. Поднялся, заходил, потирая подбородок. Поднял палец:
  - Вы упускаете: власть над политикой и экономикой в России взял рабочий класс. Этого еще не бывало в истории. Тут должны быть вскрыты новые источники творчества, новые органы политической и экономической структуры... Конечно, можно возразить: рабочий класс в России еще не готов... Не знаю... Может быть, к таким штукам совсем и не нужно готовиться... Даже и лучше неготовыми-то? А? Русские - талантливы, русские - чудовищно неожиданный народ... (Кукушка на стенных часах, выскочив из дверцы, бодренько прокуковала одиннадцать. Бистрем спохватился.) Опаздываю безумно! Надо бежать.
  Задержав его руку, Ардашев спросил:
  - Вы хорошо знаете такого - Хаджет Лаше?
  - Темный человек.
  - А какие данные?
  - Черт его знает, - никаких... Если нужно - добуду.
  - Что он тут делает?
  - Очевидно, как большинство иностранцев в Стокгольме, - поставки на армию, продовольствие для Петрограда, спекуляция на фондах... Постойте, постойте... (Бистрем отложил шляпу.) Его компаньон, вот тот, что приехал с дамами из Парижа, вчера давал интервью... Какая-то у них афера с нефтью с Детердингом... Корреспонденты чрезвычайно заинтересовались, особенно американцы. Говорят, эта афера должна отразиться на международных отношениях... Хорошо. Я все узнаю подробно.
  Он распахнул дверь и столкнулся с Хаджет Лаше.
  - Простите, я стучал, но вы горячо разговаривали, - Хаджет Лаше церемонно поклонился Ардашеву, дружески кивнул Бистрему и сел, не снимая перчаток, поставил трость между колен. - Я вам писал, Николай Петрович, этим объясняется мое вторжение... - С улыбкой - Бистрему: - Вы собирались уходить, но вижу, намерены спросить меня о чем-то?
  - Несколько слов о нефти... - Бистрем присел у двери, положив шляпу на одно колено, на другое - блокнот.
  - Простите, принципиально не даю интервью никому никогда. Не обижайтесь, Бистрем, я дам вам заработать на чем-нибудь другом... (Огромные башмаки Бистрема на вощеном полу и отблескивающие очки его застыли настороженно.) Если обещаете не упоминать моего имени, приезжайте ко мне, я вам наболтаю крон на пятьдесят всякой чепухи... (Засмеялся и - Ардашеву.) Нефтью я интересуюсь, как прошлогодним снегом. Но со вчерашнего дня, видимо спутав меня с моим другом, Левантом, журналисты оборвали мой телефон: бакинская нефть, "Стандарт Ойл" и Детердинг, Деникин и большевики... Господа, я только романист, я страшно извиняюсь, что пишу плохие романы, но позвольте мне быть чудаком и спрашивайте о нефти у моей квартирной хозяйки.
  Поднявшись, кашлянув, Бистрем проговорил глухо:
  - Благодарю вас!.. - И, не прощаясь, вышел.
  - Так наживаешь себе врагов. - Хаджет Лаше сделал безнадежный жест рукой в перчатке. - Бистрем не плохой малый, но когда-нибудь я же вправе обидеться, - журналисты упорно говорят со мной о чем угодно, только не о моих книгах. (Он засмеялся, показав сильную белую линию зубов.) Я к вам вот с каким предложением, Николай Петрович... У группы лиц возникла мысль купить "Скандинавский листок"... Вы бы не вошли в компанию?.. (Ардашев отложил сигару и насторожился.) Дело ведется плохо, денег у них нет, а хорошая, культурная русская газета, ох, как нужна... Перед иностранцами стыдно за "Скандинавский листок", - газета, надо признаться, определенно пованивает... Вы согласны со мной? (Ардашев быстро подумал: "Что за черт, дурак или провокатор?") Я немножко патриот. К тому же честолюбие, неудовлетворенное честолюбие, Николай Петрович. Ночи не сплю, - засело гвоздем, так и чудится: нижний фельетон Хаджет Лаше, - глава из романа, продолжение следует... Кстати, прошу принять мой последний труд. (Он вынул из кармана книжечку на серой скверной бумаге.) Отпечатано в Петрограде, в прошлом году. О ней хотел писать Амфитеатров, но было уже негде... Полюбопытствуйте... Я хорошо знаю Турцию, - здесь все на основании подлинных фактов... (Он положил книгу на край стола.) Подумайте над моим предложением, Николай Петрович. В городе нехорошо говорят про газету... А это больно. Говорят - там всем заворачивает какой-то инкогнито, будто бы на издание разменял несколько царских бриллиантов, за какие-то гроши загнал евреям в Гамбург чуть ли не шапку Мономаха... Вы не слышали? Нет?.. Наверное, сплетни журналистов... Даже и ваше имя приплели.
  Не то почудилось, не то на самом деле - издевательское торжество просквозило вдруг в добродушных, даже глуповатых глазах гостя. Ардашев похолодел от омерзения и сделал непоправимую ошибку... Начав смахивать в кучу невидимые крошки на скатерти, сказал глуховатым голосом:
  - Простите, не понимаю цели нашего разговора... Вы, видимо, плохо осведомлены: я - один из соиздателей "Скандинавского листка"... Чрезвычайно благодарен вам за критику, но оставляю за собой свободу ею воспользоваться. (Все больше сердясь.) Газета наша левая, хотите считать ее большевистской - считайте, желаете верить в царские бриллианты и шапку Мономаха - сделайте ваше одолжение, - разуверить не могу, да и нет охоты опровергать всякие пошлости... (Не на крошки на скатерти надо было ему глядеть, а на гостя в эту минуту.) На этом, думаю, можем исчерпать нашу беседу.
  Теперь - встать и ледяным кивком ликвидировать неприятного гостя... Проклятая интеллигентская мягкотелость! - Ардашев не мог поднять глаз, чувствуя, что, кажется, пересолил и нагрубил. А может быть, гость просто неудачно выразился и сам, наверное, смущен до крайности?
  Гость молчал. Угнетающе не шевелился на стуле. Ардашеву видны были только острые носки его лакированных туфель - на правый носок села муха. Хаджет Лаше проговорил тихо:
  - Вы меня не изволили понять, Николай Петрович... Если я и выразился резко о "Скандинавском листке", то не за левизну. Идя сюда, я чувствовал себя связанным, это правда. Вы открываете карты, - тем лучше. Я могу говорить искренне. Мы единомышленники, Николай Петрович... (Ардашев поднял глаза, - Хаджет Лаше, округло разводя руками, говорил с подкупающим добродушием.) Возьмите Анатоля Франса. Открыто объявил себя большевиком. А как же иначе должен смотреть подлинный культурный европеец на акты величественной трагедии, которые развертывает перед ним русская революция? На вилле "Сайд" я застал Анатоля Франса у камина в беседе с Шарлем Раппопортом. Первое, что спросил Франс: "Друг мой, вы видели Ленина?" Я ответил: "Да..." Франс указал мне место у камина: "У этого огня сегодня беседуют только о героических событиях". Короче говоря, Николай Петрович, мой резкий отзыв вызван вот чем: в "Скандинавском листке" помещена заметка об английской гарантии юденических денег. Теперь я верю, это простой промах редакции, - заметка желтая и помещена Митькой Рубинштейном. Вы знаете, что он играет на понижении курсов?
  Все еще сердясь, Ардашев ответил глухим голосом:
  - От кого бы она ни исходила, заметка полезная... Пускай Рубинштейн спекулирует, тем лучше: Юденич натворит меньше зла с дутой валютой.
  - Браво!.. Это по-большевистски... Так газета намерена валить юденические деньги? Это смело. Я аплодирую. Я все-таки не оставляю мысли стать ближе к газете. Хотелось бы застраховать газету от случайностей гражданской войны... Представьте, падет Петроград? Подумайте над моим предложением. Я располагаю ста пятьюдесятью тысячами франков, - это реальнее, чем шапка Мономаха. Правда?
  - Из этого ничего не выйдет, Хаджет Лаше. Газета издается на деньги частных лиц, но распоряжается ею редакционный совет.
  - Они меня должны знать.
  - Кто они?
  - Редакционный совет.
  Ардашев подумал, поджав губы.
  - Простите, Хаджет Лаше, я не могу раскрыть конспирации и даю честное слово, что и сам очень слабо посвящен в эти тайны...
  - Ну, на нет и суда нет...
  Хаджет Дате поднялся, взял шляпу, взглянул исподлобья и потер нос набалдашником палки.
  - Еще просьба, Николай Петрович. Ко мне в Баль Станэс приехал интимнейший друг, княгиня Чувашева. У нее идея создать маленький культурный центр. Мы бы очень просили - не отказать пожаловать.
  Ардашев поблагодарил, - отказаться было совсем уж неудобно. Проводил гостя до прихожей. Там Хаджет Лаше начал восхищаться цветными гравюрами. Заговорил о гравюрах, о Книгах. Ардашев не утерпел, пригласил гостя в кабинет - похвастаться инкунабулами [инкунабула - первопечатная книга XV столетия]: двенадцать, великолепной сохранности, инкунабул он вывез из Петрограда.
  - Ну, как вы думаете, сколько я за них заплатил?
  - Право, - теряюсь...
  - Ну, примерно?.. Даю честное слово: две пары брюк, байковую куртку и фунт ситнику... (Ардашев самодовольно засмеялся высоким хохотком.) Приносит солдат в мешке книжки... Я - через дверную цепочку: "Не надо". - "Возьми, пожалуйста, гражданин буржуй, - третий день не жрамши". И лицо действительно голодное... "Где украл?" - спрашиваю. "Ей-богу, нашел в пустом доме на чердаке..." И просовывает в дверную щель вот эту книжку, - в глазах потемнело: 1451 год... В Париже, только что, на аукционе инкунабула куда худшей сохранности прошла за тридцать пять тысяч франков.
  - Ай-ай, - повторил Хаджет Лаше. - Какие сокровища!
  Ардашев выбрал из связки ключей на брючной цепочке бронзовый ключик и, отомкнув бюро, выдвинул средний ящик:
  - Вы, вижу, знаток... - Он вытащил большую серую папку и, ломая ноготь, развязывал завязку.
  Хаджет Лаше, стоявший за его спиной, сказал медленно:
  - Вы не боитесь хранить дома ценности?
  - Никогда ничего не сдаю в сейф. Вы что - смотрите, где запрятана у меня шапка Мономаха?
  Хаджет Лаше, не отвечая, пристально, неподвижно глядел ему в глаза... Когда лицо его задвигалось, Ардашев понял, в чем странность этого лица: живая маска! Будто другое, настоящее лицо движением бровей, всех мускулов силится освободиться от нее... И, поняв, он почувствовал даже расположение к этому странному, некрасивому и, кажется, умному и утонченному человеку. Крутя цепочкой, наклонился вместе с гостем над раскрытой папкой. Хаджет Лаше взял один из цветных гравированных листов, поднял высоко, повертел и так и этак:
  - Могу вас поздравить, Николай Петрович. Это подлинный, чрезвычайно редкостный Ренар, - чудная сохранность. Сколько заплатили?
  - Пять стаканов манной крупы.
  - Анекдот!.. В коллекции лорда Биконсфильда имеется второй экземпляр этой гравюры. Третьего в природе не существует. Антикварам было известно, что этот лист где-то в России, но его считали пропавшим. Гравюра стоит не меньше двух с половиной тысяч фунтов.
  Ардашев был в полном восхищении от гостя. Уходя, Хаджет Лаше повторил приглашение в Баль Станэс.

    34

  Дом в Баль Станэсе одиноко стоял на травянистой лужайке, на берегу озера. Кругом на холмах расцвечивался осенней желтизной березовый лес, мрачными конусами поднимались ели. Дом был бревенчатый, с огромной, высокой черепичной кровлей, с мелкими стеклами в длинных окнах, с углами, увитыми диким виноградом. От города всего двадцать минут на автомобиле, но - глушь, безлюдье.
  Хаджет Лаше жил здесь один в нижнем этаже, в комнате с отдельным выходом, - окнами на просеку, где проходила шоссейная дорога. Приехавших поразила пустынность и запущенность дома. Прислуги не оказалось - ни горничной, ни кухарки, ни дворника. Повсюду - непроветренный запах сигар и мышеедины. На портьерах, на мебели - пыль, в каминах - кучи мусора, окурков, пустых бутылок.
  Когда чемоданы были внесены и автомобили уехали, Лили присела на подоконник и горько заплакала. Вера Юрьевна, - кулаки в карманах жакета, - ходила из комнаты в комнату.
  - Послушайте, Хаджет Лаше, неужели вы предполагаете, что мы станем жить в этом сарае? Для какого черта вам понадобилось привезти нас сюда?
  - Поговорим, - сказал Хаджет Лаше и сел на пыльный репсовый диван. - Присядьте, дорогая.
  Вера Юрьевна двинула бровями и, не вынимая рук из карманов, решительно села рядом. Здесь, во втором этаже, был так называемый музыкальный салон, - с окном на озеро; стены и потолки отделаны лакированной сосной; кирпичный очаг с маской Бетховена; рояль; на стенах - криво висящие картины северных художников.
  - Поговорим, Вера Юрьевна... Вам нечего объяснять, что привезены вы сюда не для развлечений. Дом этот снят также не для безмятежного занятия летним и зимним спортом. После константинопольских похождений вы достаточно отдохнули в Севре, здесь вы будете работать.
  - Знаете что, Хаджет Лаше, чтобы животное хорошо работало, за ним нужно хорошо ухаживать и держать в чистоте... Так что с самого начала я ставлю требование...
  - Требование?.. - угрожающе переспросил Хаджет Лаше и невеселыми глазами внимательно осмотрел Веру Юрьевну, будто измеривая опасные возможности этой темной души. - Так, так... Чтобы требовать - нужна сила... Сомневаюсь - есть ли у вас что-либо, кроме нахальства.
  Вера Юрьевна подумала и - с изящной улыбкой:
  - Кроме нахальства - прочная ненависть и зрелое желание мстить.
  Хаджет Лаше брезгливо поморщился.
  - Мало... И - не страшно...
  - Как сказать... Во всяком случае, у меня достаточно безразличия ко всему дальнейшему, вплоть до тюрьмы и веревки.
  - Угрожаете?
  - Да. Определенно угрожаю.
  - Стало быть, предлагаете мне быть осторожным?
  - Очень...
  - Не пощадите себя, если довести вас до аффекта?
  - До аффекта!.. Ой! Ой!.. В ваших романах, что ли, так выражаются роковые женщины?.. (Добилась - у Лаше сузились глаза злобой.) Говоря нелитературно, - могу быть опасна, если меня довести до выбора: жить в вашей грязи или не жить совсем.
  - Мысль формулирована четко.
  - Дарю вам для записной книжечки.
  Молчание... У него опущены глаза, кривая усмешка. У нее лицо как у восковой куклы. В пыльное стекло уныло бьется большая муха.
  - Курите, Вера Юрьевна?
  - Да.
  Он медленно полез в задний брючный карман и с этим движением поднял глаза, вдруг усмехнулся всеми зубами. Но у нее ничего не дрогнуло. Задержав руку в кармане, вынул плоскую золотую папиросочницу, - предложил.
  - Как видите, всего-навсего - портсигар.
  - Да я и не сомневалась, что не револьвер.
  - Ах, не сомневались?
  Закурили... Вера Юрьевна положила ногу на ногу, - курила, упершись локтем в колено. Он посматривал на нее искоса... Затянулся несколько раз.
  - Вера Юрьевна...
  - Да, слушаю.
  - Во-первых, не верю в ваше безразличие, - вы женщина жадная и комфортабельная.
  - Наконец-то догадались.
  - Само собой, кроме этого, имеется психологическая надстройка.
  - Вот тут-то вы и собьетесь, плохой романист.
  - Признаю, вы нащупали у меня уязвимое место... но ведь и мышь кусает за палец... Ну, хорошо, - вы требуете, чтобы жизнь в Баль Станэсе обставить пристойно... Завтра придут люди, выколотят пыль, дом приведем в относительный порядок, привезу из Стокгольма кухонную посуду, ночные горшки и так далее. Удовлетворены? Видите, в мелочах я уступаю... Но поговорим о крупном. (Он надвинул брови, изрытое лицо потемнело.) Когда вы были в Петрограде княгиней Чувашевой, сидели в особняке на Сергиевской, кушали торты и ананасы... (Вера Юрьевна засмеялась, он сопнул, раздул ноздри.) Ананасы и торты... Тогда можно было поверить в ваши роковые страсти и даже отступить, скажем, такому пугливому человеку, как я... А сейчас... Уж простите за натурализм, - как поперли вас из особняка в одной рубашонке, как пошли вы бродить по матросским притонам: оказались вы, утонченная-то, с психологической надстройкой, худее самой распоследней стервы...
  - Здорово запущено! - громко, весело сказала Вера Юрьевна.
  - Понимаю, - числите за собой в психологическом активе константинопольский случай... (Вера Юрьевна подняла брови, розовым ногтем мизинца сбросила пепел с папиросы.) Вот вы и сами сознаете, что константинопольский случай произошел, так сказать, с разбегу от неразвеянных иллюзий. Теперь-то вы его уже не повторите...
  - Да! - сказала она твердо. - Того не повторить... Я была на тысячу лет моложе. Знаете, Хаджет Лаше, - искренне, - я люблю себя той константинопольской проституткой... В последнем счете - не все ли равно: сумасшедшее страдание или сумасшедшее счастье... Мы любим только наши страсти. Женщины любят боль. А ужасает - мертвое сердце. Если перед казнью мне обещают минуту чудного волнения, днем и ночью буду думать об этой минуте и, конечно, предпочту ее всей жизни. Вот как, писатель...
  Лицо ее порозовело, голос вздрагивал. Но так же - острый локоть на колене, лишь вся подалась вперед с каким-то увлечением. Хаджет Лаше посматривал, - любопытная баба! Действительно - не узнать ее после Константинополя, когда, полоумную, страшную, неистовую, он спас ее от полиции и передал на руки Леванту. С тех пор впервые разговаривали "по душам". Казалось, что он сейчас же покончит с ее строптивостью, но баба была сложнее, чем он ждал. Хотя - тем полезнее для дела, лишь бы обуздать. Он следил с осторожностью за ходом ее мысли.
  - С психологической надстройкой вы, по-моему, просыпались, Хаджет Лаше... Людей, просто, по-собачьему ползущих за куском хлеба, в природе нет, мой дорогой... Подползет к вашим лакированным туфлям такой сложный мир страстей, такая задавленная ненависть, - понять - задохнетесь от ужаса... Делаете крупнейшую ошибку: профессиональному аферисту, как вы, надо прежде всего быть психологом. Тем более при вашей двойной профессии. (Кивнула ему дружеской гримаской.) Так вот, в особняке на Сергиевской я была нераскрытым бутоном. Безделье, роскошь, покой, не страсти, а щекотка, и - дымка иллюзий... А психологическая надстройка появилась уже после Константинополя... И от этого груза с удовольствием бы освободилась. Кстати, для чего вам тогда понадобилось вытащить меня из притона, спасти от полиции? Искали, что ли, подходящий товар?
  - Отчасти искал подходящий товар, отчасти - вдохновение: глаза ваши понравились.
  - Глаза, - задумчиво повторила Вера Юрьевна, - да, глаза... Я многого не могу припомнить... В памяти - провалы... Точно я минутами слепла...
  - Всегда так бывает - в первый раз. Откуда у вас тогда завелся нож?
  - Подарил один матрос... От ножа все тогда и пошло... Ах, какая глупость! (Прямая спина ее вздрогнула.)
  - Теперь вооружены лучше?
  - О, будьте покойны.
  - Как же все-таки это случилось, почему именно этого грека? Ограбить, что ли, хотели?
  - Не знаю... Нет... просто оказался противнее других... чего-то все добивался, какой-то последней мерзости... Должно быть, за многословие, за жестикуляцию, за какую-то вонь бараньим салом... Когда заснул, понимаете, как счастливый баранчик, - меня и толкнуло...
  - Как баранчика, от уха до уха!.. (Она опустила голову, уронила руку с колена.) Еще деталь, Вера Юрьевна, - наверное, не помните: вы это сделали и начали пятиться и все время будто совали озябшие руки в несуществующие карманчики, а были-то совершенно голая. (Стремительным движением Вера Юрьевна поднялась, отошла к окну.) Я за стеной по звукам понял, что - веселенькое дело... Приподнял ковер, гляжу, потом и совсем вошел и - поразило: глаза! Да, жалко, я не живописец... Помните, как я вам приказал одеться?.. Между прочим, под именем Розы Гершельман вас и сейчас разыскивает полиция...
  Вера Юрьевна неподвижно стояла в окне, - вытянутая, тонкая, с широкими плечами... Только по движению юбки Хаджет Лаше понял, что у нее дрожат ноги.
  - Хотя в ту пору у меня определенных планов не было, но вы сами уже были план, дорогой случай. Кровно связаться с человеком - дело сложное, - большие деньги дают за такого сотрудника... Теперь, когда планы созрели, согласитесь - глупо нам не договориться. Признаю - начало было не тонкое. Ну, хорошо, вы поставили свои условия, я поставлю свои. Но уже идти в дело слепо и без психологии. Ладно? А? Ножки-то дрожат? Ай-ай! Мне один военный рассказывал: бреется он однажды утром, на фронте, а солдатишки приводят еврея, шпиона поймали... Ну, велел повесить, а сам бреет другую щеку, глядит в окно, - еврей висит, в котелке, ноги длиннющие... История будничная?.. Так нет, - прошло сколько уже времени... Только он - бриться, - висит еврей, а такое уныние, ничем не отвязаться от этой памяти... А совсем как будто заурядный человек...
  Вера Юрьевна вернулась на диван, взяла из портсигара папироску.
  - Пример неудачный... Против себя рассказали... (Зажгла спичку.) Связь кровью - пошлейшая бульварщина... Константинопольские воспоминания взволновали меня, но - запомните! - в последний раз... А вы, Хаджет Лаше... (закурила) просто не импонируете мне ни как мужчина, ни как собеседник. Очевидно, вы не имели дела с интересными женщинами... Но это не важно... Мои требования: комфорт, свобода бесконтрольная и никакого общения между нами, кроме делового... Я - верна, я - хороший товарищ, если сказала - да, то - да... Излагайте ваши требования...
  - Вера Юрьевна, во-первых, то, что сказку, - тайна, даже от Леванта.
  - Хорошо.
  Хаджет Лаше прислушался к голосам внизу и, пройдя на цыпочках через комнату, закрыл дверь...

    35

  Мари, Лили и Налымов продолжали сидеть внизу, в столовой, среди нераскрытых чемоданов. Здесь было то же запустение. Засиженные мухами окна, паутина. На непокрытом столе - грязные стаканы, пустые бутылки, остатки еды на бумажках. Наверху невнятно гудел голос Хаджет Лаше... Тоска - хуже, чем на разбитом вокзале в ожидании эвакуации.
  - Пять стульев у стола, пять рюмок, - похоже, здесь было деловое заседание, - сказал Налымов. - Чрезвычайное изобилие окурков... Дети мои, похоже, - здесь хаза...
  Лили опять всхлипнула. У Мари концы красивых бровей полезли вверх по вертикальной морщинке...
  - Логично мы должны докатиться до бандитизма... Всякая идея, деточки, создает свою мораль.
  Священная
  собственность,
  честность, неприкосновенность личности - расстреляны пушками. Буржуа, ограбленный вчистую, галдит о революции, Версальский мир узаконил массовый грабеж, сверхпроцентный, грандиозный, небоскребный... Таскать бумажники в трамвае нехорошо только потому, что это не предусмотрено в Версале. Но если сразу вытащить семьдесят пять миллионов бумажников, по три тысячи долларов в каждом, то это уже не воровство, а репарации. Большие цифры - первый закон новой морали. В данном случае, я надеюсь, - наш друг Хаджет Лаше ставит дело широко, в контакте с версальской политикой, и в Баль Станэсе не станут пачкать совесть на мелочах.
  Покуривая на чемодане, Налымов развивал разные философские теории. Его не слушали. Наконец голоса наверху затихли. Налымов оборвал на полуслове. Хлопнула дверь. Неверные шаги. Вошла Вера Юрьевна, устало села у стола.
  - Лаше пошел вызывать по телефону машину. Поедет в поселок и привезет женщин - убирать дом. Ужин будет горячий...
  Мари, вглядываясь в нее, спросила резко:
  - О чем говорили? Почему у тебя физиономия перекошенная?
  Не отвечая, Вера Юрьевна прикрыла ладонью глаза. Все трое глядели на ее слабую худую руку, туго охваченную у запястья черным рукавом. Лили всхлипнула, бросилась к Вере Юрьевне, обхватила изо всей силы:
  - Что случилось, что случилось?
  Вера Юрьевна подняла, опустила плечи. Сильно сжав глаза, отняла руку, сказала:
  - Вот что, Василий Алексеевич, уезжайте-ка вы отсюда. Левант на днях возвращается в Париж, - вы поезжайте с ним... (Вдруг сердито затрясла головой.) Не хочу вас здесь... Не хочу ваших шуточек... Все шуточки!.. Ничего шуточками не прикроешь... Трусость! Пошлость!.. Пусть - ночь, пусть - мрак, пусть - ужас, пусть - трагедия... (Странным, не своим голосом.) Пусть ледяная ночь, безнадежность... К черту шуточки!..
  Она опустила голову. Все глядели на Веру Юрьевну. У Лили начали стучать зубы от страха.
  - Он будет говорить с вами, с каждой отдельно, - резко сказала Вера Юрьевна. - Можете вы понять, наконец, что у меня истерика!..
  Она упала на стол - лицом в руки, схватила себя за волосы. Ступни ног повернулись носками внутрь. Лили осторожно отошла. Мари, чиркнув спичкой, не закурила, спичка догорела до ногтей. Налымов с усилием тащил пробку, не откупорив, поставил бутылку с коньяком, пошел на цыпочках на кухню, принес стакан воды:
  - Отхлебни, Вера...
  Она локтем отстранила стакан.
  - Летим на дно водоворота... Тени какие-то ночные. Разве мы живем? Только вопль человеческий, а самого человека давно нет... Эмигранты, шелуха! Лаше мне сказал - мы здесь, чтобы бороться с большевиками террором. (Мари тихо свистнула.) Сказал - вам бы хотелось сидеть в Париже, ждать, когда союзники возьмут Петроград, и вернуться на готовое. Союзные державы предлагают самим русским идти в авангарде... Авангард: Лилька, Мари, Вася!.. Мы должны шпионить, провоцировать, заманивать, отравлять, душить - кого укажут... Говорил о великой белой идее!.. Железный авангард: три проститутки и спившийся кот... Но - не важно, - за нами стоят союзники, великие цивилизации... Для грязной работы посылают нас. Оказывается, - в первый же день приезда мы, три женщины, были включены в "Лигу борьбы за восстановление Российской империи..." Завтра даем клятву... Нарушение клятвы, выход из Лиги карается смертью... Василий Алексеевич, прошу тебя - уезжай сегодня же...
  Серовато-мутными глазами Василий Алексеевич тускло глядел на Веру Юрьевну, стоял, опустив по-военному руки, очень серьезный, даже важный.
  - Никак нет, в Лигу я не запишусь, Вера Юрьевна. Не по чему иному, как потому, что не желаю одним волоском пожертвовать для европейской цивилизации. С большевиками тоже бороться не стану, большевиков боюсь. Будет время, когда от них ни на какой остров не скроешься, и это будет скорее, чем думают. Но при всем том из Баль Станэса не уеду, Вера Юрьевна, никак нет...

    36

  - ...В сегодняшнем заседании, кроме членов Лиги, присутствуют уважаемые гости, а также кандидаты в Лигу... Разрешите огласить повестку дня. "Первое: принесение кандидатами торжественной присяги. Второе: оглашение письма генерала Сметанникова к стокгольмскому атташе Американских Соединенных Штатов. Третье: текущие дела и дальнейший план работы"...
  Хаджет Лаше снял черепаховое пенсне и оглянул собрание. За раздвинутым обеденным столом, в квартире, занимаемой генерал-майором Гиссером, сидело семнадцать человек. Направо от председательствующего Лаше играл карандашом граф де Мерси. Налево сидел, как бы отсутствуя, маленький, сухой, востроносый американец - адъютант атташе США. Напротив блестел сальной лысиной генерал-майор Гиссер, с отечным животом и пыльной растительностью на лице. В восемнадцатом году военный комиссариат РСФСР почему-то поверил в офицерскую честь Гиссера и послал его военным агентом в Швецию; некоторое время он отправлял из Стокгольма с курьером в Питер пачки газетных вырезок, покуда не удалось выписать к себе жену, дочь и сына; после этого он счел свои моральные обязанности исчерпанными. Теперь - сильно нуждался в деньгах.
  По сторонам сидели: рыжебородый Эттингер, рослый, со вздернутым носом, со шрамом через всю щеку - поручик Биттенбиндер и женственный, элегантный, с залысым лбом - лейтенант Извольский. На одном конце стола - у раскрытого окна - четверо рослых, молочно-румяных шведских офицеров; на другом - датчанин коммерсант Вольдемар Ларсен, Александр Левант и три дамы - Вера, Мари и Лили. Налымов - бочком на стуле позади них.
  - Господа, создатель Лиги и почетный ее председатель генерал Сметанников находится в настоящее время в России, где с опасностью для жизни производит работу по укомплектованию сил для борьбы изнутри. Мне поручено вести работу Лиги на периферии. Угодно вам считать меня заместителем председателя? (Голос Биттенбиндер а: "Просим, просим!.." Несколько хлопков...) Благодарю за честь. Господа, предлагаю считать заседание открытым, приступим к принесению присяги.
  Хаджет Лаше перегнулся через стол к Извольскому и указал глазами на угол комнаты. Там, на круглом столике, стоял закрытый крепом портрет в плюшевой рамке, убранный хвоей и живыми, цветами. Извольский и поручик Биттенбиндер по-военному ловко вскочили, выдвинули столик с портретом на середину комнаты и лихо стали по сторонам на карауле.
  Лаше, опять вздев пенсне, вынул листочек, строго через стекла взглянул на дам и предложил подойти к столику. Вера - хмуро, Лили - растерянно, Мари - снисходительно усмехаясь - поднялись и стали перед портретом. Члены Лиги также поднялись. Иностранцы перешепнулись и остались сидеть.
  - Вступающие в священную Лигу борьбы за восстановление Российской империи: княгиня Вера Юрьевна Чувашева, Елизавета Николаевна Степанова, дочь зверски замученного генерал-майора Николая Александровича Степанова, и Марья Михайловна Лещенко, урожденная Скоропадская, повторяйте за мной слова присяги... Памятуйте, что под этим траурным крепом - символ спасения и величия нашей родины... - Он поправил пенсне и стал читать по бумажке раздельным, торжественным голосом: - "Я прочел и одобрил предложенный мне для подписи текст присяги. Я подписал ее, вполне сознавая всю ответственность за нарушение ее. Всей моей жизнью, всеми моими помышлениями, с радостью вступаю я в организованную по-военному группу и клянусь до последнего издыхания служить отечеству, не думая о вознаграждении или личных преимуществах. Если я вольно или невольно изменю святому делу, я тем самым себя осуждаю на смерть..."
  Вера Юрьевна, Елизавета Николаевна и Марья Михайловна пробормотали вслед за Лаше слова присяги. Поручик Биттенбиндер, быстро наклонившись, приподнял конец креповой ленты:
  - Целуйте, медам...
  Клятва была принесена. Дамы вернулись к столу, Члены Лиги сели. Лаше с мягкой улыбкой - Налымову:
  - Мы никого не принуждаем вступать в Лигу. Дело спасения родины - дело совести. Но позвольте еще раз повторить вам - патриоту, дворянину, офицеру императорской гвардии - наше горячее желание - видеть командира серебряной роты, подполковника Налымова, среди нас...
  Вера Юрьевна за спинкой стула схватила руку Василия Алексеевича. Его красноватое, неопределенно улыбающееся лицо покивало председателю...
  Хаджет Лаше нахмурился. Левант, торопливо подойдя, о чем-то зашептал ему на ухо. Генерал Гиссер и Биттенбиндер угрожающе поглядывали. Лаше кивком отпустил Леванта.
  - Господа, подполковник Налымов наш друг. Его колебания не должны создавать впечатления недоверия к нему. Будем надеяться, что они скоро окончатся, и мы братски обнимем нового сочлена. Теперь позвольте огласить письмо генерала Сметанникова, подписанное также по передоверию мною, генералом Гиссером, лейтенантом Извольским и секретарем стокгольмского отделения Лиги поручиком Биттенбиндером...
  Он вынул из портфеля листы плотной бумаги, благоговейно развернул, поверх пенсне с придушенным вздохом взглянул на занавешенный трауром портрет и начал читать, переводя фразу за фразой по-французски - с поклоном в сторону графа де Мерси и по-английски - с поклоном в сторону адъютанта американского атташе:
  - "Стокгольм. Господину атташе США. Милостивый государь, настоящее положение в России требует немедленной военной поддержки со стороны союзников против большевиков. Так как за последние месяцы некоторые газеты во Франции, Англии и Америке предприняли поход против вмешательства, то крайне необходимо документально осветить политический характер и беззаконный образ действия большевиков. В высшей степени важно, чтобы мы могли представить общественному мнению вышеуказанных стран как можно больше документов, доказывающих злодеяния этих лжесоциалистов..."
  Граф де Мерси и адъютант военного атташе США переглянулись. Лаше продолжал:
  - "За последние месяцы Стокгольм был центром, в который свозились все важные документы большевиков, а также крупные ценности: сто двадцать семь миллионов рублей русскими кредитными билетами, два миллиона американских долларов, двести тысяч английских фунтов и четыре миллиона франков. Нам совершенно известно, что в Стокгольм привезены из Петрограда личные драгоценности семьи Романовых - императорская корона, держава и скипетр, осыпанные бриллиантами мирового значения, шапка Мономаха, бриллиант "граф Орлов" в четыреста каратов, несколько десятков пудов жемчуга и горностаевая мантия..."
  Здесь Хаджет Лаше приостановился на секунду, чтобы впечатление от его сообщений глубже проникло в души присутствующих... Действительно, у членов Лиги светились глаза...
  - "Упомянутые документы и ценности хранятся большевиками на трех частных квартирах в Стокгольме, местонахождение которых мы можем установить, - продолжал он. - Полковник Магомет бек Хаджет Лаше, который перенес от большевиков неслыханные нравственные и физические страдания и является человеком железной воли и энергии, предлагает достать все документы и ценности большевиков. Он готов принять на себя всю ответственность хотя бы перед публичным судом. Он имеет свою собственную организацию - стокгольмское отделение Лиги - из храбрых и вполне надежных людей, с которыми предполагается посетить упомянутые помещения и изъять у большевиков все их средства подкупа и преступной пропаганды".
  Четыре шведских офицера сдвинулись головами, перешепнулись. Граф де Мерси, собрав горизонтальными морщинами лоб, разглядывал кончик карандаша. Американец плотно поджал губы.
  - "Большевистская пропаганда подкапывает социальный строй всего мира. Потеря на полмиллиарда ценностей и опубликование всех их документов явились бы для большевиков большим ударом, чем даже военная карательная экспедиция, и помогли бы всем странам избежать крупных затрат и пролития крови. Полковник Магомет бек Хаджет Лаше снесся по вышеуказанному делу со шведскими властями и получил заверение, что в отношении посещения квартир ему не следует опасаться каких-либо затруднений, но что Швеция, как нейтральная страна, сама не может принимать участия в осуществлении плана изъятия. Этот план Лига целиком берет на себя. При этом мы хотим совершенно ясно установить, что по изъятии документы должны попасть в руки американской миссии и от лица Америки, как мирового арбитра, обнародованы в соответствующих органах".
  - Очень хорошо, - быстро сказал американец.
  - "Что касается денег и ценностей, то мы хотим, чтобы они были употреблены на образование русской белой гвардии для непосредственных действий против большевиков. Все конфискованные деньги Лига, в полном сознании долга, внесет на текущи

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 170 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа