Главная » Книги

Скотт Вальтер - Ламмермурская невеста, Страница 7

Скотт Вальтер - Ламмермурская невеста


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

енькие празднества, его советы во многих случаях оказывались весьма полезными, и знакомство с ним делало честь Волчьей Надежде. По общему мнению, с тех пор как Калеб засел у себя в замке, селение "стало совсем не таким, как прежде... Но спору нет, насчет яиц и масла мистер Калеб был совсем неправ, и мистер Дингуолл доказал это по всей справедливости".
  Таково было положение дел между враждующими сторонами, когда старый дворецкий оказался перед необходимостью либо в присутствии знатного незнакомца и (уж куда хуже!) его слуги признать, что замок "Волчья скала" не способен накормить гостей - а для Калеба это было нож острый, - либо обратиться к милосердию жителей Волчьей Надежды. Предстояло пойти па жестокое унижение, но нужда была крайней, и тут ни с чем нельзя было считаться. Вот какие чувства теснились в груди бедного Калеба, когда он ступил па улицу селения.
  Прежде всего он решил избавиться от соглядатая и тотчас указал Локхарду дорогу в харчевню матушки Смолтраш, где Бакло и Крайгенгельт пировали вместе с охотниками и откуда по всей деревне разносилось громкое пение; красноватый свет падал из окон и, рассеивая сгущающиеся сумерки, мерцал на бочках, кадках и бадьях, сваленных в кучу во дворе бочара по другую сторону улицы.
  - Не угодно ли вам, мистер Локхард, - обратился к нему Калеб, - зайти в тот дом, где горит свет и как раз распевают "Холодной похлебкой угощали нас в Эбердине". Вы сможете выполнить поручение вашего господина и купить там оленины, а я, как только достану остальное, зайду туда передать лэрду Бакло, что мастер Рэвенсвуд просил его переночевать в деревне. Разумеется, можно было бы вполне обойтись и без оленины, - прибавил он, держа за пуговицу слугу сэра Эштона, - по, понимаете, это надо сделать из любезности к охотникам. И вот еще что, мистер Локхард: если вам предложат вина, или там бренди, или эля, так вы не отказывайтесь, а захватите с собой бочоночек, потому что наши запасы в замке, возможно, пострадали от грозы... Признаться, я этого очень опасаюсь.
  Отпустив Локхарда, Калеб тяжелой поступью и с еще более тяжелым сердцем двинулся по кривой улице, которая вилась между разбросанными домиками, обдумывая, с кого начать атаку. Нужно было найти человека, для которого прежнее величие рода Рэвенсвудов имело бы больший вес, чем недавно приобретенная независимость, а просьба Калеба. была бы воспринята как высокая честь и, вызвав раскаяние, польстила бы самолюбию. Мысленно перебрав всех жителей селения, он так ни на ком и не мог остановиться. "Боюсь, как бы наша похлебка не оказалась ледяной", - подумал Калеб, до слуха которого вновь донесся нестройный хор: "Холодный похлебкой угощали нас в Эбердине". "Пастор... Он получил приход благодаря покойному лорду, но потом они поссорились из-за десятины. Вдова пивовара... Она много месяцев снабжала замок пивом в долг, и ей еще ничего не уплатили по счету - конечно, если бы не честь рода, было бы грешно обижать вдову". Никто не мог бы помочь Калебу в его беде лучше, чем бочарных дел мастер Джибби Гирдер, но, как говорилось выше, он-то и возглавил бунт, так что на его дружескую руку менее всего можно было рассчитывать.
  "Впрочем, все зависит от умения взяться за дело, - рассуждал сам с собой Калеб. - Я имел неосторожность назвать бочара зеленым новичком, и с тех пор он плохо относится к дому Рэвенсвудов. Но он женился на славной ловушке, Джин Лайтбоди, дочке старого Лайтбоди, того самого, что жил в Луп-де-Дайке, а старый Лайтбоди был женат на Мэрион, служившей у леди Рэвенсвуд сорок лет тому назад. Помню, я не раз повесничал с нею, а она, говорят, теперь живет у зятя. У этого мошенника водятся якобитские и георгиевские денежки. Эх, кабы до них добраться!.. Конечно, если я попрошу взаймы у этого неблагодарного болвана, то окажу ему и его семейке столько, чести, сколько они вовсе не заслуживают. А если он и потеряет на нас немного, так не велика беда. Накопит еще".
  Приняв, таким образом, решение, Калеб мигом повернул назад и поспешно зашагал к дому бочара, распахнул без долгих церемоний дверь и сразу очутился в сенях, откуда он мог, никем не замеченный, окинуть взглядом всю кухню.
  В противоположность запустению, царящему в замке, дом бочара был подпой чашей; в очаге весело пылало пламя. Молодая жена бочара в нарядном платье с широкими рукавами и кружевным воротничком заканчивала праздничный туалет, и ее красивое, добродушное лицо отражалось в осколке зеркала, специально для этой цели прикрепленном к посудной полочке. Ее мать, старая Мэрион, "самая развеселая женщина в околотке", по единодушному мнению окрестных кумушек, сидела перед пылающим огнем во всем великолепии парадного облачения; па пей была гроденаплевая блуза и нить янтарных бус, волосы были уложены в замысловатый узел и скреплены лентой. Уютно попыхивая трубочкой, она надзирала за стряпней, ибо на очаге, упомянутом нами выше, стоял большой горшок, или, точнее говоря, котел, в котором, громко булькая, варилась говядина с хлебными ломтиками, а на вертелах, усердно поворачиваемых двумя мальчишками-учениками, стоявшими по обе стороны печи, жарились бараний бок, жирный гусь и- пара диких уток - зрелище, более приятное для страждущего сердца и голодного желудка отчаявшегося мажордома, чем красавица хозяйка и ее развеселая матушка. Вид этого изобилия и соблазнительный запах так подействовали на Калеба, что он едва не лишился чувств. На мгновение он отвернулся, желая посмотреть, что творится в парадной половине домами взору его представилась картина, глубоко поразившая его сердце: большой круглый стол был накрыт на десять, а то и на все двенадцать человек и "убран", как любил выражаться Калеб, белоснежной скатертью; большие оловянные фляги и несколько серебряных кубков, вероятно содержавших в себе напиток, достойный их великолепного вида, чистые тарелки, ложки; вилки и ножи, отточенные, начищенные и готовые к употреблению, казалось были разложены здесь по какому-то особо торжественному случаю.
  "Что из себя корчит этот неуч бочар! - подумал Калеб, с завистью любуясь праздничным столом, - Противно смотреть, как это холопское отродье набивает себе утробу. Не будь я Калеб Болдерстон, если часть этих превосходных яств сегодня же не отправится со мною в замок".
  Задавшись этой целью, Калеб смело шагнул в кухню и любезно раскланялся с обеими хозяйками - старой и молодой. Замок "Волчья скала" был своего рода королевским двором для всего околотка, и Калеб - его первым министром; а давно уже замечено, что, если мужское население, платящее подати, нет-нет да и выражает свое недовольство придворными, прекрасный пол, несмотря ни на что, никогда не отказывает им в своей благосклонности, ибо от кого же, как не от них, наша слабая половина узнает последние придворные сплетни и наиновейшие моды. Поэтому обе женщины тотчас бросились обнимать Калеба, громко изъявляя свой восторг:
  - Вы ли это, мистер Болдерстон? Какое счастье видеть вас! Садитесь, садитесь, сделайте милость! Хозяин будет вне себя от восхищения! Для него это такая радость! Ведь у нас сегодня крестины. Вы, вероятно, слышали об этом и, конечно, останетесь взглянуть на обряд. Мы зарезали барана, а один из наших работников ходил на охоту и подстрелил на болоте диких уток. Вы, кажется, всегда любили дичь?
  - Что вы, что вы, хозяюшки, - замахал руками Калеб, - я зашел только поздравить вас, да заодно хотел сказать пару слов хозяину, но раз его нет дома... - И,Калеб сделал движение, будто собрался уходить.
  - Нет, мы вас так не отпустим! - смеясь, воскликнула старшая хозяйка, крепко держа его за фалды - вольность, относившаяся ко времени их былого знакомства. - А вдруг это принесет малютке несчастье, если вы уйдете до крестин.
  - Я очень тороплюсь, голубушка, - возразил дворецкий, однако, не слишком сопротивляясь, дозволил усадить себя за стол и, видя, что хозяйка дома поспешно ставит перед ним прибор, добавил:
  - Нет, есть я решительно не могу, мы в замке прямо уже дышать не в силах, объедаясь с утра до ночи. Право, даже стыдно быть такими чревоугодниками, а всему виной английские пудинги, черт бы побрал этих англичан.
  - Бог с ними, с вашими английскими пудингами, мистер Болдерстон, -сказала матушка Лайтбоди. - Отведайте-ка наших пудингов: вот ржаной, а вот овсяный. Какой вы больше любите?
  - Оба хороши, голубушка, оба превосходны, уж куда лучше, да с меня довольно и запаха - я только что отобедал (у несчастного с самого утра не было во рту ни крошки!). Но, чтобы не обижать вас, хозяюшки, с вашего позволения, заверну их в салфетку да захвачу с собой, а за ужином обязательно съем. Откровенно говоря, мне страх как надоели все эти пирожные и сладкие подливы, которыми потчует нас Мизи. Вы же знаете, Мэрион, деревенские лакомства всегда были мне больше по душе, и деревенские красавицы тоже, - прибавил он, смотря на молодую хозяйку. - Как похорошела после замужества! А ведь и раньше была первой красоткой в нашем приходе, да, пожалуй, и во всей окрестности. У доброй коровушки и телка хороша.
  Женщины приняли комплименты каждая на свой счет и улыбнулись Калебу, потом они улыбнулись друг другу, а Калеб тем временем завернул пудинги в салфетку, которую специально принес на случай, словно фурьер-драгун, повсюду таскающий с собой фуражную сумку, в надежде наполнить ее чем приведется.
  - А что нового у вас в замке? - спросила молодая хозяйка.
  - Нового? Да уж такие новости, каких вы никогда и не слыхивали! Лорд-хранитель гостит у нас с дочерью; он прямо-таки готов навязать ее нашему милорду, если тот сам не захочет взять ее в жены. Ручаюсь, сэр Эштон не преминет отдать за нею все наши бывшие земли.
  - Ах, боже мой! - в один голос воскликнули обе женщины и тотчас засыпали Калеба вопросами: - А он захочет на ней жениться? А хороша она собой? А какие у нее волосы? А что на ней надето - амазонка или платье с накидкой?
  - Та-та-та! Да тут не меньше дня нужно, чтобы ответить на все ваши вопросы, а у меня нет и минуты свободной. Но где же хозяин?
  - Он поехал за пастором, - сообщила миссис Гирдер, - за достопочтенным Питером Байдибентом из Мосхеда; бедняжка долгое время скрывался от преследований в горах и схватил там ревматизм.
  - Вот как! Виг, да еще из тех, что прятались в горах! - с нескрываемым раздражением воскликнул Калеб. - Я помню время, Мэрион, когда вы и другие порядочные женщины обращались в подобных случаях к достопочтенному мистеру Кафкушену и его молитвеннику.
  - Что правда, то правда, мистер Болдерстон, - согласилась миссис Лайтбоди. - Но как же быть? Джин - жена своего мужа и должна во всем его слушаться. Она и псалмы поет и гребень выбирает по его указке. На то он хозяин и глава дома. Так-то, мистер Болдерстон.
  - И денежки, чего доброго, тоже у него хранятся? - спросил Калеб, которому мужское владычество в доме не Сулило ничего хорошего.
  - Все, до последнего пенни. Но, как видите, мистер Болдерстон, Гирдер наряжает ее как куколку, так что она не может на него пожаловаться. На чем выиграешь, а на чем и проиграешь.
  - Ладно, ладно, Мэрион, - сказал Калеб, несколько павший духом, но отнюдь не сраженный, - Вы, мне помнится, вели себя с вашим мужем иначе; ну да у всякой пичужки свой голосок. Однако мне пора; я и зашел-то только для того, чтобы сказать Гирдеру, что умер Питер Панчен, бочар при королевских погребах в Лите. Пожалуй, если мой господин замолвит словечко за вашего мужа перед лордом-хранителем, это может принести Гилберту немалую пользу, но раз его нет дома...
  - Ах, подождите его, - взмолилась молодая женщина, - я всегда говорила мужу, что вы желаете ему добра, но он такой обидчивый - слова нельзя сказать.
  - Ну хорошо, подожду еще минутку.
  - Значит, вы говорите, - начала молодая жена мистера Гирдера, - что мисс Эштон хорошенькая? Она и должна быть хорошенькой, если собирается за нашего молодого лорда: он ведь такой красавчик и сидит на лошади как настоящий принц. Знаете, мистер Болдерстон, когда ему случается проезжать мимо нашего дома, он всегда смотрит в мое окно. Вот потому-то я не хуже всех других знаю, какой он из себя.
  - Еще бы, дружочек! Мой господин всегда говорит, что у жены бочара самые черные глазки во всем околотке, а я ему отвечаю: "Вполне возможно, ваша милость, ведь они ей достались от ее матушки. Черные-пречерные, это уж мне по собственному опыту известно". А? Мэрион! Ха-ха-ха! Хорошее было времечко.
  - Ах вы, старый проказник! - воскликнула Мэрион. - Разве так можно говорить прп молодой женщине? Джин, мне кажется, ребенок плачет. Ну конечно, он опять схватил эту гадкую простуду.
  Мать и бабка, натыкаясь друг на друга, бросились из кухни в темный угол дома, где находился юный виновник торжества.
  Увидев, что поле боя очистилось, Калеб поднес к носу живительную понюшку - табак всегда придавал ему силы, помогая утвердиться в принятом решении.
  "Не видать мне счастья на этом свете, - подумал он, - если Гирдер и Байдибент будут лакомиться этими вкусными утками".
  Повернувшись к стоящим у очага мальчикам, Калеб сунул старшему из них, которому на вид было лет одиннадцать, два пенса и сказал:
  - Вот тебе деньги, дружок, сбегай-ка к миссис Смолтраш и попроси ее насыпать мне в кисет табачку; она тебе даст за труды пряник, а я пока поверчу за тебя утку.
  Не успел старший мальчик закрыть за собою дверь, как Калеб, окинув оставшегося поваренка суровым и пристальным взором, снял с огня вертел с дикими утками, за которыми взялся присматривать, и, нахлобучив шляпу, торжественно удалился с трофеем в руках. Он шел не останавливаясь и задержался только у харчевни, чтобы в нескольких словах передать через хозяйку мистеру Хейстону Бакло, что его никак нельзя будет устроить в замке на ночь.
  Просьба Рэвенсвуда была и так слишком кратко изложена его дворецким, но в устах деревенской трактирщицы она прозвучала совсем уж грубо и оскорбительно: не только Бакло, а любой, даже спокойный и уравновешенный человек вышел бы из себя. Капитан Крайгенгельт, при единодушном одобрении всех присутствующих, предложил догнать старую лису (то есть Калеба), пока она еще не ушла в свою вору, и задать ей хорошую трепку. Но Локхард тоном, не терпящим возражений, объявил слугам сэра Эштона и лорда Битлбреина, что малейшая обида, причиненная домочадцам молодого Рэвенсвуда, нанесет тягчайшее оскорбление лорду-хранителю. Сказав все это достаточно веско, чтобы отбить у слушателей охоту потешаться над стариком, он отправился в обратный путь, прихватив с собою двух слуг, нагруженных всей той снедью, какую ему удалось раздобыть, и в конце селения догнал Калеба.
  
  
  Глава XIII
  
  Принять ваш дар? -
  Да, я просил об этом.
  Но хуже то, что я уже украл,
  И худшее, - что растерялся я. "Ум без гроша"
  
  Лицо мальчика, единственного свидетеля нарушения Калебом всех законов собственности и гостеприимства, могло бы послужить прекрасным сюжетом для картины. Он остолбенел, словно воочию увидел один из тех призраков, о которых ему рассказывали в долгие зимние вечера; забыв о возложенной на него обязанности, он перестал поворачивать вертел, и, в довершение всех бед, баранина пригорела и обуглилась. Увесистая пощечина вывела мальчика из оцепенения. Перед ним стояла миссис Лайтбоди, женщина тучная (хотя, надо полагать, другие качества соответствовали ее имени) [По-английски Лайтбоди (Lightbody) дословно означает "легкое тело"], к тому же мастерски владеющая искусством рукоприкладства, в чем ее покойный супруг, как говорят, имел возможность убедиться на собственном опыте.
  - Недоносок ты паршивый! Почему у тебя сгорело жаркое, дармоед никчемный?
  - Не знаю, - пролепетал мальчик.
  - А куда делся этот негодяй Джайлс?
  - Не знаю, - прорыдал несчастный.
  - Где же мистер Болдерстон?.. О боже! Именем святых отцов и церковного суда, отвечай: где вертел с дичью?
  Тут подоспела миссис Гирдер, и обе женщины принялись что было сил кричать на бедного мальчишку, оглушая его одна справа, другая слева, и довели до такого состояния, что он не мог уже вымолвить ни слова. Только с приходом второго мальчика истина мало-помалу начала проясняться.
  - Ну, знаете ли, - произнесла миссис Лайтбоди, - кто бы мог подумать, что Калеб Болдерстон способен сыграть такую шутку со старой знакомой!
  - Стыдно ему! - воскликнула супруга мистера Гирдера. - Что я теперь скажу мужу? Он же убьет меня!
  - Что ты, что ты, глупенькая! - проговорила мать. - Беда, конечно, большая, но уж совсем не такая страшная, как ты говоришь. Убить тебя! Для этого ему придется начать с меня, а я и не с такими справлялась. У меня не очень-то разойдешься, а крика мы не боимся.
  В эту минуту у ворот раздался конский топот, возвещавший о прибытии бочара с пастором. Спешившись, они прошли прямо в кухню, чтобы поскорее обогреться: после грозы стало очень холодно, а в лесу было сыро и грязно. Молодая женщина, зная, как велико очарование праздничного наряда, бросилась вперед, решив принять на себя первый удар, между тем как миссис Лайтбоди, подобно когорте ветеранов римского легиона, осталась в арьергарде, готовая в случае надобности поддержать дочь. Обе делали все возможное, чтобы отсрочить роковое открытие: старуха загородила собою печку, а дочь, наградив пастора и супруга нежнейшей улыбкой, принялась участливо их расспрашивать, то и дело выражая опасение, как бы они "не простыли".
  - Простыли! - сердито передразнил ее Гирдер, не принадлежавший к числу мужей, которых жены держат под каблуком. - Простынешь тут, раз вы не пускаете нас к огню.
  С этими словами бочар прорвался сквозь двойную линию заграждений; а так как он обладал чрезвычайно зорким глазом, когда дело шло о его собственности, то сразу же обнаружил отсутствие вертела с дичью.
  - Черт возьми! - воскликнул он. - Где...
  - Фи, как тебе не стыдно! - накинулись на него обе женщины. - При достопочтенном мистере Байдибенте!
  - Виноват, - сказал бочар, - но...
  - Произносить вслух имя врага рода человеческого, - сказал мистер Байдибент, - значит...
  - Виноват, - повторил бочар.
  - Значит, - продолжал преподобный отец, - подвергать себя искушениям, вынуждая его некоторым образом забыть тех несчастных, кои уже составляют предмет его попечений, и заняться тем, кто призывает имя его.
  - Ладно, мистер Байдибент, будет, - взмолился бочар. - Ведь я уже признал свою вину, чего же еще? Но, с вашего позволения, я хочу спросить этих женщин, зачем они выложили на блюдо дичь, не дождавшись нашего приезда.
  - Мы до нее не дотрагивались, Гилберт, - сказала Джин. - Несчастный случай...
  - Какой там еще несчастный случай! - заорал Гилберт, бросая на нее гневный взгляд. - Утки-то, надеюсь, целы? А?
  Джин, испытывавшая благоговейный страх перед мужем, не осмелилась отвечать ему, но ее мать немедленно бросилась ей на помощь.
  - Я отдала их одному моему знакомому, - заявила она зятю, воинственно отведя локти в сторону, словно собираясь при малейшем возражении упереть руки в бока. - Ну и что?
  От такой самоуверенности у Гирдера на мгновение отнялся язык.
  - Вы отдали моих диких уток, лучшее украшение нашего обеда?! - завопил он. - Ах вы, старая ведьма! Хотел бы я знать, как его зовут, этого вашего знакомого!
  - Достопочтенный мистер Калеб Болдерстон из замка "Волчья скала", - отвечала Мэрион, готовая тотчас ринуться в бой.
  Когда Гирдер услышал, что его роскошные утки принесены в дар нашему другу Калебу, которого по причинам, уже известным читателю, он решительно недолюбливал, он пришел в неописуемую ярость; ни одно обстоятельство не могло бы сильнее разжечь его негодование. Он замахнулся на миссис Лайтбоди хлыстом, но та даже не шелохнулась; собравшись с силами, она бесстрашно подняла на обидчика железную поварешку, которой только что поливала маслом жаркое. Без сомнения, это оружие не уступало хлысту, а поднявшая его длань была поувесистее, нежели рука Гирдера, а потому он счел за наилучшее выместить свой гнев на жене, издававшей какие-то булькающие звуки, весьма похожие на жалобное всхлипывание, к которым пастор, поистине самый простодушный и добрейший из людей, отнесся с большим состраданием.
  - А ты, безмозглая потаскушка, - заорал Гирдер, - ты спокойно смотрела, как мое добро отдают какому-то бездельнику, этому пьянице и распутнику, этой старой развалине, этому лакею, отдают за то, что он поверещал над ухом у глупой старой сплетницы да наврал ей с три короба чепухи. Сейчас я с тобой...
  Но тут за нее вступился пастор, пытаясь удержать бочара не только словом, но и делом; между тем миссис Лайтбоди, загородив собою дочь, воинственно размахивала поварешкой.
  - Значит, нельзя уж поучить собственную жену?! - возмутился бочар.
  - Свою жену, Гирдер, можешь учить сколько тебе угодно, - заявила миссис Лайтбоди, - но мою дочь ты не тронешь и пальцем: в этом уж можешь не сомневаться.
  - Стыдитесь, мистер Гирдер, - увещевал пастор. - Не ожидал я от вас такого недостойного поведения! Как! Предаться греховной страсти: с таким гневом ополчиться на самое близкое и дорогое вам существо! И это в тот час, когда вы готовитесь исполнить священнейший долг христианина - долг отца. И за что? За пустое и презренное земное благо.
  - Презренное! Пустое! - вскричал Гирдер. - Да я отроду не видывал такого жирного гуся! А таких прекрасных уток во всем свете не сыскать!
  - Положим, что так, сосед, -возразил пастор. - Но взгляните: разве мало превосходных яств еще осталось в вашем доме? Я помню время, когда одна такая лепешка, которых, как я вижу, имеется у вас в избытке, показалась бы лучшим лакомством тем несчастным, что во имя святой веры умирали с голоду в горах, в болотах и вырытых в земле пещерах, где они скрывались от гонений.
  - Вот это-то меня и бесит, - сказал бочар, желавший хотя бы в ком-нибудь найти сочувствие. -Отдай она мою дичь страждущему праведнику или просто порядочному человеку, я бы слова не сказал. Но этому грабителю и вралю! Этому притеснителю и негодяю тори, гарцевавшему в отряде милиции, сражавшемуся против святых защитников веры при Босуэл-бридже под начальством старого тирана Аллана Рэвенсвуда, которого, слава богу, уже прибрал господь. Отдать самое лакомое блюдо этому негодяю!..
  - Но, мистер Гилберт, неужели вы не видите здесь десницы провидения? Детям праведников не приходится протягивать руку за подаянием, а вот отпрыск их некогда могущественного гонителя вынужден поддерживать свое существование крохами с вашего обильного стола.
  - К тому же, - вставила словечко миссис Гирдер, - наши утки пойдут совсем не лорду Рэвенсвуду, а на угощение лорда-хранителя, кажется, так его величают. Он сейчас в замке.
  - Сэр Уильям Эштон в замке "Волчья скала"! - воскликнул изумленный мастер клепок и обручей.
  - Да. Они теперь с лордом Рэвенсвудом такие друзья - водой не разольешь! - присовокупила миссис Дайтбоди,
  - Дура набитая!-снова рассердился бочар. -Видно, этому старому сплетнику и пройдохе ничего не стоит уверить вас, что луна-это круг зеленого сыра! Лорд-хранитель - и Рэвенсвуд! Да они что кошка с собакой, что волк с охотником!
  - А я вам говорю, что они дружны, словно муж о женой, и между ними больше согласия, чем между иными настоящими супругами. И еще есть одна новость: Питер Панчен, бочар при королевских погребах в Лите, умер, и место его свободно, и...
  - Ах, да замолчите ли вы наконец! - прикрикнул Гирдер на говоривших разом женщин, ибо как только разговор принял другой оборот, молодая женщина приободрилась и стала вторить матери, произнося слова так же быстро, но октавой выше, так что получилось что-то вроде песни на два голоса.
  - Это сущая правда, хозяин, - сказал старший подмастерье Гирдера, вошедший в кухню во время перебранки. - Я сам только что видел слуг лорда-хранителя в харчевне матушки Смолтраш. Они там пьют и веселятся.
  - А господин их гостит в "Волчьей скале"?
  - Да, честное слово!
  - И он друг Рэвенсвуда?
  - Похоже, что так, иначе что бы ему делать в замке?
  - И Питер Панчен умер?
  - Умер, умер, - подтвердил подмастерье, - преставился старина Панчен. Не одну флягу бренди он осушил на своем веку! Но пришел и ему конец! А что касается вертела с утками, так ваша лошадь еще не расседлана, хозяин. Я могу догнать мистера Болдерстона - едва ли он далеко ушел - и отнять у него птицу.
  - Так и сделаем, Уил. Хотя погоди.... вот что ты сделаешь, когда нагонишь мистера Болдерстона.
  И, оставив женщин в обществе пастора, бочар удалился с Уилом, чтобы дать ему нужные указания.
  - Умно, нечего сказать, - заметила миссис Лайтбоди, когда Гирдер вернулся в комнату, - посылать бедного малого в погоню за человеком, вооруженным до зубов. Ты же знаешь, что мистер Болдерстон всегда имеет при себе шпагу, да еще кинжал в придачу.
  - Надеюсь, вы хорошо обдумали то, что собираетесь делать, - сказал пастор, - ибо вы можете вызвать ссору, и мой долг предупредить вас: тот, кто подстрекает к ссоре, будет виновен не менее того, кто в ней участвует.
  - Не беспокойтесь, мистер Байдибент, - заявил бочар. -Эти женщины и священники всюду должны сунуть спой нос. Шагу нельзя ступить без их указки. Я сам знаю, с какого конца есть пироги. Подавай обед, Джин, и хватит об этом.
  И действительно, в продолжение всего вечера бочар ни разу не вспомнил о пропавшем блюде.
  Тем временем подмастерье, получив от хозяина особые указания, вскочил на коня и устремился в погоню за мародером Калебом.
  Однако последний, как легко можно догадаться, не мешкал в пути. Несмотря на всю свою страсть к болтовне, он шел молча, стремясь скорее добраться до замка, и только сообщил мистеру Локхарду, что, по его просьбе, жена поставщика слегка обжарила дичь на случай, если Мизи, насмерть перепуганная грозой, еще не успела развести огонь. Между тем он, ссылаясь на необходимость поскорее вернуться в замок, то и дело просил спутников поторопиться и все ускорял шаг, так что они с трудом поспевали за ним. Достигнув вершины горной гряды, возвышавшейся между замком и Волчьей Надеждой, он уже счел себя вне опасности, как вдруг услыхал-отдаленный конский топот и громкие крики:
  - Мистер Калеб! Мистер Болдерстон! Мистер Калеб Болдерстон! Подождите!
  Само собой разумеется, Калеб не спешил откликнуться на эти призывы. Сначала он притворился, будто ничего не слышит, уверяя слуг сэра Эштона, что это всего лишь свист ветра; потом он заявил, что не стоит терять время из-за какого-то сорванца; наконец, когда фигура всадника ясно обозначилась в вечерних сумерках, Калеб неохотно остановился и, собрав все свои душевные силы для защиты награбленных сокровищ, принял позу, полную достоинства, поднял вертел, словно собираясь использовать его не то как пику, не то как щит, и приготовился скорее умереть, нежели возвратить драгоценную добычу.
  Но каково же было удивление старого дворецкого, когда посланец бочара, подъехав к нему вплотную, почтительно с ним поздоровался и передал сожаления хозяина по поводу того, что мистер Калеб не застал его дома и не остался на крестинный обед; узнав о прибытии в замок знатных гостей, к приему которых не успели сделать должных приготовлений, мистер Гирдер взял на себя смелость послать бочонок с хересом и бочку с бренди.
  Я читал где-то об одном пожилом господине, за которым гнался сорвавшийся с цепи медведь; окончательно выбившись из сил, старик в отчаянии остановился и, повернувшись к косолапому преследователю, замахнулся на него тростью. При виде палки в животном возобладал дух дисциплины, и, вместо того чтобы разорвать несчастного на куски, мишка встал на задние лапы и пустился отплясывать сарабанду. Даже радостное изумление, охватившее этого человека, уже видевшего себя на краю гибели и вдруг неожиданно обретшего спасение, не могло сравниться со смятением, объявшим Калеба, когда он обнаружил, что его преследователь не только не намеревается отнять у него добычу, но готов приобщить к ней новые дары. Однако он тотчас сообразил, в чем дело, когда подмастерье, восседавший на лошади между двумя бочонками, нагнулся к нему и шепнул:
  - Если бы можно было замолвить словечко насчет места Питера Панчена, так Джон Гирдер готов служить лорду Рэвенсвуду душой и телом. А уж как бы он был рад поговорить об этом с мистером Болдерстоном; ну, а если мистеру Болдерстону чего-нибудь захочется, хозяин будет податлив, как ивовый обруч.
  Калеб молча выслушал гонца и, подобно всем великим: людям, начиная с Людовика XIV, вместо ответа удостоил его лаконическим: "Посмотрим".
  - Ваш хозяин, - произнес он громко, специально для ушей мистера Локхарда, - поступил учтиво и достойно, прислав вина, и я не премину довести об этом до сведения милорда. А теперь, любезный друг, отправляйтесь-ка в замок и, если слуги еще не вернулись (что весьма вероятно, так как они пользуются всяким случаем погулять подольше), оставьте эти бочонки в комнате привратника, по правую руку от главных ворот. Самого привратника вы не застанете: он отпросился в гости, так что вряд ли вас кто-нибудь окликнет.
  Выслушав указания Калеба, подмастерье поскакал в замок, где действительно никого не встретил, и, оставив оба бочонка в пустой разрушенной каморке привратника, повернул назад. Исполнив таким образом поручение хозяина и вторично раскланявшись с Калебом и всей честной компанией на обратном пути, он возвратился домой, чтобы принять участие в крестинном пире.
  
  
  Глава XIV
  
  Как листья под осенним небосводом,
  Кружась, несутся в вихре хороводом,
  Иль как летит, колеблясь, из овина
  От зерен отделенная мякина,
  Так все людские помыслы летели,
  Стремясь, по воле неба, мимо цели. Аноним
  
  Мы оставили Калеба в минуту величайшей радости при виде успеха всех его ухищрений во славу рода Рэвенсвудов. Пересчитав и разложив все добытые им яства, 6н заявил, что такого королевского угощения не видывали в замке со дня похорон его покойного владельца. С гордым сознанием победы "убирал" он дубовый стол чистой скатерью и, расставляя блюда с жареной олениной и дичью, бросал время от времени торжествующие взгляды на своего господина и гостей, словно упрекая их за неверие в его силы; в продолжение всего вечера Калеб угощал Локхарда бесконечными рассказами, более или менее правдивыми, о былом величии замка "Волчья скала" и могуществе его баронов.
  - Без разрешения лорда Рэвенсвуда, - рассказывал он, - вассал, бывало, не смел считать своим ни теленка, ни ярочку. И чтобы жениться, также нужно было испросить согласие барона. А сколько забавнейших историй рассказывают об этом старинном праве. И хотя теперь уже не то, что было в доброе старое время, когда крестьяне уважали власть сеньора, все же, мистер Локхард, как вы и сами, вероятно, заметили, мы, слуги дома Рэвенсвудов, не жалеем усилий, чтобы, опираясь на законные права милорда, поддерживать между сеньором и вассалами должные отношения, укрепляя связь, которая из-за всеобщего своеволия и беспорядка, повсюду царящих в наше печальное время, становится все слабее и слабее.
  - Н-да, - сказал мистер Локхард. - Позвольте спросить вас, мистер Болдерстон: что, жители подвластного вам селения - покорные вассалы? Ибо, должен сознаться, те, что перешли от вас к лорду-хранителю вместе с замком Рэвенсвуд, не очень-то услужливый народ.
  - Ах, мистер Локхард, не забудьте, что они попали в чужие руки: там, где старый хозяин легко получал вдвое против положенного, новый, может статься, не получит ничего. Они всегда были упрямыми и беспокойными, наши вассалы, и с ними не просто справиться чужому человеку. Если ваш господин хоть раз с ними не поладит да разозлит, их потом никакими силами не уймешь.
  - Сущая правда, - согласился Локхард, - и, сдается мне, самое лучшее для всех нас - это сыграть свадьбу вашего молодого лорда с нашей красавицей, молодой госпожой. Сэр Уильям мог бы дать за ней в приданое ваши прежние поместья. С его хитростью он быстро обставит еще кого-нибудь и добудет себе другие.
  Калеб покачал головой.
  - Желал бы я, чтобы это было возможно, - сказал он. - Но есть старинное предсказание роду Рэвенсвудов... Не дай мне бог дожить до того дня, когда оно сбудется... Мои старые глаза и так уже видели немало горя.
  - Ерунда! Стоит ли обращать внимание на всякие суеверия? - возразил Локхард. -Если молодые люди понравятся друг другу, то это будет славная парочка. Но, по правде говоря, у нас в доме ничего не делается без леди Эштон, и, конечно, в этом деле, как и в любом другом, все будет зависеть от нее. Ну, а пока не грех выпить за здоровье молодых людей. Я и миссис Мизи налью стаканчик хереса, что прислал вам мистер Гирдер.
  Пока слуги таким образом угощались на кухне, общество, собравшееся в зале, проводило время не -менее приятно. С той минуты, как Рэвенсвуд решил оказать гостеприимство лорду-хранителю, насколько это было в его силах, он счел себя обязанным принять вид радушного хозяина. Не раз уже было замечено, что, если человек берется исполнять какую-нибудь роль, он часто настолько входит в нее, что под конец действительно превращается в того, кого изображает.
  Не прошло и часу, как Рэвенсвуд, к своему собственному удивлению, почувствовал себя хозяином, чистосердечно старающимся как можно лучше принять желанных и почетных гостей. В какой мере следовало приписать эту перемену в его настроении красоте мисс Эштон, искренности ее обращения и готовности примириться с неудобствами положения, в котором она очутилась, и насколько это было вызвано гладкими, вкрадчивыми речами лорда-хранителя, обладавшего большим даром привлекать к себе сердца людей, мы предоставляем судить нашим проницательным читателям. Во всяком случае, Рэвенсвуд не остался безразличным ни к совершенствам дочери, ни к обходительности отца.
  Лорд-хранитель был искушенным государственным деятелем: он в совершенстве знал все, касающееся двора и кабинета министров, и был до мельчайших подробностей осведомлен о всех политических интригах, связанных с недавними событиями конца семнадцатого столетия. Будучи участником важных событий и лично зная множество людей, он умел рассказывать о них чрезвычайно интересно; к тому же он обладал редким даром: не выдавая своих чувств и мыслей ни единым словом, создавать у слушателей впечатление, что говорит с ними не таясь, доверительно и чистосердечно. Рэвенсвуд, несмотря на все свое предубеждение против сэра Эштона и на веские причины питать к нему враждебные чувства, находил беседу с ним не только приятной, но и поучительной, а лорд-хранитель, вначале боявшийся даже назвать свое имя, теперь полностью оправился от смущения и говорил с легкостью и плавностью, сделавшими бы честь любому первоклассному адвокату-златоусту.
  Мисс Эштон говорила мало и больше улыбалась; но несколько слов, оброненных ею, были исполнены искренней доброжелательности и кротости - качества, которые для такого гордого человека, как Рэвенсвуд, обладали большей привлекательностью, нежели самое блистательное остроумие; к тому же от Эдгара не ускользнуло еще одно немаловажное обстоятельство: его гости, то ли из благодарности, то ли по какой другой причине, оказывали ему столько же почтительного внимания в этом пустом, заброшенном зале, как если бы он принимал их со всем великолепием, сообразным его высокому рождению. Они, казалось, не замечали бедности сервировки, а когда отсутствие того или иного необходимого предмета уж слишком обращало на себя внимание, принимались расхваливать те, коими Калеб ухитрился заменить недостающую утварь. Если же отец и дочь не могли иногда удержаться от улыбки, то улыбка эта была очень добродушной и неизменно сопровождалась каким-нибудь к месту сказанным комплиментом, который показывал хозяину, как высоко они ценят его. достоинства и как мало обращают внимания на окружающие их неудобства.
  Вероятно, сознание того, что его личные достоинства в глазах гостей значат больше, нежели его бедность, произвело на сердце Рэвенсвуда столь же сильное впечатление, сколь и красноречие лорда-хранителя и красота его дочери.
  Наконец настало время отправиться на покой. Лорд-хранитель и его дочь удалились в отведенные им комнаты, которые оказались "убранными" гораздо лучше, чем того можно было ожидать. В этом нелегком деле Мизи помогла одна деревенская кумушка, прибежавшая в замок разведать, что там творится; Калеб тотчас ее задержал и заставил приняться за уборку, так что, вместо того чтобы возвратиться домой и описать соседям туалет и наружность мисс Эштон, ей пришлось изрядно потрудиться на пользу домашнего очага Рэвенсвудов.
  По обычаям того времени, сам мастер Рэвенсвуд в сопровождении Калеба проводил гостя в отведенный ему покой. Войдя в комнату, старый дворецкий торжественно, словно канделябр с множеством восковых свечей, водрузил на стол жалкую проволочную подставку с двумя коптящими сальными свечами, какие даже в те дни можно было встретить только в крестьянской лачуге. Потом он исчез, но тотчас возвратился с двумя глиняными флягами (после смерти миледи, объяснил он, в замке не принято пользоваться фарфором), в одной из которых был херес, а в другой - бренди. Презрев опасность оказаться уличенным во лжи, Калеб заявил, что этот херес выдерживали в погребах замка двадцать лет; и "хотя ему, конечно, не годится надоедать их милостям своей болтовней, но этот бренди - замечательный напиток, сладкий как мед и такой крепкий, что способен свалить с ног самого Самсона. Оно хранится в подвалах замка со времени достопамятного пира, когда Джейми Дженклбрэ убил старого Миклстоба на верхней ступеньке лестницы, защищая честь достойной леди Мюренд, приходившейся некоторым образом родней семье Рэвенсвудов, но..."
  - Но, чтобы покончить с этой длинной историей, мистер Калеб, - прервал его сэр Эштон, -может быть, вы сделаете мне одолжение и принесете воды.
  - Воды! Избави бог, чтобы ваша милость пили воду в нашем доме. Это же позор для знаменитого рода!
  - Но таково желание сэра Эштона, Калеб, - сказал, улыбаясь, Рэвенсвуд. - Мне кажется, вам следует исполнить его просьбу, тем более что, если мне не изменяет память, еще недавно здесь не гнушались пить воду и даже находили ее очень вкусной.
  - Ну, раз таково желание милорда... - согласился Калеб и немедленно принес кувшин с упомянутой чистой влагой. - Милорд нигде не найдет такой воды, как в колодце замка "Волчья скала", но все-таки...
  - Все-таки пора нам дать нашему гостю покой в этом бедном жилище, - сказал Рэвенсвуд, перебивая не в меру болтливого слугу, который тотчас направился к двери и, низко поклонившись лорду-хранителю, приготовился сопровождать своего господина из потайной комнаты. Но лорд-хранитель остановил Рэвенсвуда.
  - Мне хотелось бы сказать несколько слов мастеру Рэвенсвуду, мистер Калеб, - сказал он дворецкому, - и, я полагаю, на это время он согласится обойтись без ваших услуг.
  Калеб отвесил поклон еще ниже первого и вышел;
  Эдгар остановился в большом смущении, ожидая разговора, который должен был закончить день, ознаменованный уже столькими неожиданными событиями.
  - Мастер Рэвенсвуд, - неуверенно начал сэр Уильям Эштон, - я надеюсь, вы истинно добрый христианин и не захотите окончить этот день, по-прежнему тая гнев в сердце своем.
  Рэвенсвуд вспыхнул.
  - У меня не было оснований, по крайней мере нынче, упрекать себя в забвении тех обязанностей, которые налагает на христианина его вера, - сказал он.
  - Мне кажется, - возразил ему гость, - это не совсем так, если вспомнить все споры и тяжбы, к несчастью слишком часто возникавшие между покойным лордом Рэвенсвудом, вашим батюшкой, и мною.
  - Я просил бы, милорд, - сказал Рэвенсвуд, с трудом сдерживаясь, - чтобы в доме моего отца мне не напоминали об этих обстоятельствах.
  - В любом ином случае я исполнил бы вашу просьбу, продиктованную щепетильностью, - ответил сэр Уильям Эштон, - но теперь мне необходимо высказаться до конца. Я был слишком наказан, уступив чувству ложной щепетильности, помешавшей мне настоять на встрече с вашим отцом, которой я много раз добивался. Сколько горя, принесенного и ему и мне, удалось бы тогда избежать!
  - Это правда, - сказал Рэвенсвуд после минутного молчания, -Я слышал от отца, что вы предлагали ему свидание.
  - Предлагал, дорогой Рэвенсвуд. Но этого было мало. Мне следовало просить, умолять, заклинать! Мне нужно было разрушить преграду, которую корыстные люди воздвигли между нами, и показать себя в истинном свете, показать себя готовым пожертвовать даже большей частью моих законных прав из уважения к его столь естественным чувствам. Но я должен сказать в свое оправдание, мой юный друг (разрешите мне так называть вас), что если бы мы с вашим отцом когда-нибудь провели вместе хоть столько времени, сколько теперь мне посчастливилось пробыть в вашем обществе, то наша страна, вероятно, сохранила бы одного из самых достойных своих сынов, а мне не пришлось бы враждовать с человеком, который всегда вызывал во мне восхищение и уважение.
  Сэр Уильям поднес платок к глазам. Рэвенсвуд тоже был растроган, но хранил молчание, ожидая продолжения этого удивительного признания.
  - Я хотел, чтобы вы знали, - продолжал лорд-хранитель, - что, хотя я счел необходимым подтвердить законность моих требований через судебное определение, я никогда не имел намерения настаивать на чем-нибудь таком, что выходило бы за пределы справедливости.
  - Милорд, - ответил Рэвенсвуд, - нам незачем продолжать этот разговор. Все владения, которые закон отдаст или уже отдал вам, - ваши или будут ими. Ни мой отец, ни я никогда ничего не приняли бы из милости.
  - Из милости? Нет, вы меня не поняли. Вам трудно понять - вы не юрист. Права могут быть действительны в глазах закона и признаны таковыми, но тем не менее благородный человек не во всех случаях сочтет возможным ими воспользоваться.
  - Очень сожалею об этом, милорд.
  - Ну-ну, вы - точь-в-точь как молодой адвокат: в вас говорит сердце, а не разум. Нам с вами нужно еще много

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
Просмотров: 196 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа