Главная » Книги

Скотт Вальтер - Ламмермурская невеста, Страница 14

Скотт Вальтер - Ламмермурская невеста


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

олагаю, что оно написано самозванцем, ибо семья Рэвенсвудов в лице покойного лорда Аллана была лишена титула за государственную измену. Если полученное мною письмо написано вами, то, да будет вам известно, что, пользуясь правом матери, я намерена устроить счастье своей дочери, мисс Люси Эштон, по собственному усмотрению и что она выйдет замуж за достойного человека, которому уже обещана ее рука. И даже будь мисс Эштон свободна, я никогда не приняла бы предложения от вас, сэр, или членов вашего семейства, зная, что ваш род был всегда враждебен единственно. правоверной пресвитерианской церкви. Сэр, никакие быстропреходящие удачи, случайно выпавшие на вашу долю, не изменят моего решения. Мне и прежде, подобно царю Давиду, случалось видеть нечестивца грозного, расширившегося, подобно укоренившемуся многоветвистому дереву, но я прошла, и вот нет его, и даже след его исчез с лица земли. Советую вам для вашей же пользы уразуметь вышеизложенное и прошу никогда более не обращаться к не имеющей намерения оставаться вашей слугой
  Маргарет Дуглас, в замужестве Эштон.
  
  Два дня спустя после получения этого весьма неприятного послания Рэвенсвуд шел по Хай-стрит в Эдинбурге; вдруг он почувствовал, что кто-то задел его локтем, и едва незнакомец снял шляпу, чтобы принести свои извинения, как Рэвенсвуд узнал в нем Локхарда, доверенного слугу сэра Уильяма Эштона. Локхард поклонился, сунул Эдгару в руку пакет и тотчас скрылся. Содержавшееся в этом пакете письмо состояло из четырех страниц, исписанных убористым почерком, и, как нередко случается в сочинениями великих юристов, не заключало в себе ничего определенного. Из него явствовало только то, что автор его находится в большом затруднении.
  Сэр Уильям Эштон очень много распространялся о том, как высоко он ценит и уважает своего молодого друга, мастера Рэвенсвуда, и как беспредельно ценит и уважает маркиза Э***, своего дорогого старого друга; он выражал надежду, что, каковы бы ни были меры, принятые касательно давней тяжбы, они окажутся в должном соответствии с законами и постановлениями, вынесенными in foro contentioso [В разбирательстве с прениями сторон (лат.)]; он торжественно заверял, что если законы Шотландии, выраженные в решениях ее верховных судов, подвергнутся пересмотру в английской палате лордов, то общественное зло от столь незаконных действий будет для него более тяжким ударом, нежели любые имущественные потери. Затем следовали громкие слова о великодушии и взаимном прощении и, между прочим, несколько замечаний на тему о переменчивости человеческих судеб - предмет, о котором так любят поговорить сторонники проигравшей партии. Он горячо сетовал на то, что столь поспешно был смещен с должности лорда-хранителя, которую благодаря долголетнему опыту занимал не без пользы для общества, и недоумевал, почему ему даже не дали возможности объясниться с теми, кто сменил его у власти, дабы выяснить, действительно ли так уж велики их политические расхождения. Он выражал уверенность, что маркиз Э ***, так же как он сам, так же как и любой другой человек, не имеет иной цели, кроме служения обществу, а потому, если бы они встретились и пришли к соглашению относительно тех мер, какими желательно добиваться этой цели, он был бы рад помочь новому правительству своим опытом и личными связями. Что касается помолвки между Рэвенсвудом и его дочерью, то сэр Эштон говорил об этом мало и как-то сбивчиво. Он сокрушался, что этот важный шаг был сделан преждевременно, и напоминал Рэвенсвуду, что сам он никогда не поощрял его любви к Люси. Он не преминул указать, что помолвка, совершенная inter minores [Между несовершеннолетними (лат.)], без согласия родителей, не имеет юридической силы и считается незаконной. Этот опрометчивый поступок, добавлял он, произвел на леди Эштон крайне неблагоприятное впечатление, которое не изгладилось и поныне. Его старший сын, полковник Дуглас Эштон, полностью разделяет мнение матери, и он, сэр Уильям Эштон, не может идти наперекор их желаниям, дабы не посеять тем самым неизбежный и непримиримый раздор в собственной семье. Во всяком случае, пока об этом не могло быть и речи. Однако он не терял надежды, что время - этот великий целитель - залечит все раны,
  В короткой приписке сэр Эштон, прибегая к несколько более ясным выражением, сообщал, что, так как не желает, даже косвенно, служить причиной жестокого уничижения шотландского суда, каковым явилась бы отмена решений о замке и поместьях Рэвенсвудов в чужеземной инстанции, он, сэр Уильям, готов сам, без судебного вмешательства, пойти на значительные уступки.
  Наконец, неизвестно каким образом, к Рэвенсвуду попало письмо от Люси Эштон.
  "Я получила письмо: но ценой какого риска! Не пишите мне сейчас, ждите более благоприятных обстоятельств. Меня не перестают преследовать, но я буду верна своему слову, если только не лишусь рассудка. Знать, что вы счастливы и что судьба к вам благосклонна, - большая радость для меня, единственная в моем теперешнем положении. А мне это сейчас так необходимо". Записка была подписана: Л. Э.
  Пробежав эти строки, Рэвенсвуд пришел в сильное волнение. Несмотря на просьбу Люси, он несколько раз пытался переслать ей письма и даже просил о свидании; но из этого ничего не получилось; к тому же он узнал, что леди Эштон приняла самые решительные меры, дабы пресечь всякую возможность переписки. Важное дело, порученное ему маркизом, не терпело отлагательства, день его отъезда из Шотландии неотвратимо приближался. Рэвенсвуд был в отчаянии. Он показал письмо, полученное от сэра Эштона, маркизу, и тот, прочитав сие витиеватое послание, заметил с улыбкой, что звезда бывшего лорда-хранителя закатилась и теперь ему придется учиться распознавать, с какой стороны греет солнце.
  С большим трудом Рэвенсвуду удалось уговорить маркиза не передавать дела в парламент, если сэр Эштон даст согласие на его брак с Люси.
  - Я вряд ли разрешил бы вам так легкомысленно бросаться отцовским наследством, - сказал на это маркиз, -если бы не был убежден, что леди Эштон, или леди Дуглас, или как ее там еще, что называется, закусила удила, а ее муженек не осмелится ей противоречить.
  - И все же, - отозвался Рэвенсвуд, - надеюсь, милорд, вы будете считать мою помолвку с Люси Эштон священной.
  - Да, конечно, - ответил маркиз. - Я остаюсь вашим другом, даже когда вы делаете глупости, мой дорогой. Ну, а теперь, когда мое мнение вам известно, я попытаюсь по возможности действовать согласно вашему желанию.
  Рэвенсвуду оставалось только поблагодарить своего великодушного родственника и покровителя. Уполномочив маркиза вести свои дела, он уехал на континент, где по всем расчетам должен был пробыть несколько месяцев.
  
  
  Глава XXVIII
  
  Кто обольщал когда-нибудь так женщин?
  Кто женщину так обольстить сумел?
  Она - моя! "Ричард III"
  
  Со времени отъезда Рэвенсвуда на континент прошел целый год. Возвращения его ожидали гораздо раньше, однако то дело, по которому он был послан, а по некоторым слухам, личные интересы, все еще удерживало его за границей. Что же касается семьи сэра Эштона, то о переменах, происшедших за минувшее время в этом доме, мы сейчас узнаем из беседы, которую мистер Бакло однажды вел со своим закадычным другом и собутыльником, небезызвестным капитаном Крайгенгельтом.
  Друзья расположились в столовой замка Гернингтон, по обе стороны огромного, похожего на гробницу, камина. Дрова весело потрескивали; на круглом дубовом столе рядом с бутылкой первосортного бордо стояли два стакана и множество закусок.
  Несмотря на явное довольство и достаток, лицо хозяина выражало сомнение, тоску и неудовлетворенность. Крайгенгельт, смертельно боявшийся припадков хандры, как он выражался, у своего принципала, изо всех сил старался изобрести какое-нибудь средство, дабы развеять его дурное настроение.
  После длительного молчания, нарушаемого только равномерной дробью, которую Бакло отбивал носком сапога 6 решетку камина, Крайгенгельт наконец осмелился заговорить.
  - Будь я проклят, - сказал он, - если вы похожи на человека, который собирается жениться. У вас такой вид, черт возьми, будто вас не сегодня-завтра должны повесить.
  - Весьма благодарен за комплимент, - отозвался Бакло. - Но, пожалуй, виселица - это скорее по вашей части, потому что вам, как видно, ее не миновать. А почему, скажите, капитан Крайгенгельт, как вы себя величаете, почему я должен казаться веселым, когда на душе у меня кошки скребут?
  - Вот это-то меня и злит: мало того, что вы женитесь на лучшей невесте во всей округе, вы к тому же берете за себя девушку, на которой вы хотели жениться. И вот теперь, когда ваше желание исполняется, вы сидите понурив голову, словно медведица, которую разлучили с медвежатами.
  - Не знаю... - угрюмо заметил лэрд, - Может быть, мне лучше отказаться от этой женитьбы. Только, кажется, я уж слишком далеко зашел, чтобы идти на попятный.
  - Идти на попятный! - воскликнул Крайгенгельт, изображая крайнее изумление. - Да теперь это все равно, что столковаться со свидетелем, а потом отречься от него и оставить на бобах. Идти на попятный! Когда у девчонки такое приданое...
  - У мисс Эштон, с вашего разрешения, - оборвал его Бакло.
  - Ладно, ладно! Виноват. Но ведь за ней и впрямь дают такой куш, как ни за какой другой невестой во всем Лотиане.
  - Не спорю, - сказал Бакло. - Только я не нуждаюсь в ее приданом. Я и сам достаточно богат.
  - А теща, которая вас любит как родного...
  - Даже больше. Во всяком случае, больше, чем родную дочь, - усмехнулся Бакло. - Иначе не видать бы мне Люси.
  - А полковник Шолто Дуглас Эштон, который спит и видит вашу свадьбу?
  - Потому что надеется с моей помощью пройти в парламент от нашего графства...
  - А отец, который ждет подписания брачного контракта с таким же нетерпением, как я конца удачной партии в пикет?
  - Э! - пренебрежительно протянул Бакло. - Сэр Уильям Эштон ведет свою обычную игру: раз ему не удалось променять дочь на поместье Рэвенсвудов, которое английская палата лордов вот-вот вырвет из его когтей, он хлопочет о другом выгодном браке.
  - Ну, а ваша невеста? Разве она не самая красивая девушка в Шотландии? Вы же сходили по ней с ума, когда она и слышать о вас не хотела. Теперь же, когда она согласна выйти за вас, нарушив слово, данное Рэвенсвуду, вы вдруг заартачились. Право, вы просто рехнулись: сами не знаете, что вам нужно.
  - Я вам скажу, что мне нужно, -ответил Бакло-и, встав со стула, прошелся по комнате. - Я хочу знать, черт возьми, отчего мисс Эштон вдруг изменила свое мнение.
  - А вам-то что до этого? - удивился Крайгенгельт. - Ведь она изменила его в вашу пользу.
  - Вот то-то и оно! - вздохнул принципал. - Я никогда не имел дела с такого рода девицами и думаю, что они чертовски строптивы и своенравны. Но мисс Эштон переменилась ко мне как-то уж слишком внезапно и слишком круто, чтобы можно было принять ее поведение за простой каприз. Ручаюсь, это работа леди Эштон. Она наверняка знает множество средств, как сломить человека, и у нее их не меньше, чем у нас удил, мартингалов и капцунов, когда мы объезжаем молодых лошадок.
  - Но, черт возьми! Без них же не справиться с лошадью!
  - Что верно, то верно, - согласился Бакло; он перестал мерить шагами комнату и облокотился на спинку стула. - Все равно Рэвенсвуд еще стоит у меня на дороге. Вы думаете, он откажется от Люси Эштон?
  - Конечно, откажется, - заявил Крайгенгельт. - Зачем ему упрямиться, раз он собирается жениться на другой и Люси тоже избрала себе другого мужа?
  - И вы всерьез верите, что он женится на какой-то иностранке?
  - Вы же сами слышали, что сказал капитан Уэстенго. Он рассказывал о пышных приготовлениях к счастливой свадьбе.
  - Этот капитан Уэстенго слишком похож на вас, дорогой Крайги, чтобы считать его, как говорит сэр Эштон, "отменным свидетелем". Он мастерски умеет пить, играть в карты и божиться и, думаю, к тому же умеет еще лгать да мошенничать. В определенном кругу все это, конечно, полезные качества, но они как-то больше к лицу разбойнику с большой дороги, чем джентльмену, на слово которого можно положиться.
  - Пусть так, - сказал Крайгенгельт. - Но вы же не можете не поверить полковнику Дугласу Эштону, который сам слышал, как маркиз Э***, не подозревая о его присутствии, публично заявил, что Рэвенсвуд нашел себе партию получше Люси Эштон и не намерен жертвовать отцовским наследством ради худосочной дочери низвергнутого вига, а потому с радостью уступит Бакло свои обноски.
  - Он так сказал! - исступленно заорал Бакло, приходя в страшное неистовство, которое было свойственно ему по натуре. - Будь я при этом, я вырвал бы ему язык из глотки на глазах у всех его прихвостней и подхалимов, всех его заносчивых горцев. Почему Эштон не уложил его на месте?
  - Право, не знаю, - ответил капитан. - Маркиз этого вполне заслуживал. Но, видите ли, он - старик, да к тому же и министр, так что больше риска, чем чести, иметь с ним дело. Лучше подумайте, как оградить мисс Люси от грозящего ей бесчестья. Маркиза оставьте в покое! Он слишком стар, чтобы с ним драться, и слишком высоко сидит, чтобы до него достать.
  - Ну нет, рано или поздно я до него доберусь. И до его родственничка тоже. А тем временем позабочусь о том, чтобы честь мисс Эштон не пострадала от их подлой клеветы. Однако трудная это работа - ухаживать за девушкой. Скорей бы уж конец! Я даже не знаю, как с этой мисс Люси разговаривать. Ну, да ладно. Наполняйте стаканы, Крайги, выпьем за ее здоровье. Уже поздно, а перед сном лучше опрокинуть бокал бургундского, чем ломать себе голову по пустякам.
  
  
  Глава XXIX
  
  Ему об этом только и твердила:
  Ночами даже не давала спать
  И за обедом часто упрекала, -
  В гостях на это намекала вечно. "Комедия ошибок"
  
  На следующее утро Бакло и его верный Ахат Крайгенгельт прибыли в замок Рэвенсвуд. Они были приняты с величайшей любезностью сэром Уильямом, его супругой и их сыном, полковником Эштоном. Всякий раз, как ему случалось попасть в светское общество, Бакло, не знавший страха в других делах, с непривычки испытывал крайнее смущение; и теперь он долго запинался и краснел, прежде чем сумел объяснить, что хотел бы поговорить с мисс Эштон об их предстоящей свадьбе. Сэр Уильям и его сын вопросительно взглянули на леди Эштон, которая без малейшей тени смущения ответила, что Люси тотчас выйдет к мистеру Бакло.
  - Я надеюсь, - добавила она с любезной улыбкой, - что наш дорогой мистер Бакло согласится на просьбу моей дочери и разрешит мне присутствовать при этом разговоре: Люси так молода, к тому же совсем недавно у нее обманом вынудили обещание, которого теперь она от души стыдится.
  - Конечно, миледи, - ответил оробевший Бакло, - я сам, со своей стороны, собирался просить вас об этом. Я совсем незнаком с этим самым "галантным обхождением" и, уж наверное, нагорожу глупостей, если миледи откажется мне помочь.
  Таким-то образом, растерявшийся перед решительным объяснением с Люси, Бакло со страху вдруг забыл, что подозревал леди Эштон в роковом влиянии на дочь, и упустил возможность самому убедиться в истинных чувствах своей невесты.
  Сэр Эштон с сыном вышли из комнаты, а через несколько минут возвратилась леди Эштон в сопровождении дочери. Бакло не заметил в Люси' особых перемен: она казалась скорее спокойной, нежели взволнованной; правда, будь на его месте даже более проницательный наблюдатель, то и он едва ли мог бы решить, было ли то спокойствие отчаяния или безразличия. Бакло же сам был слишком взволнован, чтобы как следует разобраться в чувствах молодой девушки. Он с трудом выдавил из себя несколько бессвязных фраз, перепутал все, что хотел сказать, и, запнувшись, умолк на полуслове. Неизвестно, выслушала ли его мисс Эштон или только сделала вид, - но в ответ она не сказала ни слова. Глаза ее были устремлены на вышивание, пальцы то ли инстинктивно, то ли по привычке быстро двигались.
  Леди Эштон поставила свой стул немного поодаль, в глубокой нише, почти скрывавшей ее от собеседников. Теперь, не вставая с места, она проговорила нежным, сладким голосом, в котором, однако, слышались предостерегающие и даже повелительные нотки:
  - Люси, дитя мое, помни... Ты слышала, что сказал мистер Бакло?
  Несчастная девушка, казалось, забывшая о присутствии матери, вздрогнула, выронила иглу и быстро, почти не переводя дыхания, пробормотала:
  - Да, миледи... Нет, миледи... Простите, я не слышала.
  - Ты напрасно краснеешь, дорогая, и совсем уж напрасно бледнеешь и дрожишь, - сказала леди Эштон, подходя к ним. - Мы знаем, что девичье ушко должно быть глуховато к любезностям мужчины. Но не забывай, что мистер Хейстон пришел говорить с тобой о свадьбе, и ты сама уже давно согласилась благосклонно выслушать его. Ты же знаешь, как твой отец и я желаем вашего союза.
  В словах леди Эштон, дышавших, казалось бы, горячей материнской нежностью, содержался ловко скрытый, н6 достаточно выразительный и грозный намек. Тон предназначался для Бакло, которого не трудно было обмануть, суть же - для Люси, превосходно понимавшей, как ей толковать слова матери, хотя их истинная цель была искусно скрыта от постороннего уха.
  Люси выпрямилась, кинула вокруг себя взгляд, исполненный страха и какой-то дикой тревоги, но ничего не ответила. Тогда Бакло, не перестававший ходить взад и вперед по комнате, собрался с духом и, остановившись в нескольких шагах от ее стула, заговорил:
  - Мне кажется, мисс Эштон, - начал он, - я вел себя чертовски глупо. Я пытался говорить с вами на языке, который, как принято считать, приятен молодым девушкам, но, мне кажется, вы меня не поняли; впрочем, чему тут удивляться, когда я сам, черт возьми, ничего не понял. Однако, что бы там ни было, я должен объясниться с вами раз и навсегда и на чистом шотландском языке, Ваши родители согласны на мое предложение, и, если вы не побрезгуете простым малым, который ни в чем не будет вам перечить, я сделаю вас хозяйкой лучшего имений в целых трех Лотианах, а в Эдинбурге вам будет принадлежать дом леди Гернингтон в районе Кэнонгейта - живите где хотите, делайте что хотите, принимайте кого хотите. Вот вам мое слово, и я от него не отступлюсь. А у меня к вам только одна просьба: место в конце стола для одного моего беспутного приятеля. Я, может быть, прогнал бы его, да он внушил мне, что мне и часу без него не обойтись. Надеюсь, вы не выставите за дверь моего Крайги, хотя, конечно, можно подыскать компанию и получше.
  - Полноте, Бакло, полноте! - поспешила вмешаться леди Эштон. -Как могла у вас явиться мысль, что Люси будет иметь что-нибудь против такого прямого, честного и добродушного человека, как капитан Крайгенгельт?
  - Ну, что касается искренности, честности и добродушия, - усмехнулся Бакло, - боюсь, что этих добродетелей у него и в помине нет. Впрочем, это неважно. Крайги знает мои привычки, умеет быть мне полезным, так что, как я уже сказал, мне без него трудно обходиться. Но мы отвлеклись от цели. Я нашел в себе смелость, мисс Эштон объясниться с вами начистоту и хотел бы услышать прямой ответ из ваших собственных уст.
  - Дорогой Бакло, - снова вмешалась леди Эштон, - позвольте мне помочь моей застенчивой дочери. Я повторяю вам в ее присутствии, что Люси вполне согласна положиться в этом вопросе на выбор своих родителей. Люси, дитя мое, - добавила она, по-прежнему облекая в ласковые слова настойчивый свой приказ - игра, которую мы уже отмечали выше, - Люси, милая моя, скажи сама, верно ли я говорю?
  - Я обещала повиноваться вам, - ответила бедная жертва глухим, прерывающимся голосом, - но при одном условии...
  - Люси хочет сказать, - поспешно пояснила леди Эштон, поворачиваясь к Бакло, - что ждет ответа на письмо, посланное не то в Вену, не то в Ратисбон, не то в Париж - кто знает, где его там носит, этого молодчика, - с требованием возвратить ей обманом вырванное у нее слово. Я уверена, мой друг, вы не осудите мою дочь за эту щепетильность, дело касается нас всех.
  - Нет, почему же? Мисс Эштон поступает правильно... Очень честно даже... - сказал Бакло и не то пропел, не то продекламировал припев старинной песенки:
  
  Не тяни ты с любовью постылой,
  Если новую вздумал завесть.
  
  Но, мне кажется, - сказал он, помедлив немного, - можно было уже сто раз получить ответ от Рэвенсвуда. Черт возьми! Я готов сам поехать и привезти от него письмо, если мисс Эштон окажет мне честь таким поручением.
  - Ни в коем случае, - всполошилась леди Эштон. - Нам стоило большого труда отговорить Дугласа (а ему уж это скорее пристало) от такого опрометчивого шага. Неужели вы думаете, что мы разрешим вам, нашему другу, которого любим как родного сына, пуститься в такое опасное путешествие, да еще с таким опасным поручением. Впрочем, все наши друзья едины в своем мнении, и Люси следовало бы к нему прислушаться: если этот недостойный человек не ответил на ее письмо, его молчание, как всегда в подобных случаях, должно быть принято за согласие расторгнуть помолвку. Всякое обязательство теряет силу, если заинтересованная сторона не настаивает па его исполнении. Сэр Уильям, который превосходно знает законы, не имеет никаких сомнений па этот счет, а потому, дорогая Люси...
  - Миледи! - воскликнула Люси с необычной для нее энергией. - Не надо меня убеждать. Я уже сказала, что, если эта несчастная помолвка будет расторгнута, вы можете распоряжаться мною, как вам угодно... Но до тех пор я не могу поступить так, как вы того требуете. Это был бы великий грех перед богом и людьми.
  - Но, дорогая моя, если он будет упорно молчать...
  - Он не будет молчать, - ответила Люси. - Прошло всего шесть недель, как я послала ему письмо с верным человеком.
  - Ты послала!.. Ты осмелилась!.. Ты это сделала!.. - закричала леди Эштон срывающимся от гнева голосом, выходя из принятой на себя роли. Но тут же опомнилась и пропела как нельзя слаще; - О дорогая моя! Как ты могла на это решиться!
  - Бог с ним, - вступился за Люси Бакло. - Я уважаю чувства мисс Эштон и жалею только об одном - что она не избрала меня своим посыльным.
  - А позвольте узнать, дорогая мисс Эштон, - иронически спросила мать, - сколько времени обязаны мы ждать возвращения вашего Паколета - вашего волшебного гонца, ибо, как я понимаю, обычному смертному вы не доверили бы столь важное послание?
  - Я высчитала недели, дни, часы и даже минуты, - осветила Люси. - Через неделю придет ответ. Если его не будет - значит, Эдгара уже нет в живых. Я буду вам признательна, сэр, - добавила она, обращаясь к Бакло, - если вы попросите мою мать до истечения этого срока не возобновлять разговора о свадьбе.
  - Я готов умолять об этом леди Эштон, - сказал Бакло. - Клянусь честью, я уважаю ваши чувства, мисс Эштон. И хотя мне не терпится покончить с этим делом, я джентльмен и уж лучше совсем откажусь от сватовства, чем соглашусь причинить вам даже минутное огорчение.
  - Мистер Хейстон, - воскликнула леди Эштон, побелев от гнева. - Я отказываюсь понимать вас! Разве сердцу матери не дорого счастье дочери? Я хотела бы знать, мисс Люси, в каких выражениях было составлено ваше письмо?
  - Оно было точной копией предыдущего, которое вы сами мне продиктовали.
  - В таком случае, - сказала леди Эштон, и в ее голосе снова послышались ласковые нотки, - мы будем надеяться, что по истечении недели, дорогая моя, ты примешь окончательное решение.
  - Не будем торопить мисс Эщтон, миледи, - вмешался Бакло, у которого, несмотря на грубые манеры, сердце было доброе. - Гонец может замешкаться или его могут задержать непредвиденные обстоятельства: однажды я сам потерял в пути целый день, оттого что лошадь моя расковалась. Позвольте, я загляну в свой календарь; через двадцать дней праздник святого Иуды. Накануне я должен присутствовать на скачках в Кавертон Эдже: хочу взглянуть, как вороная кобыла лэрда Китлгирта будет тягаться с четырехгодовалым жеребцом лабазника Джон-стона. Но я могу прискакать обратно за одну ночь, или Крайги сообщит мне, чем кончились скачки. А пока я и сам не буду надоедать мисс Эштон и надеюсь, что вы, миледи, сэр Уильям и полковник Дуглас тоже не будете торопить ее с ответом.
  - Вы великодушный человек, сэр, - сказала Люси.
  - Не знаю, мисс, скорей, как я уже вам докладывал, простой и незлобивый малый, который будет рад сделать вас счастливой. Только разрешите мне это и научите, как за это взяться.
  Сказав это, он отвесил Люси низкий поклон, обнаруживая при этом сердечность чувств, обычно ему не свойственную, и направился к выходу.
  Леди Эштон шла за ним следом и, провожая, не переставала уверять, что Люси глубоко ценит искренность его чувств. Она просила Бакло не уезжать, не повидавшись с сэром Уильямом, "потому что, - сказала она, бросив многозначительный взгляд в сторону Люси, - в день святого Иуды мы должны быть готовы скрепить подписью и печатью брачный контракт".
  - Скрепить подписью и печатью, - повторила Люси, как только за ними закрылась дверь. - Скрепить подписью и печатью - скрепить свой смертный приговор! - И, прижав к груди исхудалые руки, бедная девушка почти без чувств упала в кресло.
  Шумное появление Генри вывело ее из оцепенения. Мальчик прибежал за алой лентой, которую сестра обещала ему на банты для новых подвязок. Люси покорно поднялась, открыла маленькую шкатулку из слоновой кости, отыскала ленту, аккуратно отмерила и отрезала от нее два ярда, а затем, по просьбе брата, завязала для него банты.
  - Подожди! Не закрывай! - воскликнул Генри. - Мне еще нужно серебряной тесьмы, чтобы привязать колокольчики к кольцу моего нового сокола, Правда, он того не стоит. Мы чуть ноги не протянули, пока достали его из гнезда, а он оказался просто мерзким душегубом: вонзит когти в куропатку, пустит ей кровь - да бросит. А бедной птице что остается? Помучается немного и околеет где-нибудь в вересняке или под первым же кустом дрока, куда хватит сил дотащиться.
  - Ты верно заметил, Генри. Ах, как верно! - вздохнула Люси и, передав ему моток тесьмы, с тоской сжала его руку в своей. - Сколько таких разбойников на свете! А сколько насмерть раненных птичек, которые ищут лишь места, где бы им спокойно умереть, и нет для них даже вересковой полянки, даже кустика дрока, куда бы можно было спрятаться.
  - Ну, - произнес Генри, - это, наверно, что-то из романа. Шолто говорит, что ты из-за них совсем помешалась. Ого! Кажется, Норман свищет сокола. Бегу закреплять путы.
  И он умчался, беспечный, веселый мальчуган, а Люси с ее горькими думами осталась одна.
  "Видно, так уж мне на роду написано, чтобы все меня покинули, - подумала она, - даже те, кому, казалось, следовало бы любить меня, - покинули и отдали в руки моим преследователям. Значит, так и надо. Я сама, ни у кого не спросясь совета, вступила на путь опасностей и теперь сама же, ни у кого не спрашивая совета, должна найти выход или умереть".
  
  
  Глава XXX
  
  ...То порождало
  В нем меланхолию, она ж сестра
  Отчаянья угрюмого и злого;
  И вслед за ней идет болезней рать... "Комедия ошибок"
  
  Чтобы в какой-то мере оправдать легкость, с которой Бакло, и в самом деле, добрый малый, как он любил называть себя, отказался от собственного мнения по вопросу о браке с Люси, склонившись на сторону леди Эштон, мы должны напомнить читателю, в каком строжайшем повиновении Держали в те времена женщин в шотландских семьях.
  В этом, как и во многих других отношениях, нравы Шотландии Мало чем отличались от нравов дореволюционной Франции. Девушки знатного происхождения почти не появлялись в обществе до замужества; и юридически и фактически они находились в полном подчинении у родителей, которые обычно решали их судьбу по собственному усмотрению, не обращая внимания на их сердечные привязанности. Жених довольствовался молчаливым согласием невесты подчиниться воле родителей, а так как молодые люди почти не имели случая познакомиться (мы уж не говорим - сблизиться) до брака, то мужчина выбирал себе жену, как искатели руки Порции - шкатулку: по одному лишь внешнему виду, в надежде, что в этой лотерее он вытащит счастливый билет.
  Таковы были нравы века, и потому нет ничего удивительного, что Бакло, мот и кутила, почти не знавший порядочного общества, не пытался особенно вникать в чувства своей нареченной, - ведь люди гораздо умнее, тактичнее и опытнее, чем он, вероятно поступили бы на его месте точно так же. Он знал, - а для него это было главное, - что родные и друзья невесты решительно на его стороне и что у них имеются веские причины оказывать ему предпочтение.
  Со времени отъезда Рэвенсвуда все поступки маркиза Э*** были направлены к тому, чтобы воздвигнуть неодолимую преграду между его молодым родственником и Люси Эштон. Маркиз искренне желал Рэвенсвуду добра, но, действуя в его интересах, подобно всем друзьям и покровителям, соображался только со своим мнением, нимало не задумываясь, что поступки его могут противоречить стремлениям молодого человека.
  Пользуясь властью министра, маркиз подал в английскую палату лордов апелляцию на решение шотландских судов, передавших сэру Уильяму родовые владения семейства Рэвенсвуд. Эта мера, к которой так часто прибегают ныне, тогда была применена в Шотландии впервые, и юристы, принадлежавшие к враждебной маркизу партии, объявили его действия беспрецедентным, произвольным и даже тираническим нарушением суверенных прав Шотландии. Если эта апелляция так возмутила людей посторонних, связанных с сэром Уильямом только политическими интересами, то легко себе представить, что говорили и думали сами Эштоны, узнав о ниспосланном им суровом испытании. Сэр Уильям, в котором жажда земных благ была сильнее даже врожденной осмотрительности, пришел в отчаяние от угрожавшей ему потери. Его надменный сын впадал в ярость при одной только мысли, что его лишат ожидаемого наследства. В глазах же злобной, мстительной леди Эштон поведение Рэвенсвуда, или, вернее, его покровителя, было глубочайшим оскорблением, взывающим к самому беспощадному мщению отныне и во веки веков. Под влиянием окружающих даже кроткая, доверчивая Люси находила поступок Рэвенсвуда опрометчивым и в какой-то мере неблаговидным.
  "Разве не отец пригласил Эдгара сюда? - думала она. - Он сочувствовал или по крайней мере не мешал нашей любви. Эдгар должен был бы помнить об этом и хотя бы из чувства благодарности немного подождать с утверждением своих предполагаемых прав. Я бы, не задумываясь, отказалась ради него от двух состояний; а он добивается этого поместья с таким рвением, будто не помнит, что меня все это тоже касается".
  Люси страдала молча, боясь своими жалобами усилить враждебные чувства, которые все в замке питали к ее возлюбленному, наперебой осуждая принятые в его интересах меры и объявляя их неоправданными, незаконными, произвольными, словом, такими, какие можно было ожидать в самые худшие времена самых худших Стюартов. Они заявляли, что пересмотр решений, вынесенных учеными судьями Шотландии, английской палатой лордов, членами которой были люди, несомненно, весьма знатные, но отнюдь не сведущие в гражданских тяжбах и, что вполне возможно, предубежденные против шотландских судов, - позор для Шотландии. Ссылаясь на эту вопиющую несправедливость, замышляемую против сэра Уильяма, родственники не щадили сил и не скупились на доводы, чтобы убедить Люси расторгнуть помолвку с Рэвенсвудом, которую они называли не иначе как позорной, постыдной, греховной, упрекая бедную девушку в том, что она связала себя словом со смертельным врагом дома, и уверяя, что ее упорство усиливает горе, постигшее ее родителей.
  Но Люси не теряла мужества. Одна; без всякой поддержки, она нашла бы в себе силы вынести многое: жалобы отца, его сетования на то, что он называл тиранией правящей партии, бесконечные обвинения Рэвенсвуда в неблагодарности, нескончаемые рассуждения о том, как расторгать и аннулировать контракты, цитаты из гражданского, муниципального и канонического права и разглагольствования о patria potestas [мощи отечества (лат.)].
  Она могла бы вытерпеть или обойти презрительным молчанием язвительные насмешки, а подчас и оскорбления старшего брата, полковника Эштона, дерзкое и назойливое вмешательство друзей и родственников. Но она была бессильна против постоянных, настойчивых преследований леди Эштон, которая, отбросив прочие дела, направила все усилия своего изобретательного ума к единой цели - расторгнуть помолвку дочери с Рэвенсвудом и воздвигнуть между ними неодолимую преграду, выдав ее замуж за Бакло. Умея глубже, чем муж, проникать в тайники человеческой души, леди Эштон понимала, что таким способом нанесет страшный, сокрушительный удар человеку, которого считала своим смертельным врагом, и не колеблясь подняла руку, хотя знала, что этим же ударом разобьет сердце родной дочери. Ни на минуту не забывая о поставленной цеди, она старалась проникнуть в душу бедной Люси и на досуге, надевая на себя то одну, то другую личину сообразно обстоятельствам, готовила страшные орудия пытки, которыми можно сломить человека и заставить его отказаться от ранее принятого решения. Некоторые из придуманных ею способов были просты, а потому достаточно лишь бегло упомянуть о них, другие же, характерные для времени, страны и лиц, действующих в этой необычной драме, заслуживают большего внимания.
  Прежде всего леди Эштон сочла нужным пресечь всякую возможность общения между влюбленными и, действуя где подкупом, где властью, полностью забрала в свои руки всех тех, кто находился подле Люси; ни одна крепость не подвергалась такой жестокой осаде, как эта несчастная девушка, хотя внешне ее ни в чем не ограничивали. Пределы владений сэра Эштона стали для нее как бы невидимым магическим кругом, начертанным вокруг волшебного замка, куда и откуда не могло проникнуть ничто недозволенное. Все письма Рэвенсвуда к мисс Эштон, в которых он объяснял причины своего долгого отсутствия, и все записки бедной Люси, отправленные, как ей казалось, через верных людей, неизбежно попадали в руки ее матери. Надо полагать, что в этих конфискованных посланиях, особенно в письмах Рэвенсвуда, заключалось нечто крайне неприятное для леди Эштон, что распаляло се злобу, хотя ее давняя ненависть и без того была уже накалена до предела. Прочитав захваченные листки, она всякий раз сжигала их все до единого, наблюдая, как они превращаются в дым и пепел, - казалось, она была уверена, что точно так же обратятся в пепел чаяния несчастных влюбленных: улыбка не сходила с ее сжатых губ, злобная радость сверкала в пристальном взоре... Судьба обычно играет на руку людям, умеющим быстро пользоваться подвернувшимся случаем. Как раз в это время разнесся слух, основанный якобы на весьма достоверных фактах, на самом же деле совершенно вздорный, будто Рэвенсвуд собирается жениться на богатой и знатной чужеземке. Эта новость вызвала всеобщий интерес, так как и тори и виги, оспаривая друг у друга власть и популярность, охотно разглашали интимные подробности из жизни противников, используя их в политической игре.
  Маркиз Э*** прямо и во всеуслышание выразил свое мнение о браке Рэвенсвуда, и, хотя в действительности не употребил тех грубых выражений, какие впоследствии приписывал ему Крайгенгельт, слова его были весьма обидны для Эштонов.
  - Мне думается, что эти слухи весьма правдоподобны, - заявил он. - Я от души желаю, чтобы они подтвердились. Такой брак достойнее и почетнее для молодого человека, чем союз с дочерью старого адвоката-вига, чьи интриги погубили его отца.
  Напротив, сторонники Эштона, забыв об отказе, полученном Рэвенсвудом от родителей Люси, возмущались его непостоянством и изменой, словно он обманом вырвал слово у дочери сэра Уильяма, а потом без всяких причин бросил ее ради новой возлюбленной.
  Леди Эштон не преминула позаботиться, чтобы слухи эти достигли замка Рэвенсвуд. Она понимала, что чем чаще будут повторять Люси это известие, чем больше различных людей будут сообщать его, тем достовернее оно ей покажется. Одни рассказывали о предполагаемом браке Рэвенсвуда как о чем-то совершенно обычном, другие преподносили эту новость как нечто чрезвычайно важное; то как злую шутку шептали Люси на ухо, то говорили как о серьезном деле, которое должно заставить ее глубоко задуваться.
  Даже юный Генри был превращен в орудие истязаний бедной Люси. Однажды утром он вбежал к ней в комнату, размахивая ивовой ветвью, и со смехом заявил, что это украшение только что прибыло из Германии специально для нее. Люси, как нам известно, была очень привязана к младшему брату, и эта неосмысленная шалость ранила ее больнее, чем обдуманные оскорбления старшего брата.
  Но она не рассердилась на мальчика.
  - Бедный Генри, - прошептала она, обнимая его за плечи, - ты повторяешь то, чему тебя научили.
  И слезы неудержимым потоком хлынули из ее глаз. Несмотря на всю свою ветреность, Генри растрогался.
  - Черт меня побери, если я снова соглашусь мучить тебя, Люси! Честное слово, я люблю тебя больше их всех. Хочешь, я дам тебе покататься на моем сером пони? - прибавил он, нежно целуя сестру. - Можешь пустить его галопом и даже поехать за селение, если тебе вздумается.
  - Кто тебе сказал, - насторожилась Люси, - что я не могу ездить куда хочу?
  - О! Это тайна! - заявил мальчик. - Попробуй выехать за Волчью Надежду, и твоя лошадь тотчас потеряет подкову, или охромеет, или в замке зазвонит колокол, или еще что-нибудь случится, только тебе обязательно придется вернуться. Больше я ничего тебе не скажу: если узнает Дуглас, он не подарит мне настоящий морской флажок, а он уже обещал. Прощай, сестра!
  Этот разговор поверг Люси в еще более глубокое отчаяние; теперь она окончательно убедилась в том, о чем прежде только догадывалась: в доме родного отца ее держали как узницу.
  В начале нашего повествования мы упоминали, что Люси была девушкой романического склада, зачитывалась рыцарскими романами и любила воображать себя на месте сказочных героинь, чьи приключения, за неимением лучших примеров, постоянно занимали ее мысли. Волшебная палочка, ранее служившая ей, чтобы вызывать чудесные видения, услаждавшие ее одиночество, превратилась теперь в жезл колдуна, верного раба злых духов, окружавшего ее страшными призраками, которые заставляли ее трепетать от ужаса. Ей чудилось, что родные относятся к ней с подозрением, с недоброжелательством, даже с ненавистью, а тот, из-за, кого все от нее отвернулись, вероломно ее покинул. И в самом деле, доказательства измены Рэвенсвуда день ото дня становились все убедительнее.
  Примерно в это время с континента прибыл некий авантюрист по имени Уэстенго, старый приятель Крайгенгельта. Достойный капитан, всегда усердно помогавший леди Эштон в осуществлении всех ее планов, даже не сговариваясь с ней, и на этот раз без труда убедил старого приятеля подтвердить известие о предстоящем браке Рэвенсвуда, слегка преувеличив кой-какие подлинные факты и присочинив остальные.
  Преследуемая со всех сторон, доведенная до полного отчаяния, Люси не выдержала тяжких ударов судьбы и непрекращающихся гонений. Она сделалась мрачна и рассеянна и - что совсем уж противоречило ее робкой и мягкой натуре - часто с раздражением и даже с яростью ополчалась на своих мучителей. Здоровье ее также пошатнулось: лихорадочный румянец и блуждающий взгляд свидетельствовали о душевном недуге. Всякая мать сжалилась бы над несчастной дочерью, но не такова была леди Эштон. Неколебимо и неотступно стремясь к поставленной цели, наблюдала она за этими признаками умственного и физического истощения, как вражеский генерал следит за башнями осажденного города, шатающимися под огнем его артиллерии; иными словами, леди Эштон рассматривала внезапные вспышки гнева и припадки тоски у Люси как неоспоримые признаки того, что решимость ее жертвы иссякла, и, словно рыболов, сторожащий предсмертные муки и судорожные движения пойманной рыбы, ждала минуты, чтобы подсечь лесу. Стремясь ускорить развязку, леди Эштон прибегла к некоему средству, весьма характерному для жестоких нравов той эпохи, средству, которое читатель без сомнений найдет отвратительным и поистине дьявольским.
  
  
  Глава XXXI
  
  В той чаще, где царили смрад и мгла,
  Когда-то ведьма злобная жила.
  Она здесь поселилась одиноко,
  Вдали от всех, чтоб черные дела
  И козни адские вершить жестоко,
  Разя несчастных тайно, издалека. "Королева фей"
  
  Вскоре здоровье Люси настолько ухудшилось, что ее пришлось поручить заботам специальной сиделки, более опытной в уходе за больными, чем простые служанки. Выбор леди Эштон по известным ей одной причинам пал на Эйлси Гурли, прозванную Боденской Колдуньей.
  Эта женщина пользовалась большой известностью среди невежественных крестьян как целительница различных недугов, особенно падучей и других таинственных болезней, от которых не могут помочь доктора. Она лечила травами, собранными в разные часы ночи, заговорами, заклинаниями и ворожбой, которые, случалось, иногда положительно действовали на воображение больного. Таково было ремесло Эйлси Гурли, и нетрудно догадаться, что не только соседи, но и местное духовенство относилось к ней весьма подозрительно. Кроме знахарства, Эйлси еще тайно промышляла колдовством, ибо, невзирая на ужасные наказания, налагавшиеся за это воображаемое преступление, находилось немало людей, готовых из-за нужды или по злобе надеть на себя ненавистную и опасную личину, отчасти ради того, чтобы иметь власть над окружающими, Отчасти же ради жалких прибылей, которые они извлекали из своего мнимого искусства.
  Эйлси Гурли была не так глупа, чтобы открыто признаться в сообщничестве с нечистой силой: такое признание немедленно привело бы ее на костер. Подобно Калибану, она уверяла, что ей помогает безвредная фея. Она предсказывала судьбу, толковала сны, составляла снадобья, обнаруживала покражи, устраивала и расстраивала свадьбы, причем порой так удачно, что, по мнению соседей, несомненно пользовалась помощью с

Другие авторы
  • Веневитинов Дмитрий Владимирович
  • Ромберг Ф.
  • Оберучев Константин Михайлович
  • Джаншиев Григорий Аветович
  • Хлебников Велимир
  • Урванцев Николай Николаевич
  • Плещеев Александр Алексеевич
  • Каблуков Сергей Платонович
  • Постовалова В. И.
  • Давидов Иван Августович
  • Другие произведения
  • Брюсов Валерий Яковлевич - Обручение Даши
  • Мур Томас - Мир вам, почившие братья!..
  • Гребенка Евгений Павлович - Страшный зверь
  • Добролюбов Николай Александрович - Николай Владимирович Станкевич
  • Андерсен Ганс Христиан - Иб и Христиночка
  • Майков Василий Иванович - Пигмалион, или сила любви
  • Богданов Александр Алексеевич - Рассказы и очерки
  • Горький Максим - Изобретателям, рабочим тульского краснознаменного завода
  • Невельской Геннадий Иванович - Рапорт генерал-губернатору Восточной Сибири генерал-лейтенанту Муравьеву
  • Куприн Александр Иванович - Как я был актером
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 144 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа