Главная » Книги

Скотт Вальтер - Ламмермурская невеста, Страница 12

Скотт Вальтер - Ламмермурская невеста


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

его мой род, но, жалкий неудачник, унизившись до желания породниться с ним, я получил отказ".
  Мы считаем своим долгом рассказывать нашу историю так, как слышали ее сами; а эта история не была бы истинно шотландской, - примите в соображение давность описываемых событий и наклонности тех, кто сохранил ее нам в веках, - если бы в ней не нашлось места для шотландских суеверий. Вот что, согласно преданию, случилось с Рэвенсвудом у заброшенного источника: его конь, спокойно и мерно ступавший по тропинке, вдруг заартачился, захрапел, поднялся на дыбы и, несмотря на шпоры, ни за что не хотел идти вперед, словно почуял что-то страшное. Взглянув в направлении источника, Рэвенсвуд увидел женщину в белом или, скорее, дымчатом одеянии. Она сидела на том самом месте, где всего несколько дней назад Люси Эштон внимала роковым словам любви. Первой его мыслью было, что Люси, догадавшись, какой дорогой он поедет, поспешила прийти в это памятное им обоим уединенное место, чтобы разделить горе своего возлюбленного и проститься с ним. Уверенный в этом, он соскочил с коня и, привязав его к дереву, бросился к источнику, шепча заветное имя:
  - Мисс Эштон! Люси!
  Женщина, словно услышав его призывы, обернулась, и, к величайшему своему изумлению, Рэвенсвуд увидел перед собой совсем не Люси, а слепую Элис. Необычайный наряд ее, скорее напоминавший саван, нежели женское платье, вся ее, как ему казалось, неясно очерченная фигура, а главное, то обстоятельство, что слепая, немощная старуха повстречалась ему на таком далеком - если учесть ее недуги - расстоянии от дома, - все это наполнило сердце Рэвенсвуда неизъяснимым страхом. При его приближении старуха медленно поднялась со своего места и простерла иссохшую руку, словно приказывая ему остановиться; ее поблекшие губы зашевелились, но с них не слетело ни звука. Рэвенсвуд остановился и, подождав немного, шагнул вперед. Тогда Элис - или то была бесплотная тень ее? - устремив взгляд на Рэвенсвуда, отступила или, вернее, скользнула в чащу и вскоре скрылась за деревьями. Ноги Эдгара словно приросли к земле; с минуту он оставался недвижим, цепенея при мысли, что виденное им существо явилось к нему из другого мира. Наконец, призвав на помощь все свое мужество, он заставил себя подойти к камню, на котором только что сидела таинственная фигура: трава кругом была не примята, и, как он ни старался, ему не удалось обнаружить никаких признаков, указывающих на пребывание здесь живого человека.
  Полный странных мыслей и смутных опасений, рождающихся в душе человека при встрече с явлениями, которые разум его не в силах постичь, Рэвенсвуд повернул назад, но то и дело оборачивался, словно ожидая, что видение предстанет перед ним вновь. Однако был ли те действительно призрак или лишь игра разгоряченного, расстроенного воображения, но дух Элис не вернулся. Когда Рэвенсвуд подошел к лошади, она была вся в мыле и дрожала, словно во власти инстинктивного страха, который, как говорят, охватывает животных в присутствии сверхъестественного существа. Рэвенсвуд сел в седло и пустил лошадь шагом; время от времени он поглаживал бедное животное, не перестававшее вздрагивать, словно за каждым поворотом ему чудился страшный призрак. Поразмыслив, Рэвенсвуд решил, что ему необходимо дознаться до истины.
  "Неужели это был обман зрения? - думал он. - Нет, наваждение длилось слишком долго. Может быть, старуха только притворяется больной, рассчитывая вызвать сострадание? Однако эта женщина в белом двигалась как-то неестественно, совсем не так, как живое существо. Неужели я должен согласиться с молвой и поверить, что Элис спозналась с дьяволом! Нет, во что бы то ни стало я проникну в эту тайну. Я не поддамся обману, не поверю в мираж".
  В таком настроении Рэвенсвуд подъехал к маленькой калитке, ведущей в сад Эдис. Скамейка под плакучей ивой была пуста, хотя погода стояла великолепная и в небе ярко светило солнце. Он подошел к хижине, и до слуха его донеслись женский плач и причитания. Он постучал в дверь - никто не ответил. Подождав немного, Эдгар приподнял щеколду и вошел в дом. Воистину то был приют одиночества и скорби. На жалком тюфяке лежало бездыханное тело последней верной служанки Рэвенсвудов, доселе остававшейся на их родовой земле. Эдис только что отошла, и девочка, ухаживавшая за нею в последние минуты жизни, ломала руки, рыдая над прахом хозяйки: детский страх мешался с подлинным большим горем.
  Рэвенсвуд попытался утешить бедняжку, но его неожиданное появление испугало ее еще больше. Когда же ему наконец удалось немного успокоить девочку, она взглянула на него и.сказала:
  - Вы пришли слишком поздно!
  Сначала Рэвенсвуд ничего не понял, однако, порасспросив маленькую служанку, узнал, что, почувствовав приближение смерти, Элис послала за ним в замок, умоляя немедленно прийти к ней, и с величайшим нетерпением ожидала от него ответа. Но гонцы бедняков медлительны и нерадивы; посыльный добрался до замка, когда Рэвенсвуда там уже не было, и, зазевавшись на роскошные экипажи гостей, не спешил с возвращением в убогую хижину. Между тем тревога умирающей возрастала с каждой минутой, и, по словам Бейби, единственной ее сиделки, старуха горячо молилась, прося бога о последнем свидании с сыном своего господина, дабы еще раз предостеречь его. Она умерла, когда часы в соседнем селении пробили два. Рэвенсвуд невольно вздрогнул: он вспомнил, что слышал бой часов в лесу за несколько мгновений до того, как ему явился - теперь он уже не сомневался в этом - призрак умершей.
  Из уважения к усопшей и из жалости к испуганной девочке Рэвенсвуд счел своей обязанностью позаботиться обо всем самому. Элис, как сказала Бейби, завещала похоронить себя на уединенном кладбище, близ харчевни "Лисья нора", которое в народе называли "Пустынь". Там покоились многие Рэвенсвуды и их вассалы. По обычаю шотландских крестьян, старая служанка даже после смерти желала оставаться верной своим господам, и Эдгар решил исполнить ее желание, чего бы ему это ни стоило. Первым делом он послал Бейби в соседнее селение за женщинами, чтобы обрядить слепую; сам же остался подле тела: в Шотландии, как некогда в Фессалии, считалось крайним неуважением к памяти усопшего покинуть тело в пустом доме.
  Итак, Рэвенсвуд остался подле праха той, чей беспокойный дух всего лишь четверть часа назад - если только глаза не обманули его - искал с ним встречи у источника Сирены. Несмотря на врожденную смелость, Эдгар был крайне взволнован стечением столь странных обстоятельств. Мысли чередою проносились в его уме.
  "Умирая, она молила небо о свидании со мной, - думал он. - Неужели страстное желание, высказанное в последнюю минуту жизни, способно побороть смерть, и духу, уже покинувшему тело, дано вновь предстать перед человеком в своей земной оболочке? Но если это так и душа Элис могла явиться глазам моим, то почему же она не говорила со мной? Почему же не поведала то, ради чего явилась мне? Зачем было нарушать законы природы, если цель этого посещения все равно осталась для меня скрытой? Тщетные вопросы! Только смерть, которая превратит меня в такой же безжизненный, холодный прах, разрешит мои сомнения".
  Эдгар встал и, не в силах более смотреть на окаменевшее лицо покойной, накрыл ее платком. Отойдя от изголовья, он уселся в старинное дубовое кресло с родовым гербом Рэвенсвудов, которое Элис удалось оставить себе, когда жадная свора кредиторов, стряпчих, судебных приставов и слуг принялась грабить замок после отъезда хозяев. Эдгар старался отогнать от себя страшные предчувствия, невольно охватившие его после странной встречи в лесу. И без них на душе у него было достаточно тяжело. Давно ли он, счастливый возлюбленный Люси Эштон и уважаемый друг ее отца, гостил в замке Рэвенсвуд, а теперь, печальный и одинокий, сторожил останки пищей старухи, всеми брошенной и забытой!
  Впрочем, от этой грустной обязанности его освободили значительно раньше, чем можно было ожидать, учитывая немалое расстояние от убогого жилища Элис до ближайшего селения, в особенности же возраст и многие недуги трех старух, которые прибыли, говоря языком военных, сменить Рэвенсвуда на его посту. В любом другом случае эти почтенные сивиллы не стали бы проявлять столько прыти: одной из них было за восемьдесят, другая лишь недавно поднялась после апоплексического удара, а третья хромала. Но проводить умершего в последний путь считается у шотландцев, у мужчин, равно как и у женщин, священной обязанностью. Я не знаю, объясняется ли это характером шотландского народа, его мрачностью и экзальтированностью, или же воспоминаниями об отошедших в прошлое временах католичества, когда на погребальные обряды смотрели как на праздник для живых, - только пиры, увеселения, даже пьянство и поныне сопровождают похороны в Шотландии. И если мужчины с нетерпением ожидают погребального пиршества, то женщины получают свою долю удовольствия, наряжая покойника для гроба. Расправить окоченевшие члены на специально предназначенном для этой печальной цели ложе, облечь тело в чистое полотняное белье и шерстяной саван было почетной обязанностью местных старух, которые находили в этом занятии какое-то своеобразное мрачное удовольствие.
  Три старухи, криво улыбаясь, поклонились Рэвенсвуду, и ему сразу вспомнилась встреча Макбета с тремя ведьмами на вересковой поляне у Форреса. Эдгар дал старухам немного денег, поручив позаботиться о прахе сверстницы, и они тотчас принялись за дело, попросив его удалиться и не мешать совершению обряда. Рэвенсвуд охотно подчинился обычаю, однако счел необходимым задержаться, чтобы попросить их отнестись к усопшей с должным вниманием и узнать, где найти могильщика или церковного сторожа, ведавшего заброшенным кладбищем
  "Пустынь", на котором, согласно последней воле бедной Элис, теперь предстояло приготовить ей место вечного успокоения.
  - Да, уж ног не стопчете, искавши Джони Мордшуха, - сказала старшая подружка, растянув в улыбке беззубый рот, - он живет подле "Лисьей норы" - веселого дома, где часто бражничают и гуляют. Смерть и хмель всегда были добрыми соседями.
  - Что правда, то правда, - закивала хромая и, опираясь на клюку, которой она помогала себе, когда ступала на короткую левую ногу, шагнула вперед. -Я помню, как отец вот этого Рэвенсвуда, что стоит теперь перед нами, проткнул молодого Блэкхолла: тот сказал ему что-то невпопад за стаканом вина или, может быть, бренди, кто их там разберет... Вошел в харчевню веселый, как жаворонок, а вышел ногами вперед. Меня тогда позвали обряжать тело. Как смыла кровь да как взглянула на него- такой красивый, красивее покойника и не видывала.
  Не трудно догадаться, что эти малоподходящие случаю воспоминания заставили Рэвенсвуда, не мешкая, покинуть общество зловещих и злобных фурий. Однако, пока он отвязывал лошадь и подтягивал подпругу, укрепляя седло, из-за низкой изгороди маленького садика до него долетали слова, которыми обменивались хромая старуха и ее восьмидесятилетняя приятельница. Ковыляя по саду, они собирали розмарин, мяту, руту и другие ароматные травы, часть которых предназначалась для убранства тела покойной, а остальные - для курения в комнате. Параличная старуха, обессилев от долгого пути, осталась охранять прах, дабы колдуны или злые духи не причинили ему вреда.
  Вот какие зловещие речи невольно услышал Рэвенсвуд.
  - Взгляни, Энни Уинни, как вытянулась молоденькая цикута, - сказала хромая. - Ни одна ведьма не отказалась бы от такого коня, чтобы лететь через горы и долы, сквозь тьму или при луне, а потом опуститься прямо в погреба французского короля.
  - Э, милая! - ответила другая старуха. - Нынче дьявол стал жестокосерднее самого лорда - хранителя печати и других вельмож: а уж у них в груди не сердца, а камни. Вот они считают нас ведьмами, и колют, и режут, и жгут, и ломают нам пальцы в тисках, а сколько ни читай молитву навыворот, хоть десять раз сряду, сатане все равно до нас дела нет.
  - А что, Эйлси, видала ты когда-нибудь черного ворога?
  - Нет, наяву не приходилось, а вот во сне он мне часто являлся. Когда-нибудь меня за это сожгут. Да что там, милая! Вот золотой, который дал нам Рэвенсвуд: купим хлеба, эля, табаку, немного бренди в придачу да кусочек сахару. А там черт или не черт, а мы сегодня ночью погуляем на славу.
  Дряблые щеки сморщились, и старуха отвратительно захихикала: смех ее был похож на крик филина.
  - Он хороший юноша, и не жадный, этот Рэвенсвуд, -прошамкала Энни Уинни, -красивый молодой человек: в плечах широк, а в бедрах узок. Славный будет покойничек. Вот уж кого я с удовольствием и обмою и обряжу.
  - Да у него на лбу написано, что ни мужской руке, ни женской не п.ридется касаться его после смерти и никто не будет распрямлять его тело на сосновой доске. Здесь тебе ничего не перепадет, Энни, и не найдется. Уж я-то знаю об этом из верных рук.
  - Ты хочешь сказать, Эйлси, что ему уготована славная участь его предков - умереть в бою? А от чего он погибнет - от меча или от пули?
  - И не допытывайся, Энни! Я тебе ничего не скажу, -отрезала вещунья. -Только не думаю, что судьба будет к нему столь милостива.
  - О, я давно говорю, Эйлси Гурли, что ты здесь самая умная. А от кого ты все это знаешь?
  - Не суй нос, куда не следует, Энни. Сказано тебе - из верных рук.
  - Но ты же сама призналась, что никогда не видала черного ворога.
  - Сказано - из верных рук. На него еще не надели первой рубашонки, а путь ему был уже предначертан.
  - Те, слышишь топот его лошади? Странный звук. Не предвещает ничего хорошего.
  - Эй вы, милые, поторапливайтесь, - раздался голос параличной старухи, оставшейся в доме. - Надо ведь успеть все сделать и прочесть, что положено. Тело совсем уж одеревенело, а если мы не сможем его выпрямить - сами знаете, какая стрясется беда.
  Рэвенсвуд был уже далеко и не слышал конца этой поучительной беседы. К чести его надо сказать, что он относился с величайшим презрением ко всякому колдовству, дурным предзнаменованиям и предсказаниям судьбы, хотя в то время, особенно в Шотландии, люди слепо верили во все это и даже сомнение в нечистой силе почиталось не меньшим грехом, чем неверие сарацина или еврея. Он знал также, что на несчастных старух, угнетенных годами, болезнями и нищетой, нередко падало подозрение в колдовстве и что сами они, под страхом смерти и нечеловечески жестоких пыток, возводили на себя нелепые обвинения, которыми, к стыду нашему, испещрены страницы судебных летописей Шотландии XVII века. Однако привидение, явившееся ему в то утро, - был ли то действительно призрак или лишь обман зрения, - наполнило его суеверными мыслями, хотя он тщетно старался от них избавиться; к тому же дело, ради которого он спешил в "Лисью нору", едва ли могло развеселить его.
  Ему нужно было повидать Мордшуха, кладбищенского сторожа, и договориться о похоронах. Человек этот жил недалеко от дома Элис, и, перекусив в харчевне, Эдгар отправился к печальному приюту, где предстояло покоиться праху верной служанки. Кладбище находилось в излучине быстрого, пенящегося ручья, сбегавшего с окрестных гор. В соседней скале была высечена пещера в форме креста; некогда в ней замаливал грехи какой-то пустынник, и потому все это место назвали "Пустынь". Позднее богатый Колдингемский монастырь воздвиг поблизости часовню, от которой уже ничего не осталось, кроме окружавшего ее погоста, где очень редко, в особых случаях, еще совершали захоронения. Несколько полузасохших от старости тисов росло на этой некогда священной .земле. Здесь покоились воины и бароны, но имена их были забыты, а памятники разрушились; и только грубые надгробия из неотесанного камня, поставленные над могилами людей простого звания, оставались нетронутыми временем. Одинокая сторожка лепилась у полуразвалившейся стены; крыша, обильно поросшая травой, мхом и лишайником, почти касалась земли, придавая всему жилищу вид заброшенной могилы. Рэвенсвуд постучал в дверь, и ему сказали, что служитель смерти ушел на свадьбу, ибо он не только исправлял должность могильщика, но к тому же был еще и скрипачом. Эдгару ничего не оставалось, как повернуть назад, и, наказав передать сторожу, чье двойное ремесло делало его равно необходимым как в доме радости, так и в доме скорби, что зайдет к нему рано утром, о& двинулся в обратный путь.
  Не успел он войти в гостиницу, как туда прискакал курьер маркиза с известием, что его светлость прибудет на следующее утро; ввиду этого Рэвенсвуд, собравшийся было проследовать в свою уединенную башню, решил дождаться родственника в "Лисьей норе" и заночевал там.
  
  
  Глава XXIV
  
  Гамлет. Или этот молодец не чувствует, чем он занят, что он поет, роя могилу?
  Горацио. Привычка превратила это для него в самое простое дело.
  Гамлет. Так всегда: рука, которая мало трудится, всего чувствительнее.
  
   "Гамлет", акт V, сц. 1
  
  Рэвенсвуд провел беспокойную ночь: сон его тревожили ужасные видения, он беспрестанно просыпался, и его тотчас обступали грустные мысли о прошедшем и опасения за будущее. Вероятно, из всех путешественников, когда-либо проводивших ночь в этой жалкой конуре, он единственный не роптал поутру на скверное помещение и ужасные неудобства. Воистину, "тело просит неги, когда спокойна душа". Поднявшись чуть свет в надежде, что утренняя прохлада принесет ему облегчение, которого не дал сон, Эдгар направился к уединенному, кладбищу, находившемуся в полумиле от "Лисьей норы".
  Легкий голубоватый дымок, вившийся над землянкой, отличая это жилище живых от обители мертвых, означал, что сторож дома и уже встал. И точно, войдя за ограду, Рэвенсвуд увидел старика, копавшего могилу.
  "Судьба, - подумал Рэвенсвуд, - словно нарочно, сталкивает меня со зрелищами смерти и печали. Но я не поддамся ребяческим страхам; я не позволю воображению взять верх над разумом".
  Увидев приближавшегося к нему незнакомца, старик перестал копать и оперся на лопату, словно ожидая приказаний; тщетно прождав с минуту, он решил сам начать разговор:
  - Надо полагать, вы пришли звать меня на свадьбу, сэр?
  - Почему вы так думаете, любезный? - спросил Рэвенсвуд.
  - Меня кормят два ремесла, сэр, - весело ответил старик, - скрипка и заступ; прибыль и убыль рода человеческого. Ну, а за тридцать лет я как-никак научился распознавать заказчика.
  - На этот раз вы, однако, ошиблись, - сказал Рэвенсвуд.
  - Ошибся? - удивился старик, внимательно оглядывая юношу. - Все может быть. И вправду, похоже, что за вашим большим лбом прячутся сразу две мысли: одна - о смерти, другая - о свадьбе. Что ж, сэр, лопата и заступ поработают на вас не хуже, чем смычок и скрипка.
  - Я хочу поручить вам погребение старой Элис Грей. Она жила в Рэвенсвудском парке.
  - Элис Грей! Слепая Элис! Померла наконец! Теперь, видно, скоро и мой черед. Помню, как Хебби Грей привез ее сюда с юга. Красивая была молодка и все смотрела на нас, северян, свысока. Ну, да годы поубавили у нее спеси. Значит, она умерла?
  - Да. Вчера. Она завещала похоронить себя здесь, подле мужа. Вы ведь знаете, где он лежит?
  - А кому же об этом знать? - уклончиво, как все шотландцы, ответил могильщик. - Я здесь всех знаю; знаю, где кто лежит. Так вам, значит, нужна могила для слепой Элис. Господи помилуй! Только если правда, что болтали о старухе люди, обычной могилой тут не обойдешься. Для нее нужно яму футов в шесть глубиной, не меньше, а то ее же собственные приятельницы ведьмы сорвут с нее саван и утащат на шабаш. Ну, да все равно, шесть футов или три фута, а кто, скажите на милость, мне за это заплатит?
  - Я заплачу все, что следует.
  - Все, что следует? Порядком же вам придется заплатить: за место - раз, за колокол - два; правда, он треснул, но это все равно, ну, потом, мне за работу, чаевые, да еще за бренди и эль на помин души. Так что, думаю, меньше, чем за шестнадцать шотландских фунтов, вам ее никак не похоронить.
  - Получите, любезный. Тут даже больше, чем вы просите. Только смотрите не ошибитесь местом.
  - Вы, надо полагать, ее родственник из Англии? - осведомился седовласый гробокопатель. - То-то поговаривали, что Хебби был ей неровня. Ну что ж, правильно делаете: дали ей вволю помучиться, пока была жива, а как померла, приехали похоронить прилично. Это вам честь и слава, а не ей. Конечно, пусть эти родственники при жизни справляются, как знают; пусть их сами из беды выпутываются; а вот погребение - это другое дело. Не годится хоронить человека как собаку: покойнику, конечно, все равно, а вот родне бесчестье.
  - Вы, наверно, считаете, что родственникам и о свадьбах не следует забывать, - сказал Рэвенсвуд, которого немало забавляло это профессиональное человеколюбие могильщика.
  Старик поднял на него серые проницательные глаза и лукаво улыбнулся, словно одобряя шутку; но тотчас спохватился и продолжал с прежней серьезностью:
  - О свадьбах?.. А как же! Кто забывает о свадебных обрядах, тот не заботится о продолжении рода человеческого. Свадьбу нужно справлять весело: чтобы гостей было много и музыки побольше - чтобы и арфа была, и лютня, и волынка. Ну, а если старинные инструменты взять неоткуда, что ж, можно обойтись хорошей скрипкой да флейтой.
  - И, разумеется, скрипка вполне заменит все остальное, - заметил Рэвенсвуд.
  Сторож снова бросил на него лукавый взгляд.
  - Еще бы... еще бы... если на ней хорошо играть. А вот и могила Хэлберта Грея, - сказал он, явно стремясь переменить разговор. - Вон тот третий холмик от большого каменного саркофага, что стоит на шести ножках: под ним лежит один из Рэвенсвудов. Здесь их много, этих Рэвенсвудов, вместе с их вассалами, дьявол их всех побери, хотя семейный склеп у них на другом погосте.
  - Вы, кажется, не очень жалуете этих Рэвенсвудов? - спросил Эдгар, которому непочтительный отзыв могильщика о его предках не доставил особого удовольствия.
  - А за что их жаловать? - последовал ответ. - Когда у них в руках были земли и власть, они не умели ими пользоваться. А теперь вот попали в беду - и кому охота о них печалиться?
  - Вот как! - воскликнул Рэвенсвуд. -Первый раз слышу, чтобы об этом несчастном семействе говорили здесь с такой неприязнью. Правда, они теперь бедны, но разве можно презирать их за это?
  - А как же? - заявил сторож. - Возьмите хоть меня. Я человек вполне порядочный, а не скажу, чтобы люди относились ко мне с особым уважением. А вот живи я в двухэтажном каменном доме, все было бы иначе. Что же до Рэвенсвудов, то я знал их три поколения сряду, и, черт возьми, все они друг друга стоили.
  - Мне казалось, они оставили по себе хорошую память, - сказал потомок этого нещадно поносимого семейства.
  - Хорошую память! - подхватил могильщик. - Вот что я вам скажу, сэр: я жил на земле старого лорда еще совсем мальчишкой. Легкие у меня были тогда здоровые, и я лучше всех играл на трубе. Куда лучше Морена, что трубил для лордов во время суда. Уж его-то я легко заткнул бы за пояс вместе с его дудкой. Разве у него хватило бы духу на "Сапоги и седла", или "Кавалеры, приглашайте дам", или "По коням, ребята!"?
  - Не понимаю, какое это имеет отношение к старому лорду Рэвенсвуду, любезный, - прервал его Эдгар, которому, естественно, не терпелось вернуться к основному предмету разговора. - Что общего между ним и искусством игры на волынке?
  - А то, сэр, - отрезал могильщик, - что у него-то на службе я и загубил свои легкие. Я служил у пего трубачом в замке: за небольшое вознаграждение должен был возвещать зорю и час обеда, играть для гостей и самого старого лорда. Ну вот, когда ему вздумалось собрать отряд милиции, чтобы драться с пустоголовыми вигами у Босуэл-бриджа, я тоже не утерпел: сел на коня да и отправился вместе с ним.
  - А как же иначе? Вы были его вассалом и получали от него жалованье.
  - Как вы говорите? Жалованье? Да, получал. Только за его деньги я должен был сзывать гостей к обеду, ну и в самом крайнем случае играть на похоронах; но я никогда не брался трубить сбор для их кровавой свары. Но погодите, сейчас услышите, что из всего этого вышло. Вот тогда и скажете, должен ли я восхвалять Рэвенсвудов. Ну вот, в одно прекрасное утро, двадцать четвертого июня тысяча шестьсот семьдесят девятого года, мы туда прибыли, как сейчас помню: бой барабанов, грохот выстрелов, топот и ржанье копей. Хэкстопа из Рэтилета с отрядом пехоты, вооруженной мушкетами, карабинами, копьями, мечами, косами и всем, чем ни попало, отрядили охранять мост, а нам, кавалерии, приказали перебраться вброд через реку. Я вообще не люблю воды, а тут еще на другом берегу нас поджидали тысячи вооруженных до зубов людей. Старый Рэвенсвуд встал во главе отряда и, размахивая своим "Андреа Феррара", орал: "Вперед! Вперед!", словно посылал нас прогуляться по ярмарке; в арьергарде шел Калеб Болдерстон - этот и сейчас еще жив - и клялся Готом и Магогом набить свинцом желудок каждому, кто повернет назад; а молодой Аллан Рэвенсвуд - тогда он еще назывался мастер Рэвенсвуд-размахивал заряженным пистолетом (слава богу, что не выпалил) и кричал во всю силу своих негодных легких: "Труби, бездельник, труби же, проклятый трус! Труби, или я размозжу тебе голову!" У меня совсем дыхание сперло, но я все-таки сыграл атаку. Правда, звук получился такой, что по сравнению с ним даже кудахтанье показалось бы музыкой.
  - Нельзя ли покороче? - прервал его Рэвенсвуд.
  - Покороче? Да, мне чуть жизнь не укоротили втрое, чуть не оборвали ее во цвете лет, как говорится в писании. Я о том и толкую. Ну ладно, бросились мы в воду: лошади все сбились в кучу, будто обезумели от страха, да и люди тоже не лучше. С противоположного берега из-за кустов в нас стреляют виги - все кругом в огне. Наконец моя лошадь достигла берега и только ступила на землю, как вдруг огромный детина - двести лет проживу, не забуду его лица: глаза как у ястреба, бородища шириной с эту лопату - остановился в трех шагах от меня и целит мне прямо в грудь. Тут, слава богу, лошадь моя взвилась на дыбы, я упал, а пуля просвистела мимо. В ту же минуту старый лорд ударом сабли раскроил вигу череп, этот олух повалился на меня и придавил меня своей тушей.
  - По-моему, вы должны быть благодарны старому лорду: он спас вам жизнь, - заметил Рэвенсвуд.
  - Благодарен? За что? Сначала он втянул меня в опасное дело, а потом опрокинул на меня этого верзилу, который раздавил мне легкие. С тех пор я и стал задыхаться. Другой раз сто шагов не пройду, а уж все во мне хрипит, как у мельничной клячи.
  - Из-за этого вы и потеряли место трубача в замке?
  - Ну да, потерял, сами понимаете: у меня уже но хватало сил играть даже на флейте. Но ничего, мне оставили жалованье, квартиру и не донимали работой: иногда приказывали пиликать на скрипке, - в общем, все было бы не так уж плохо, если бы не Аллан, последний лорд Рэвенсвуд, который оказался во сто крат хуже своего отца...
  - Неужели мой отец... - перебил его Рэвенсвуд, - то есть, я хотел сказать, неужели сын старого лорда - последний лорд Рэвенсвуд - лишил вас вспомоществования, назначенного его отцом?
  - Вот именно, лишил. Он промотал свое состояние и отдал нас сэру Уильяму Эштону, а тот ничего не дает даром. Он выгнал нас всех из замка, где таким беднякам, как я, раньше не отказывали в корке хлеба и миске супа, да к тому же всегда можно было найти угол, где приклонить голову.
  - Лорд Рэвенсвуд заботился о своих людях, пока мог, - сказал Эдгар, - и, мне кажется, любезный, уж кому-кому, а его бывшим слугам не пристало поносить его имя.
  - Это как вам угодно, сэр, - возразил упрямый старик. - Только меня никто не убедит в том, что лорд Рэвенсвуд исполнил свой долг, разорив себя и своих вассалов. Ведь по его милости нас выставили за ворота. А разве не мог он отдать нам в пожизненную аренду наши дома и наделы? Разве это дело, чтобы в мои-то годы да с моим ревматизмом ютиться в этом склепе, который не то что живым, но и мертвым не годится; а в моем доме, где в окнах настоящие стекла, благоденствует Джон Смит. И все потому, что Аллан Рэвенсвуд управлял своим имением как дурак.
  - Пожалуй, вы правы, - пробормотал Рэвенсвуд, задетый за живое, - расточитель причиняет зло не только себе, но и всем вокруг.
  - Впрочем, - прибавил могильщик, - молодому Эдгару с лихвой воздается за все, что я претерпел от его семейства.
  - Вот как-удивился Рэвенсвуд. -Каким же образом?
  - Говорят, он женится на дочери леди Эштон и готов отдать себя в руки ее милости. Ну, а она уж сумеет свернуть ему шею, можете не сомневаться. Не желал бы я быть на его месте; впрочем, рыбка сама так и просится в сети. Уж чего хуже, если он, забыв о чести, собирается породниться с врагами отца, которые отняли у него все родовые земли и мой славный огородик в придачу.
  Сервантес справедливо заметил, что лесть приятна нам даже в устах безумца; однако похвала или порицание также не оставляют нас безучастными, даже если исходят от человека, мнения которого мы презираем, а доводы почитаем неосновательными. Рэвенсвуд резко оборвал старика и, повторив приказание позаботиться о достойных похоронах для Элис, быстро пошел прочь. Слова могильщика камнем легли ему на сердце; сознание, что все, от самых знатных до самых ничтожных, будут осуждать его помолвку с Люси Эштон, как этот невежественный, жадный мужик, было ему нестерпимо.
  - Итак, я унизился до того, что люди чернят мое имя, и тем не менее получил отказ. О Люси! Как чиста должна быть ваша любовь, как нерушимо ваше слово, чтобы вознаградить меня за тяжкое оскорбление, которым людская молва и поведение вашей матери бесчестят наследника Рэвенсвудов.
  Он поднял глаза и в ту же минуту увидел перед собой маркиза Э***, который, прибыв в гостиницу и не застав там своего молодого родственника, отправился его разыскивать.
  Поздоровавшись, маркиз извинился перед Эдгаром за то, что не приехал накануне.
  - Я собирался покинуть замок вслед за вами, - объяснил он, - но неожиданное открытие заставило меня задержаться. Оказывается, дорогой родственник, тут замешана любовь, и хотя следовало бы попенять вам, что вы не посоветовались на этот счет со мной, как с главой рода...
  - С вашего позволения, милорд, - ответил Рэвенсвуд, - я крайне благодарен вам за участие, которое вы принимаете во мне, но я позволю себе заметить, что сам являюсь главой и старшим моего рода,
  - Разумеется... разумеется, - примирительно сказал маркиз, - с точки зрения геральдики и генеалогии, вы, безусловно, глава своего рода. Но я хотел сказать, что в некотором смысле вы находитесь под моим покровительством...
  - Осмелюсь возразить вам, милорд, - перебил его Рэвенсвуд, и, судя по тому, каким топом были произнесены эти слова, дружеские отношения между родственниками висели на волоске; к счастью, в эту минуту могильщик, который, тяжело дыша, все время шел за ними, вмешался в разговор, осведомившись, не желают ли господа скрасить музыкой скудный завтрак, ожидающий их в гостинице.
  - Нам не надо музыки, - резко ответил Рэвенсвуд.
  - Ваша милость не знает, от чего отказывается, - заявил скрипач с навязчивостью, свойственной людям этой профессии. - Я могу сыграть вам шотландские песни: "Не хочешь ли еще разок" и "Умерла у старика кобыла" - куда лучше самого Пэтти Бирни. Прикажите только, и я мигом слетаю за скрипкой.
  - Оставьте нас в покое, сэр! - оборвал маркиз.
  - О, судя по выговору, ваша милость, кажется, прибыли с севера, - не отставал от них музыкант, - я могу сыграть для вас "Старину Коша", и "Муллин "Дху", и "Кумушки из Этола".
  - Оставьте нас в покое, любезный, и не мешайте нам разговаривать.
  - А если ваши милости принадлежат к тем, кто называет себя "честными людьми", - прибавил могильщик, понижая голос, - то я могу сыграть "Килликрэнки" или "Король возьмет свое", а то еще "Вернутся Стюарты сюда". Хозяйка гостиницы умеет держать язык за зубами; она знать не знает и ведать не ведает, какие тосты провозглашают у нее за столом и какие песни поют у нее в доме. Она ничего не слышит, кроме звона серебра.
  Маркиз, которого неоднократно подозревали в тайном сочувствии якобитам, не мог сдержать улыбки и, бросив скрипачу золотой, посоветовал ему отправиться на кухню и, коль скоро ему непременно нужны слушатели, показать свое искусство слугам.
  - Что ж, джентльмены, - сказал скрипач, - честь имею кланяться. Я получил золотой - значит, тем лучше для меня; вы остались без песен - значит, тем хуже для вас. Пойду-ка кончу поскорей могилу, сменю лопату на вторую мою кормилицу и отправлюсь веселить ваших слуг: может быть, они больше любят музыку, чем их господа.
  
  
  Глава XXV
  
  О верная любовь, я знаю,
  Нелегок будет жребий твой,
  Богатство, спесь, причуды света
  Грозят тебе борьбой.
  Друзья мне часто говорили,
  И сердце рассказало вновь,
  Что время и причуды могут
  Сгубить и верную любовь. Хендерсон
  
  - Теперь, когда мы избавились от этого назойливого скрипача, - начал маркиз, - я хочу сообщить вам, дорогой родственник, что пытался вести переговоры с Эштонами относительно ваших сердечных дел с их дочерью. Кстати, эту молодую особу я видал сегодня впервые, да и то мельком, поэтому, не имея возможности судить о ее достоинствах, но хорошо зная ваши, думаю, я не обижу ее, если скажу, что вы могли бы сделать лучший выбор.
  - Весьма обязан вам, милорд, за участие, которое вы приняли в моих делах, - прервал его Рэвенсвуд. - Я отнюдь не собирался утруждать вас этим вопросом. Впрочем, поскольку вам стала известна моя помолвка о мисс Эштон, считаю нужным сказать, что я взвесил все доводы против брака с дочерью сэра Уильяма и если все-таки решился на такой шаг, то, следовательно, имею на это достаточно веские основания.
  - Если бы вы дослушали меня до конца, мастер Рэвенсвуд, - ответил ему родственник, - ваше замечание было бы излишне, ибо, не углубляясь в причины, побудившие вас, несмотря на все обстоятельства, добиваться брака с мисс Эштон, я сам употребил все средства, - разумеется, в тех пределах, в каких считал для себя возможным, - чтобы добиться согласия ее родителей.
  - Благодарю вас, милорд, за добровольное посредничество, - сказал Рэвенсвуд. - Я искренне признателен вам, ибо уверен, что, ведя переговоры, вы не вышли за те пределы, какие я считал бы возможными для себя.
  - В этом вы можете не сомневаться. Мне и самому было достаточно ясно, какое это щекотливое дело, и я, конечно, не поставил бы кровного родственника в унизительное или двусмысленное положение перед этими Эштонами. Напротив, я представил им все выгоды брака их дочери с наследником знатного и древнего рода, связанного кровными узами с первыми домами Шотландии; разъяснил им, в какой степени родства мы находимся; намекнул на предстоящие политические перемены и дал понять, в чьих руках окажутся теперь козыри. Наконец, я сказал им, что смотрю на вас как на сына или племянника, а не какого-нибудь там дальнего родственника и что ваши дела меня не менее трогают, чем мои собственные.
  - Чем же окончились эти переговоры, милорд? - спросил Рэвенсвуд, сам еще не зная, сердиться ли ему на маркиза или же благодарить за вмешательство.
  - Лорд-хранитель охотно склонялся к доводам разума. Он очень дорожит своим местом, а ввиду предстоящих перемен ему придется освободить его. К тому же он, по-видимому, расположен к вам, не говоря уже о том, что прекрасно понимает все выгоды этого союза. Но его супруга, у которой он под башмаком...
  - Леди Эштон, милорд! - воскликнул Рэвенсвуд. - Прошу вас прямо сказать мне, чем окончились ваши переговоры. Я готов ко всему.
  - Очень рад слышать это, - кивнул маркиз. - Право, мне стыдно повторить и половину того, что она говорила. Достаточно сказать-она решительно против... Начальница пансиона для благородных девиц не могла бы с большим высокомерием отказать отставному ирландскому капитану, ищущему руки единственной дочери богатого вест-индского плантатора, чем это сделала леди Эштон, отвергая ваше предложение и мое посредничество. Я отказываюсь понимать ее поступки. Другой такой блестящей партии для дочери ей никогда не представится. Что касается денег, то ее это никогда не заботило. Такими вопросами интересуется ее муж. Мне кажется, она ненавидит вас за то, что вы обладаете титулом, которого нет у ее мужа, и не имеете состояния, которое есть у него. Впрочем, не будем продолжать этот неприятный для вас разговор. Вот и гостиница.
  Из всех многочисленных щелей и трещин убогой харчевни распространялись аппетитные запахи: повара маркиза сбились с ног, чтобы приготовить достойное угощение, как говорится - устроить пир на весь мир, в этой забытой богом дыре.
  - Милорд, - сказал Рэвенсвуд, останавливаясь на пороге, - вы случайно узнали тайну, в которую я пока не собирался посвящать даже вас, моего родственника, но коль скоро эта тайна, касающаяся лишь меня и еще одной особы, разглашена, я рад, что она стала известна именно вам - моему благородному родственнику и другу.
  - Вы можете быть уверены в том, что я не разглашу вашей тайны, дорогой Рэвенсвуд, - ответил маркиз. - Однако, признаюсь, мне очень хотелось бы услышать, что вы отказались от мысли о брачном союзе, который так или иначе будет для вас унизительным.
  - Об этом разрешите судить мне, милорд, и, будьте уверены, я сумею соблюсти свою честь и достоинство не хуже, чем любой из моих друзей, Я не вступал ни в какие отношения с сэром Уильямом или леди Эштон; я связан словом только с мисс Эштон, и дальнейшее мое поведение будет всецело зависеть от нее. Если, несмотря на мою бедность, она предпочтет меня всем богатым женихам, которых ей сватает ее родня, я сочту вполне справедливым поступиться куда менее существенным и обязательным преимуществом высокого происхождения и пожертвую давними предрассудками старинной родовой вражды. Если же мисс Эштон переменится ко мне, то, надеюсь, мои друзья не станут упоминать о постигшем меня разочаровании, врагов же я заставлю молчать.
  - Хорошо сказано! - произнес маркиз. - Но, сознаюсь, я слишком ценю вас, Рэвенсвуд, чтобы не огорчиться вашим решением. Этот сэр Уильям Эштон лет двадцать назад был ловким стряпчим и, подвизаясь в суде и в парламентских комиссиях, сумел кое-чего добиться. Он выдвинулся на дарьенском деле: заполучил верные сведения и, здраво оценив положение, вовремя сбыл с рук все имевшиеся у него акции. Но все, что он мог, он уже совершил. Ни одно правительство не купит его по той бешеной цене, какую они с женой заломили. При его нерешительности и ее наглости они продорожатся, а когда спохватятся и уступят, никто уже не даст за него и гроша. Я не хочу ничего сказать против мисс Эштон, но уверяю вас: если вы породнитесь с Эштонами, это не принесет вам ни чести, ни выгоды, разве что сэр Уильям вернет вам в виде приданого какую-то часть ваших владений. Но, поверьте, вы большего добьетесь, если рискнете обратиться в палату лордов. А я, со своей стороны, - добавил он;- готов выкурить эту лису из норы и заставить сэра Уильяма проклясть тот день, когда он отклонил даже слишком лестное для него предложение - предложение, исходившее от меня и касавшееся моего родственника.
  Возможно, сам того не желая, маркиз перестарался. Эдгар не мог не заметить, что его достойный родственник не столько печется об интересах и чести семьи Рэвенсвуд, сколько разобижен отказом от предложенной им, маркизом Э***, сделки. Подобное открытие не вызвало в юноше ни досады, ни удивления. Он еще раз повторил, что связан словом только с мисс Эштон, что не ждет для себя ни выгод, ни почестей от богатства и влияния ее отца и что никто не принудит его расторгнуть помолвку, разве что сама Люси этого пожелает. Наконец, Эдгар просил маркиза никогда не возобновлять этого разговора, пообещав держать его в курсе событий.
  Вскоре внимание маркиза привлекли более интересные и приятные предметы. Нарочный, посланный из Эдинбурга в замок Рэвенсвуд, разыскал его в "Лисьей норе" и вручил пакет с радостными известиями. Политические планы маркиза удались как в Лондоне, так и в Эдинбурге; власть, за которой он так гонялся, казалось, уже была у него в руках.
  Между тем подали завтрак, приготовленный поварами маркиза, и, надо полагать, такой эпикуреец, как маркиз, Должен был подучить особое наслаждение, вкушая изысканные блюда в столь жалкой лачуге. Застольная беседа вполне соответствовала утонченным яствам, способствуя приятному расположению духа. Маркиз без умолку говорил о могуществе, ожидавшем его в недалеком будущем в результате некоторых весьма вероятных событий, и о своем намерении употребить это могущество на пользу дорогому родственнику. Рэвенсвуд, хотя и находил, что не следует так много говорить об одном и том же, тем не менее - в который уже раз! - от души поблагодарил маркиза. Вино подали отменное, сохранившее весь свой букет, несмотря на долгий путь из Эдинбурга, откуда его везли в бочонке; маркиз же, особенно в приятном обществе, имел обыкновение подолгу сидеть за столом. Поэтому отъезд отложили часа па два.
  - Не беда! - заявил маркиз. - Ваш замок всего в нескольких милях отсюда, и, надеюсь, вы не откажете в гостеприимстве родственнику, как не отказали лорду - хранителю печати.
  - Сэр Уильям взял мой замок приступом, - ответил Рэвенсвуд, - и, подобно многим завоевателям, очень скоро убедился, что не стоило радоваться этой победе.
  - Так! Так! - сощурился маркиз, чья чопорность после усиленных возлияний несколько поубавилась. - Я вижу, без взятки от вас ничего не добьешься. Пью за здоровье красавицы, которая недавно провела ночь в вашем замке и, кажется, осталась им вполне довольна. Я не такого хрупкого сложения, как она; все же мне хотелось бы провести ночь в той самой комнате, в которой почивала она. Мне любопытно, насколько жестким должно быть ложе, чтобы любовь превратила его в мягкий пуховик.
  - Вы вольны, милорд, налагать на себя любую епитимью, -улыбнулся Рэвенсвуд. -Но пожалейте моего старого слугу. Он повесится или бросится с башни, если вы пожалуете так неожиданно. Уверяю вас, в замке хоть шаром покати, и нам решительно невозможно вас принять.
  В ответ на это признание маркиз заявил, что он неприхотлив и готов сносить любые неудобства, а потому остается тверд в своем решении и непременно поедет взглянуть на "Волчью скалу". Один из его предков, сказал он, пировал там вместе с Рэвенсвудом накануне Флодденской битвы, в которой оба они сложили свои головы. Волей-неволей Рэвенсвуду пришлось согласиться. Он попросил разрешения отпра

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
Просмотров: 212 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа