Главная » Книги

Гоголь Николай Васильевич - Мертвые души. Том второй., Страница 8

Гоголь Николай Васильевич - Мертвые души. Том второй.


1 2 3 4 5 6 7 8 9

м выше письме из Москвы от 29 июля он передает Смирновой поклон от ее нового знакомого: "Кланяется Вам Тентетников". А Смирнова, отвечая Гоголю из Калуги 1 августа 1849 г., в свою очередь, запрашивает: "Как жаль, что Вы так мало пишете о Тентетникове: меня они все очень интересуют, и часто я думаю о Костанжогло и Муразове. Уленьку немного сведите с идеала и дайте работу жене Констанжогло: она уже слишком жалка. А впрочем всё хорошо". {См. Барсуков. "Жизнь и труды Погодина", X, 322.}
   Чтобы ответить на вопрос, как относится текст, впервые оглашенный в Калуге, к наличным сейчас пяти тетрадям, надо, прежде всего, учесть систематический и длительный характер этих калужских чтений, продолжавшихся по нескольку часов изо дня в день и охвативших, кроме всего нам известного, также ряд отсутствующих теперь глав. Такого рода чтения могли, конечно, производиться только по беловику. Вернее всего, в Калуге читалась сохранившаяся ранняя редакция, т. е. первоначальный слой четырех первых тетрадей. Ряд признаков, приведенных в мемуарах, действительно ведет нас к этому тексту. Иное начало первой главы, запомнившееся Смирновой и ее брату, легко объясняется тем, что начало рукописи, дошедшее до нас, является новой вставкой, {См. выше описание рукописи.} первоначальный же текст (первый лист рукописи) утрачен. Отсутствующее ныне продолжение главы второй: обед у Бетрищева, партия в шахматы, возвращение Чичикова к Тентетникову, новый визит Чичикова и Тентетникова вместе к генералу, застольный разговор о 12-м годе, помолвка, сборы Чичикова к генеральским родственникам - тоже несомненно находилось в тетради второй в тех полулистах, которые не сохранились. Именно к первоначальному слою второй и третьей тетради относятся критические замечания Смирновой (в письме от 1 августа). Если сравнить произведенную Гоголем переработку тех мест глав первой и второй, где появляется Уленька, то сразу станет видно, что переработка в целом следовала как раз совету Смирновой: "немного свести с идеала" Уленьку - и, значит, совет относился именно к первой из двух наличных редакций. Еще наглядней отразилось в доступном нам тексте второе замечание Смирновой. Соответствующее место третьей главы в первой из двух наличных редакций как нельзя лучше оправдывает оценку, данную Смирновой жене Костанжогло: "она уж слишком жалка"; а в исправленном виде то же место с неменьшей очевидностью отражает на себе самый совет: "дайте работу жене Костанжогло". {Ср. Вас. Гиппиус. "Гоголь", 1924, стр. 213-214. Фамилия Костанжогло, упоминаемая Смирновой, в первом слое этих тетрадей еще не встречается: там ей соответствует Скудронжогло. Но в двух-трех местах она там исправлена черными чернилами на Костанжогло, что могло предшествовать чтениям в Калуге.} Не противоречит, наконец, первоначальный текст четырех первых тетрадей и всему тому из приведенных воспоминаний, что приурочено там к несохранившимся главам: эпизод об "эманципированной" красавице в пересказе как Арнольди, так и Смирновой одинаково связан с путешествием Платонова и Чичикова вместе, т. е. с дальнейшим развитием той фабулы, которая намечена уже в наличных главах третьей и четвертой. Эпизод входил, следовательно, в одну из дальнейших глав, после четвертой, обрывающейся, как известно, на полуфразе. След этих изъятых из уцелевшей рукописи глав сохранился не только в черновом наброске о Чагравине, {Фамилия персонажа - Чагравин, а не Чагранов, как запомнили Смирнова с братом.} но и в ряде заметок в записной книжке, заполнявшейся в значительной своей части как раз в период, предшествовавший поездке в Калугу весной и летом 1849 г. (см. ниже). Заметка, начинающаяся: "Он вспоминал, как гренадер Коренной, когда уже стихнули со всех сторон французы..." (см. выше, стр. 376*), предусматривает, без сомнения, застольную беседу о 12-м годе у генерала Бетрищева. Следующий далее ряд пейзажных заметок, с прямым упоминанием в одной из них Чичикова (см. выше, стр. 377-380*), точно так же предусматривает, должно быть, описания природы для несохранившихся глав, особенно богатых подобными описаниями, что запомнил Арнольди.
   Есть, таким образом, все основания признать, что первоначальный текст сохранившихся первых четырех тетрадей представляет собою уцелевший фрагмент той самой редакции второго тома, которая создана была Гоголем в Москве и впервые была им прочитана летом 1849 г. у Смирновой. Эта редакция по счету была второй, если считать первой редакцию, сожженную в 1845 г.
   На закончившийся калужскими чтениями период 1848-1849 гг. падает, кроме частично уцелевшего первого слоя четырех первых тетрадей, и близкий к ним по почерку и чернилам дефектный отрывок двух мест из главы третьей (см. факсимиле, стр. 272*), несомненно предшествовавший соответствующему тексту тетрадей, так как будущий Костанжогло назван здесь Берданжогло с исправлением на Скудронжогло - фамилию, перешедшую в первый слой третьей тетради. В тот же период 1848-1849 гг. сделан был, как указано, уцелевший набросок о Чагравине (см. выше, стр. 273*) и, вероятно, другой, впервые публикуемый набросок: "Вот оно, вот оно, что значит" (см. выше, стр. 272*), в котором можно видеть фрагмент главы о Вороном-Дрянном. Каждому из этих персонажей посвящена была, надо думать, во второй редакции особая глава, как и упоминаемому в письме от 1 августа Муразову. Сверх четырех уцелевших глав, в рукописи, по которой Гоголь читал в Калуге, могло быть, таким образом, еще три главы, а всего вместе - семь, как запомнил со слов Смирновой Аксаков (Арнольди говорил о 9 главах).
   Особой оговорки требует, в связи с новой редакцией, заключительная глава. Ее в этой редакции, в период калужских чтений, повидимому не было: князь-губернатор в воспоминаниях Арнольди и в письме Смирновой от 1 августа не упоминается вовсе. Судя же по воспоминаниям, записанным Кулишом, этот персонаж упомянут был тогда Гоголем только как еще проектируемый. К переработке уцелевшего от 1845 г. текста последней главы Гоголь, действительно, приступил лишь позже.
   Калужские чтения в июле 1849 г. завершили еще один фазис работы, чтение Аксаковым в августе открывает собою другой. Из воспоминаний С. Т. Аксакова известно, что Гоголь прибыл к ним в тот год в Абрамцево 14 августа, а четыре дня спустя, 18-го вечером, неожиданно для всех присутствовавших состоялось первое чтение.
   "Гоголь прочел первую главу второго тома "Мертвых душ", - рассказывает Аксаков. - С первых страниц я увидел, что талант Гоголя не погиб, и пришел в совершенный восторг. Чтение продолжалось час с четвертью... Тут только мы догадались, что Гоголь с первого дня имел намерение прочесть нам первую главу из второго тома "Мертвых душ", которая одна, по его словам, была отделана, и ждал от нас только какого-нибудь вызывающего слова... На другой день Гоголь требовал от меня замечаний на прочитанную главу, но нам помешали говорить о "Мертвых душах". Он уехал в Москву, и я написал к нему письмо, в котором сделал несколько замечаний и указал на особенные, по моему мнению, красоты. Получив мое письмо, Гоголь был так доволен, что захотел видеть меня немедленно. Он нанял карету, лошадей и в тот же день прикатил к нам в Абрамцево. Он приехал необыкновенно весел или, лучше сказать, светел и сейчас сказал: "Вы заметили мне именно то, что я сам замечал, но не был уверен в справедливости моих замечаний. Теперь же я в них не сомневаюсь, потому что то же заметил другой человек, пристрастный ко мне".
   Гоголь прожил у нас целую неделю; до обеда раза два выходил гулять, а остальное время работал; после же обеда всегда что-нибудь читали. Мы просили его прочесть следующие главы, но он убедительно просил, чтоб я погодил. Тут он сказал мне, что он прочел уже несколько глав А. О. Смирновой и С. П. Шевыреву, что сам он увидел, как много надо переделать, и что прочтет мне их непременно, когда они будут готовы. 6 сентября Гоголь уехал в Москву вместе с Ольгою Семеновною. Прощаясь, он повторил ей обещание прочесть нам следующие главы "Мертвых душ" и велел непременно сказать это мне". {С. Аксаков. История моего знакомства с Гоголем. М., 1890, стр. 186-188.}
   Тут же, в Абрамцеве, в конце августа, а с 6 сентября - в Москве переделка написанного захватила Гоголя. 20 октября он пишет А. М. Виельгорской: "Всё время мое отдано работе, часу нет свободного. Время летит быстро, неприметно... Избегаю встреч даже со знакомыми людьми, от страху, чтобы как-нибудь не оторваться от работы своей. Выхожу из дому только для прогулки и возвращаюсь съизнова работать... С удовольствием помышляю, как весело увижусь с Вами, когда кончу свою работу". Менее бодрыми, но всё же категорическими заявлениями о движущейся, хоть и медленно, работе отмечены и дальнейшие письма 1849 г., вплоть до признаний (в конце года) Жуковскому: "Скотина Чичиков едва добрался до половины своего странствования" - и 21 января 1850 г. Плетневу: "Конец делу еще не скоро, т. е. разумею конец "Мертвых душ". Все почти главы соображены и даже набросаны, но именно не больше, как набросаны; собственно написанных две-три и только". Чтобы понять, как случилось, что вместо семи глав, читавшихся летом 1849 г., к январю 1850 г., в результате новой почти полугодовой работы, их оказалось "две-три и только", надо учесть обычный способ художественной работы Гоголя: едва изготовленный беловик всякий раз немедленно начинал у него обрастать приписками, снова превращавшими его мало-помалу в черновик, требующий новой беловой копии. {См. собственные признания об этом Гоголя в передаче Н. В. Берга, "Русская старина", 1872, т. V, кн. 1, стр. 124-125.} И что именно такой характер носила художественная работа Гоголя во второй половине 1849 г. перед новыми чтениями у Аксаковых, видно из семейной переписки последнего: "Вчера целый вечер провели мы с Гоголем, - 10 января 1850 г. писал старик Аксаков сыну Ивану. - Гоголь был необыкновенно любезен, прост и искренен... говорил о том, как он трудно пишет, как много переменяет, так что иногда из целой главы не остается ни одного прежнего слова". {См. Н. В. Гоголь. Материалы и исследования, под ред. В. В. Гиппиуса, I, 1936, стр. 184.} Вероятно, к этому времени относятся исправления черными чернилами, которые проходят сплошь от страницы к странице и даже от строки к строке, через все четыре тетради, образуя собственно не приписки к старому тексту, а самостоятельный новый текст. Он-то и создавался между сентябрем 1849 г. и январем 1850 г. За этот период, очевидно, были так исправлены "две-три главы".
   В январе 1850 г. Гоголь читал у Аксаковых первые главы в исправленном виде. "В январе 1850 года Гоголь прочел нам в другой раз первую главу "Мертвых душ", - свидетельствует Аксаков. - Мы были поражены удивлением: глава показалась нам еще лучше и как будто написана вновь". {С. Аксаков. История моего знакомства с Гоголем, стр. 188; см. также письмо С. Т. Аксакова к сыну от 10 января 1850 г. ("Материалы и исследования", под ред. В. В. Гиппиуса, I, стр. 184-185).} Очередь была за второй. "Января 19-го, - продолжает Аксаков, - Гоголь прочел нам вторую главу, которая была довольно отделана и не уступала первой в достоинстве". {С. Аксаков. История моего знакомства с Гоголем, стр. 188.} Гораздо горячей высказался Аксаков, под непосредственным впечатлением от прочитанного, в письме к сыну: "Скажу одно: вторая глава несравненно выше и глубже первой. Раза три я не мог удержаться от слез. Такого высокого искусства показывать в человеке пошлом высокую человеческую сторону нигде нельзя найти, кроме Гомера". {См. "И. С. Аксаков в его письмах", I, 271-273.} Из этого отзыва видно, что в состав главы второй и теперь не могли не входить те патетические страницы (об отечественной войне, о помолвке Уленьки и Тентетникова), которые прочитаны были летом Смирновой и которых в сохранившейся тетради недостает по чисто внешней причине.
   Дальнейшая переработка прочитанного летом 1849 г. в Калуге растягивается на всю первую половину 1850 г., до самого отъезда Гоголя из Москвы, в июне, в Васильевку. В письмах за этот период он несколько раз жалуется на "дурно" или "праздно" проведенную зиму, {См. письма к А. С. Данилевскому от 5 июня, к А. С. Стурдзе от 6 июня и др.} но всё же перед отъездом читает Аксаковым еще две выправленные главы - третью и четвертую {См. С. Аксаков. История моего знакомства с Гоголем, стр. 188.} - и вспоминает об этом в письме к гр. А. П. Толстому от 20 августа, как о бесспорном успехе: "Когда я перед отъездом из Москвы прочел некоторым из тех, которым знакомы были, как и Вам, две первые главы, оказалось, что последующие сильней первых и жизнь раскрывается чем дале, тем глубже". Весьма показательно, что к 13 июня, к отъезду из Москвы, Гоголь успел выправить заново, из семи написанных ранее глав, ровно столько, сколько содержит уцелевшая рукопись: четыре главы. Если правильно подметил Д. А. Оболенский, что "рукопись, по которой читал Гоголь, была совершенно набело им самим переписана", {См. "Русская старина", 1873, т. VIII, No 12, стр. 952.} то можно предположить, что одновременно с внесением в сохранившиеся четыре тетради первого слоя приписок Гоголь этот новый текст тут же переписывал набело, что подтверждается идущими от Кулиша сведениями о снятии беловой копии со страниц рукописи 7-10 с текстом о воспитании Тентетникова. {См. выше, стр. 394*.} Этим, с другой стороны, может объясняться и отсутствие в уцелевших тетрадях конца главы второй, конца главы четвертой и всех следовавших за ней: эти части рукописи, одни возможно менее остальных пострадавшие от приписок, другие и вовсе пока еще без приписок (дальше четвертой главы исправления пока не шли), Гоголь мог, во избежание лишней работы, присоединить к копии, снятой со всего остального. Остальное же, т. е. наиболее зачерненные приписками части калужской рукописи, и есть известные нам четыре тетради.
   Первый слой приписок (черными чернилами), датируемый сентябрем 1849 - июнем 1850 гг., распространяется, как установлено выше, также на пятую тетрадь, на уцелевший от 1845 г. фрагмент первой редакции. Имея теперь новую редакцию, Гоголь дошел, наконец, и до эпилога. Внесение в первоначальный текст пятой тетради приписок черными чернилами датируется, по наблюдению еще Тихонравова, упоминанием в них сортов сукна: "Здесь сукны зибер, клер и черные"; эти названия вписаны Гоголем в записную книжку (см. выше, стр. 388*) и, конечно, лишь отсюда перенесены в текст поэмы. Но запись в этой книжке, по своему положению в ней, датируется не ранее как 1849 г. (см. ниже). Изменения, внесенные в заключительную главу этими приписками 1850 г., рассчитаны на приспособление старого фрагмента последней главы к новому художественному целому: сношения Чичикова с контрабандистами, его визит к подкупному юристу устранены; их место заступила картина ярмарки, заранее намеченная записями карманных записных книжек; устранен и Вишнепокромов, что соответствует лишь беглым упоминаниям этого персонажа в наличных четырех главах и полному умолчанию о нем мемуарных источников (Арнольди, Смирновой). При всем том приписки в пятой тетради не таковы, чтобы можно было признать новый текст сколько-нибудь законченным. Приписками, например, почти не затронута заключительная речь князя. Над последней главой Гоголю предстояло еще трудиться, как, впрочем, и над всей второй частью поэмы.
   С переездом на юг, сперва в Васильевку, а потом - в конце октября - в Одессу, труд Гоголя вступает в последний, очень бодрый по началу период: предполагается, что "второй том эту же зиму будет готов"; строится проект прочесть будущим летом Смирновой, Жуковскому и Плетневу всё написанное, а в сентябре явиться в Петербург "для напечатания". {См. Письма к А. О. Смирновой от 20 августа и к П. А. Плетневу от 2 декабря 1850 г.} Возобновившаяся в Одессе работа вполне как будто этот проект оправдывает. "Утро постоянно проходит в занятиях, - пишет Гоголь Смирновой 23 декабря, - не тороплюсь и осматриваюсь. Художественное созданье и в слове то же, что и в живописи, то же, что картина. Нужно то отходить, то вновь подходить к ней, смотреть ежеминутно, не выдается ли что-нибудь резкое". Отсюда можно заключить, что в эту пору Гоголь много внимания уделял деталям. При такой работе над текстом Гоголь и прежде любил пользоваться двумя рукописями сразу. {Цензурная рукопись "Ревизора" в 1835 г. готовилась, например, по двум различным писарским копиям с несохранившегося автографа (см. том IV настоящего издания).} Можно предположить, что и художественная доработка второго тома "Мертвых душ" осуществлялась в этот период тем же приемом. В рукописях Гоголя приписки карандашом вообще играют роль пробной наметки, закрепляемой потом чернилами. Однако последний слой приписок в сохранившейся рукописи второго тома поэмы - главным образом карандашные приписки на полях - никаких признаков обычного закрепления чернилами не имеет. Это дает основание допустить, что карандашная наметка на этот раз не столько была связана с текстом сохранившихся тетрадей, сколько служила наметкой для последующего беловика. С точки зрения художественной выразительности эти наметки имеют неоспоримые преимущества перед предшествующим текстом. Таковы введенные нами в основной текст поправки к вступительному в первой главе пейзажу: их как раз уловил Оболенский {"Хотя в напечатанной первой главе все описательные места прелестны, но я склонен думать, что в окончательной редакции они были еще тщательнее отделаны". См. "Русская старина", 1873, т. VIII, No 12, стр. 943-947.} при новом чтении Гоголем этой главы в Москве осенью 1851 г. Таковы же поправки к главе IV: описание владений Костанжогло на пути к Хлобуеву, описание имения самого Хлобуева, размышления Чичикова на пути к Платоновым о сделанной им покупке.
   В новом описании хлобуевского имения есть одна разительная черта: двукратное возвращение читателя, при показе имения, к тому прибрежному ландшафту двух первых глав, на фоне которого развернута там история Тентетникова (см. выше, стр. 81*, 84*); на него нет и намека в соответствующих местах не только читанного в Калуге беловика, но и в первом московском слое приписок. Внесенное, следовательно, только в Одессе, новое напоминание о Тентетникове, в далекой от него по собственному содержанию главе IV, могло преследовать особую цель. Главы с возвращением рассказа к Уленьке и Тентетникову калужская редакция 1848-1849 гг., вероятно, не знала. Напротив, новые главы - сверх написанных ранее, - привезенные Гоголем из Одессы в Москву в июле 1851 г., насчитывали в своем составе как раз и такую. Об этой главе со слов Шевырева передает кн. Оболенский: "В то время, когда Тентетников, пробужденный от своей апатии влиянием Уленьки, блаженствует, будучи ее женихом, его арестовывают и отправляют в Сибирь; этот арест имеет связь с тем сочинением, которое он готовил о России, и с дружбой с недоучившимся студентом... Оставляя деревню и прощаясь с крестьянами, Тентетников говорит им прощальное слово (которое, по словам Шевырева, было замечательное художественное произведение). Уленька следует за Тентетниковым в Сибирь, - там они венчаются и проч.". {"Русская старина", 1873, т. VIII, No 12, стр. 943-947 и 952-953.} След этой не уцелевшей главы сохранился, как можно думать, в черновом наброске "Помещики, они позабыли..." (см. выше, стр. 273-274*). Содержащееся в нем обличительное обращенье, в торжественном тоне, к "власти", от лица обиженного бюрократическими "ограничениями" помещика, едва ли не входило в упоминаемое Оболенским "прощальное слово". Такое расширение, в одесский период работы, эпизода о Тентетникове нельзя не поставить в связь с официально объявленными в самом конце 1849 г. {В "Русском инвалиде" от 23 декабря 1849 г., No 276.} сведениями о сосланных в Сибирь петрашевцах. Еще с 1845 г. предназначавшаяся для второй части "Мертвых душ" тема революционно-политического подполья, неизменно связывавшаяся с тех пор (вплоть до калужских чтений) с мало нам известным персонажем по имени Вороной-Дрянной (что одно уже указывает на реакционно-памфлетный характер, приданный первоначально Гоголем этой теме), неожиданно получила теперь остроту злободневности.
   На смену или в дополнение к памфлетному эпизоду о Вороном-Дрянном выступает в 1850-1851 гг. патетический эпизод о ссыльном Тентетникове и следующей за ним в Сибирь Уленьке. {Выдвигается предположение, что если верны свидетельства современников об изменениях в идейной направленности сюжетных линий второго тома, то они могли произойти под воздействием зальцбруннского письма Белинского; см. статью Н. Л. Степанова "Белинский и Гоголь" - сборник "Белинский - историк и теоретик литературы", изд. Академии Наук СССР, 1949, М. - Л., стр. 317-318.} Мог входить в этот эпизод и "штабс-капитан Ильин" - персонаж, которого упоминает под впечатлением прочитанных ему Гоголем двух новых глав поэмы Шевырев (в записке от 27 июля 1851 г.), прибавляя: "С нетерпением жду 7 и 8 главы". {См. Отчет имп. Публичной библиотеки за 1893 г., стр. 68.} Прочитаны были, следовательно, 5-я и 6-я.
   О содержании дальнейших глав есть сведения в передаче духовника Гоголя, М. Константиновского, видевшегося с Гоголем в начале 1852 г. "Дело было так, - говорит Константиновский: - Гоголь показал мне несколько разрозненных тетрадей с надписями: глава, как обыкновенно писал он главами. Помню, на некоторых было надписано: глава I, II, III, потом, должно быть, VII, а другие были без означения... В одной или двух тетрадях был описан священник. Это был живой человек, которого всякий узнал бы, и прибавлены такие черты, которых... во мне нет, да к тому же еще с католическими оттенками, и выходил не вполне православный священник. Я воспротивился опубликованию этих тетрадей, даже просил уничтожить. В другой из тетрадей были наброски... только наброски какого-то губернатора, каких не бывает. Я советовал не публиковать и эту тетрадь, сказавши, что осмеют за нее даже больше, чем за Переписку с друзьями". {См. В. Гиппиус. Гоголь, стр. 455.} Намерение изобразить священника известно было также Смирновой (см. выше). Работа над заключительной главой, в период одесский и после Одессы, дошла до нас в нескольких уцелевших черновых набросках (см. выше, стр. 274*-280). Три из них (1-й, 2-й и 4-й) сделаны теми же рыжими чернилами, что и второй слой приписок в четырех тетрадях; они повторяют заново наставительную речь князя к чиновникам из заключительной главы первой редакции. Один из ее набросков (2-й) - рядом с предполагаемой речью Тентетникова (см. выше). В другом, самом обширном (No 4), заметно стремление увязать самую речь с содержанием предшествующих глав.
   Кроме перечисленных отрывков и приписок карандашом в четырех тетрадях от одесского периода до нас больше не дошло ничего. Последний текст Гоголя, "переписанный набело его собственною рукою, очень хорошим почерком" (по наблюдению лечившего его доктора), {См. А. Тарасенков. Последние дни жизни Гоголя. 2-е изд., М., 1902, стр. 12.} был сожжен автором в Москве, в доме графа А. П. Толстого, на Никитском бульваре, 11 февраля 1852 г.
   Не доведенный до конца десятилетний труд прошел, таким образом, следующие фазы: 1) работа над первой редакцией в 1843-1845 гг., от которой, после сожжения в июле 1845 г., уцелел первоначальный текст пятой тетради; 2) работа в Москве от октября 1848 г. до июня 1849 г., выразившаяся в семи главах, прочитанных в июле Смирновой, и частично представленная первым слоем текста четырех первых тетрадей; 3) работа по выправлению из этих семи глав первых четырех, прочитанных Аксаковым в течение августа 1849 г. - июня 1850 г., - работа, сохранившаяся в виде первого слоя приписок во всех пяти тетрадях; 4) работа над неуцелевшим беловиком 1850-1851 гг., отдельные наметки к которому сохранились как два последних слоя приписок в четырех наличных тетрадях и как черновые фрагменты к заключительной речи князя.
   Характер воспроизведения перечисленных текстов вытекает из всего предыдущего.
   Воспроизводим последний слой, принимая его за окончательный, т. е. текст, получившийся в результате московских приписок 1849-1850 гг., выправленный сверх того в отдельных случаях по позднейшим припискам одесского периода. В раздел "Другие редакции" отнесен первый слой текста четырех первых глав, как фрагмент редакции 1848-1849 гг. заключительная глава в редакции 1844-1845 гг. а также все перечисленные выше отрывки и наброски.
   Варианты к окончательному тексту приводятся в особом разделе "Варианты". Варианты к первому слою даются в подстрочных сносках к публикации этого слоя. Как в "Варианте", так и в подстрочных примечаниях к "Другим редакциям" вариант обыкновенно предшествует тексту, к которому подводится. Если законченному тексту предшествовало несколько предварительных вариантов, они даются в хронологической последовательности по схеме: а - <вариант>; б - <вариант> и т. д. В немногих случаях, когда вариант является наметкой, сделанной уже после принятого законченного текста, он дается по схеме: а - как в тексте; б - <вариант>.
   В печати второй том "Мертвых душ" впервые появился в 1855 г. (цензурное разрешение за подписью И. Бессомыкина от 26 июля), в виде дополнения к вышедшему тогда второму собранию сочинений ("Сочинения Николая Васильевича Гоголя, найденные после его смерти. Похождения Чичикова или Мертвые души. Поэма Н. В. Гоголя. Том второй (5 глав). Москва. В Университетской типографии, 1855").
   Помещенные в разделе "Другие редакции" отрывки главы III впервые опубликованы: No 1, воспроизводящийся в настоящем издании факсимильно, - в 10-м издании, т. III, стр. 581-583; No 2 - в сборнике "Памяти В. А. Жуковского и Н. В. Гоголя", выпуск третий, под ред. Г. П. Георгиевского, СПб., 1909, стр. 441-442. Из набросков к несохранившимся главам No 1 публикуется впервые, No 2 - впервые опубликован в 10-м издании, т. VII, стр. 896, No 3 - там же, т. VI, стр. 451. "Наброски к заключительной главе" были напечатаны впервые: No 1 - в сборнике "Памяти В. А. Жуковского и Н. В. Гоголя", вып. третий, стр. 112, No 2 - в 10-м издании, т. VI, стр. 452, NoNo 3 и 4 - там же, т. VII, стр. 895 и 446-451.
   Текст первого издания представляет собой комбинированный текст первого и последнего слоев сохранившейся рукописи с привнесением в него ряда ошибок, явившихся результатом неправильного чтения С. П. Шевыревым трудно разбираемой рукописи, а в некоторых случаях, быть может, и произвольного редактирования.
   В Государственной библиотеке СССР им. В. И. Ленина, в Московском Университете и в Институте украинской литературы Академии наук УССР в Киеве имеется шесть рукописных списков с несохранившегося экземпляра копии, сделанной С. П. Шевыревым с автографа. Между текстом сохранившегося подлинника и рукописными копиями, а также первопечатным текстом имеются разночтения. Однако эти разночтения по своему характеру не могут свидетельствовать о том, что в распоряжении С. П. Шевырева имелся еще какой-либо, не дошедший до нас первоисточник.
   Разночтения, как указано выше, бесспорно объясняются комбинированием слоев рукописи, неправильным прочтением ряда мест, а также типичными ошибками переписчика.
   В предисловии Трушковского к первому изданию второго тома сообщалось, что "в августе 1851 г. Гоголь прочел С. П. Шевыреву шесть глав совершенно оконченных к печати и седьмую почти готовую". Следовательно, С. П. Шевырев мог лучше других знать содержание сожженной рукописи. Ввиду этого имеет значение его редакторская заметка в конце второй главы в первом издании:
   "Здесь пропущено примирение генерала Бетрищева с Тентетниковым; обед у генерала и беседа их о двенадцатом годе; помолвка Улиньки за Тентетникова; молитва ее и плач на гробе матери; беседа помолвленных в саду. Чичиков отправляется, по поручению генерала Бетрищева, к родственникам его, для извещения о помолвке дочери и едет к одному из этих родственников полковнику Кошкареву" (стр. 73). Эта заметка по содержанию совпадает с рассказом Арнольди. Остальные редакторские примечания не представляют интереса и свидетельствуют о том, что едва ли редактор пользовался другими первоисточниками. Так, в примечании на стр. 123 первого издания отмечен пропуск в разговоре между Костанжогло и Чичиковым. По поводу содержания этой утраченной части разговора редактор мог привести только предположение: "Здесь в разговоре между Костанжогло и Чичиковым пропуск. Должно полагать, что Костанжогло предложил Чичикову приобрести покупкою именье соседа его, помещика Хлобуева". Всё это ясно из самого текста и не вносит никакого дополнения. Такого же характера и две другие заметки: "Здесь пропуск, в котором, вероятно, содержался рассказ о том, как Чичиков отправился к помещику Леницыну" (стр. 168); "Тут должен быть пропуск" (стр. 232).
  
   IV.
  
   Непосредственно связаны со второй частью "Мертвых душ" те записные книжки Гоголя, которые содержат не только материалы к поэме, но также черновые наброски к ней. Таких записных книжек Гоголя дошло до нас две.
   Первая записная книжка в отрывках по неполной копии Трушковского опубликована Н. С. Тихонравовым (в ряде случаев с ошибочным прочтением текста) в приложении к журналу "Царь-Колокол" (1892 г., вып. III) и вторично по той же копии в 10 издании (т. VI, стр. 457-496). Полностью по автографу воспроизводится здесь впервые. Эта книжка датирована в 10 издании 1841-1842 годами; в действительности к этим годам относятся лишь первые записи. Гоголь пользовался этой книжкой до середины 1844 г. На начало в ней записей с 1841 г. прямо указывает первая же из них: упоминаемый тут "Петр Михайлович" - П. М. Языков, брат поэта и спутник Гоголя при его возвращении из-за границы на родину осенью 1841 г. Следующий затем перечень "дел Петра Михайловича", где между прочим значится: "вымыть коляску, уставить стекла фонарей", не оставляет сомнения в том, что запись сделана как раз в пути, т. е. в сентябре - октябре 1841 г. Что касается последних в этой книжке заметок, то, начиная с заметки "Дела, предстоя<щие> губернатору" и до конца, они все внесены сюда со слов графа А. П. Толстого, что подтверждается следующим отрывком из обращенного к нему письма Гоголя, служащего, вероятно, наброском статьи "Занимающему важное место" ("Выбранные места из переписки с друзьями"):
   "Вас удивляет, почему я с таким старанием стараюсь определить всякую должность в России, почему я хочу узнать, в чем ее существо? Говорю Вам: мне это нужно для моего сочиненья, для этих самых "Мертвых душ", которые начались мелочами и секретарями и должны кончить<ся> делами покрупнее и должностями повыше, и это познание точное и верное должностей в том... в каком они должны у нас в России быть. Мне бы не хотелось дать промаха и погрешить против правды, тем более, <что> характер<ы> и люди в остальных двух частях выходят покрупнее обыкновенных и в значительных должностях. Я Вас очень благодарю, что Вы объяснили должность генерал-губернатора; я только с Ваших слов узнал, в чем она истинно может быть важна и нужна в России". {См. Сочинения Гоголя, изд. 10, т. VII, стр. 450-451.}
   Как раз разъяснению административной роли генерал-губернатора, в отличие от губернатора, посвящены последние заметки первой записной книжки. Да и непосредственно предшествующая им заметка "Сведения о Лыскове" тоже указывает на сношения Гоголя с семьей Толстых: графиня А. Г. Толстая, урожденная княжна Грузинская, была дочерью того самого князя Грузинского, которому когда-то принадлежало Лысково, крупное приволжское село в шестидесяти верстах от Нижнего-Новгорода. Нетрудно, наконец, определить и время внесения всех этих заметок в книжку. Начало сближения Гоголя с А. П. Толстым падает на май - июнь 1844 г., когда Гоголь писал из Бадена Жуковскому: "Живу порожняком и беседую с одним гр. Толстым". {Письмо к В. А. Жуковскому от 23 мая 1844 г.} Летние беседы с ним в Бадене Гоголь вспоминал осенью этого года в письме к Н. М. Языкову (от 12 ноября). Из этого письма тоже между прочим видно, что беседы касались административных возможностей губернатора.
   Простираясь, таким образом, от сентября 1841 г. до мая - июня 1844 г., заметки первой записной книжки охватывают и время завершения первого тома "Мертвых душ" и начальный период работы над вторым. Главным источником собранных здесь этнографических и статистических материалов послужили устные и письменные сообщения П. М. Языкова, уроженца Симбирской губернии и знатока своего края, этнографа, геолога. В письме к нему от 18 мая 1842 г., перед обратным отъездом за границу, Гоголь спрашивает: "Да зачем вы не прислали мне ничего на дорогу? Слов и всяких заметок теперь у вас без сомнения понабралось вдоволь. Велите переписать всё, что ни набралось, на тоненькую почтовую бумагу и пошлите в письме к Николаю Михайловичу; если не поместятся за одним разом, - за двумя". Характер ожидавшихся Гоголем от П. М. Языкова "заметок" еще точней определен в письме Н. М. Языкова от 25 марта 1842 г.: "Брат Петр Михайлович обещал прислать Гоголю собрание слов русских, им для него записанных, и описание крестьянских изделий или ремесл, им же составленное. Гоголю то и другое теперь очень нужно". {См. В. И. Шенрок. Материалы, IV, стр. 179, примечание 3.} Не дошедшая до нас переписка П. М. Языкова с самим Гоголем несомненно и содержала все эти заметки, вносившиеся по мере поступления в записную книжку. Как видно из письма Гоголя к Н. М. Языкову от 2 апреля 1844 г., "драгоценные выписки" П. М. Языкова продолжали пересылаться и в 1844 г.
   Материалом первой записной книжки Гоголь воспользовался для отдельных глав первой части поэмы в период ее окончательной доработки в октябре - декабре 1841 г.: для гл. IV - заметки, касающиеся псовой охоты (нач. "Густопсовые. Чистопсовые"; см. выше, стр. 321* и сл.), и выражения: "скалдырник", "Софрон" (стр. 326*), - они вошли в речь Ноздрева; для гл. V - имя "Милушкин" (из раздела "Мужички", стр. 343), перешедшее в перечень проданных Собакевичем "душ" ("Милушкин, кирпичник!"); для гл. VI - названия хозяйственного скарба (из раздела "Сосуды", стр. 339), перенесенные в описание хозяйства Плюшкина; для варианта гл. VIII - описание турухтана весной (из раздела "Птичьи и звериные крики") в качестве сравнения с мужчиной, заслужившим одобрительный отзыв дам; более мелкие заимствования встречаются и в остальных главах. Материал, перешедший в уцелевшие главы второго тома поэмы, проанализирован выше. В истории создания второго тома "Мертвых душ" заметкам П. М. Языкова вообще принадлежит немаловажное значение: знакомя Гоголя с средним Поволжьем, они придали соответствующий местный колорит не только доминирующему в уцелевших главах пейзажу, но и внесенным туда чертам быта, народной речи и т. д.
   Другая помещенная в этом томе записная книжка в выдержках опубликована (с ошибками) Н. С. Тихонравовым по копии Н. П. Трушковского в приложении к журналу "Царь-Колокол" (1892 г., вып. III), вторично, по той же копии, - в 10 изд. соч. Гоголя (т. VI, стр. 527-541); полный ее текст по подлиннику печатается здесь впервые. Надпись на обороте переплета, с датой "1846, 8(20) октября", с точностью устанавливает, когда книжка попала Гоголю в руки. В тот же день он писал подарившему ему эту книжку Жуковскому: "Нельзя было лучше и кстати сделать подарка. Моя книжка вся исписалась. Подарку дан был поцелуй, а в лице его самому хозяину". Как долго пользовался ею Гоголь и когда именно вносились отдельные записи, видно из содержания этих последних, где встретилось, между прочим, и несколько новых дат (годы 1847, 1848 и 1849). Одна из первых записей - "Вексель No 12017" - говорит, конечно, о векселе от Прокоповича, упоминаемом в письме к Жуковскому из Неаполя от 4 марта 1847 г. по поводу соответствующего извещения от Плетнева; извещение, в виде номера, и занесено было тогда же, очевидно, в записную книжку, опять упоминаемую в названном письме к Жуковскому: "Видно, недаром было написано в записной книжке, данной мне во Франкфурте на дорогу: "до свиданья" и вслед за этим прибавлено: "Франкфурт"". Ряд дальнейших записей, начиная со слов "Звезда освещена свечами" и кончая словами "гулянки ночные, называемые Петровками, продолжающиеся до Спаса" (см. выше, стр. 361*-371), представляют собой сжатые выборки из книги Снегирева "Русские простонародные праздники", которую выслал Гоголю Шевырев в июне 1847 г. {См. Отчет имп. Публичной библиотеки за 1893 г., стр. 51.} Гоголь же получил ее около 2 декабря; {В письме от 2 декабря, известив Шевырева о получении посылки, Гоголь прибавил относительно автора: "Дивлюсь, как этого человека разбрасывает во все стороны... Нужно иметь четыре головы, чтобы его читать. Даже эту малую толику, которую он собрал в своей книге, трудно увидеть из его же книги".} следовательно, записи о праздниках датируются декабрем 1847 г.
   Далее следует запись в русской транскрипции арабских слов (сирийский диалект); запись фонетическая и содержит некоторые неточности. Текст книжки, начинающийся этим словарем и заканчивающийся словами "В Назарете дождь задержал нас двое суток" (см. выше, стр. 371*), относится ко времени палестинского путешествия Гоголя, т. е. падает на январь - апрель 1848 г., а записи, озаглавленные "В Полтаве" и "В Киеве", падают на май - июнь этого же года, когда Гоголь действительно побывал и в Полтаве и в Киеве, о чем известно из его писем к Данилевскому от 4 и 16 мая. Дальнейшие записи, начиная с озаглавленной "Вопросы Хомякову" и кончая записью "Филатов в Севске, Постоялый двор" (см. выше, стр. 383*), охватывают московский период, от сентября 1848 г. до июня 1950 г., когда на пути в Васильевку с Максимовичем Гоголь, по воспоминаниям последнего, "в Севске, на Ивана-Купалу... неподалеку от постоялого двора" услышал заинтересовавшее его причитание трех сестер-девушек над покойницей матерью. {См. "Записки о жизни Н. В. Гоголя" П. Кулиша, т. II, стр. 237-238.} Среди дальнейших записей некоторые могут относиться к тому же московскому периоду (книжка заполнялась не всегда в одной и той же последовательности). Такова запись: "Платье гадз зефир" и т. п. (см. выше, стр. 388*), которая по своему положению в книжке должна быть отнесена к 1849-1850 гг. Но есть, несомненно, и более поздние. Таковы, например, записи об обязанностях мужа и жены (см. выше, стр. 386*), во многом совпадающие с июльскими письмами 1851 г. к матери и сестрам по поводу предстоящего замужества одной из них; или запись о митрополите Филарете (см. выше, стр. 387*), совпадающая, должно быть, с тем посещением его Гоголем, о котором идет речь в одной из записок конца 1851 г. к Шевыреву.
   Этой записной книжкой Гоголь, следовательно, пользовался в течение пяти лет, вплоть до последних месяцев своей жизни. Значительная часть записей падает на наиболее интенсивный период работы над вторым томом поэмы. Записи, относящиеся непосредственно к ней, проанализированы выше. Обе записные книжки публикуются здесь как дополнительный материал к работе над "Мертвыми душами", и этой задачей ограничен комментарий к ним.
  
   V.
  
   Второй том "Мертвых душ" был последним литературным трудом Гоголя и единственным художественным произведением (за исключением только "Развязки Ревизора"), над которым Гоголь работал в последний период своей жизни, - в период, отмеченный "крутым поворотом" (выражение самого Гоголя) во всем его мировоззрении. Второй том "Мертвых душ" представляется не столько органическим продолжением первого, сколько новым, по существу, произведением - с иными идеологическими предпосылками, иными заданиями, иными во многом художественными приемами. В сознании самого Гоголя уже на первых приступах к работе над вторым томом он характеризуется прежде всего своим отличием от первого. Основные отличия Гоголь видел в большей, по сравнению с первым томом, значительности содержания и в ином, чем в первом томе, выборе героев.
   Письма Гоголя за 1843-1845 гг. показывают, что во втором томе должны были найти выражение моралистические идеи Гоголя вообще, и что Гоголь связывает свой труд с собственным воспитанием. В письме к Н. М. Языкову от 14 июля 1844 г. Гоголь пишет: "так самый предмет и дело связано с моим собственным внутренним воспитанием, что никак не в силах я писать мимо меня самого, а должен ожидать себя". Тот же смысл имеют и слова в письме к Смирновой от 25 июля 1845 г.: "Вовсе не губерния и не несколько уродливых помещиков, и не то, что им приписывают, есть предмет "Мертвых душ". Это пока еще тайна... и ключ от нее, покамест, в душе у одного только автора". Еще яснее развивается эта мысль в "Четырех письмах к разным лицам по поводу "Мертвых душ"", именно в письме четвертом, не названным адресатом которого является несомненно та же Смирнова. Основное содержание второго тома раскрывается не как изображение "прекрасных характеров", а как указание "путей и дорог" к "высокому и прекрасному", т. е. как тема нравственного возрождения.
   Это объяснение не отменяло первоначального замысла, а только разъясняло его. Основное различие осталось в силе. Герои второго тома должны быть привлекательнее и сложнее героев первого тома. В нарочито упрощенной форме высказано это в предисловии к новому изданию первого тома (1846 г.): "Взят он <т. е. Чичиков> больше затем, чтобы показать недостатки и пороки русского человека, а не его достоинства и добродетели, и все люди, которые окружают его, взяты также затем, чтобы показать наши слабости и недостатки; лучшие люди и характеры будут в других частях". Подобное же схематическое противопоставление встречаем в письме 1850 г. к А. Ф. Орлову, но оно явно вызвано официальным характером этого письма. В частной переписке Гоголь предъявляет к себе те же требования - раскрывать национальные "недостатки" и "достоинства", какие он выдвигал вообще для литературы в статье "В чем же наконец существо русской поэзии". Так, в письме от 29 октября 1848 г. к А. М. Виельгорской сказано - именно по поводу второго тома "Мертвых душ": "Хотел бы я, чтобы по прочтении моей книги люди всех партий и мнений сказали: он знает, точно, русского человека; не скрывши ни одного нашего недостатка, он глубже всех почувствовал наше достоинство". В письме к К. И. Маркову (ноябрь 1847 г.) сказано прямо, что во втором томе видное место должна была занять тема "недостатков". На предостережения Маркова ("если вы выставите героя добродетели, то роман ваш станет наряду с произведениями старой школы") {См. В. И. Шенрок. Материалы, IV, стр. 552.} Гоголь отвечал: "Что же касается до II тома "Мертвых душ", то я не имел в виду собственно героя добродетелей. Напротив, почти все действующие лица могут назваться героями недостатков. Дело только в том, что характеры значительнее прежних и что намерение автора было войти здесь глубже в высшее значение жизни, нами опошленной, обнаружив видней русского человека не с одной какой-нибудь стороны ".
   Идейные задания второго тома определялись в период работы Гоголя над "Выбранными местами из переписки с друзьями" и отразили общее направление этой реакционной книги, в частности, центральную ее мысль о необходимости нравственного возрождения для каждого человека как единственного средства оздоровления общественной и государственной жизни. Однако, как указывал Чернышевский, "новое направление не помешало" Гоголю "сохранить свои прежние мнения о тех предметах, которых касался он в "Ревизоре" и первом томе "Мертвых душ"". Чернышевский настаивал на том, что реакционные идеи, овладевшие Гоголем, не убили в нем великого художника, что он и "в эпоху "Переписки" не видел возможности изменять в художественных произведениях своему прежнему направлению". {"Современник", 1857, No 8 ("Сочинения и письма Н. В. Гоголя"). Ср. Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений, т. IV, М., 1948, стр. 641, 660.}
   Второй том открывается полемически-декларативным вступлением, где автор продолжает настаивать на изображении "бедности, да бедности, да несовершенств нашей жизни". Гоголь стремится к "верности действительности" не только в смысле типической жизненной правды, но и в деталях. Всеми возможными способами Гоголь собирает материалы по "вещественной и духовной статистике Руси". {Выражение из письма к Н. М. Языкову от 22 апреля 1846 г.} Он обращается к различным своим корреспондентам с просьбой присылать ему характеристики общественных типов, рассказы о злоупотреблениях администрации, описания изб и мужиков и т. п. {См. письма к сестрам 1844 г., к матери от 23 апреля 1846 г., к А. О. Смирновой от 22 февраля, к А. С. Данилевскому от 18 марта 1847 г.} Гоголь изучает русскую жизнь и по книжным источникам, читая, например, "Хозяйственную статистику России" В. П. Андросова, М., 1827, {Письмо к С. Т. Аксакову от 27 июля 1842 г.} труд Н. А. Иванова "Россия в историческом, статистическом, географическом и литературном отношениях", 1837, {См. Воспоминания Я. К. Грота, "Русский архив", 1864, стр. 178.} различные путешествия по России и особенно по Сибири - вероятно, для изображения жизни Тентетникова в ссылке. {См. письма к С. П. Шевыреву от конца 1851 г.} В этой же связи Гоголь проявляет особый интерес к литературным произведениям писателей, принадлежащих или близких к "натуральной школе". В статье "О современнике" он с этой именно точки зрения выдвигает Даля: "каждая его строчка меня учит и вразумляет, придвигая ближе к познанью русского быта и нашей народной жизни... Его сочинения - живая и верная статистика России". А. О. Россету, который взял на себя ознакомление Гоголя с современной русской литературой, Гоголь писал 11 февраля 1847 г.: "Мне нужны не те книги, которые пишутся для добрых людей, но производимые нынешнею школою литераторов, стремящеюся живописать и цивилизировать Россию. Всякие петербургские и провинциальные картины, мистерии и проч.". В письме к тому же Россету от 15 апреля 1847 г. Гоголь прямо устанавливает связь своих просьб о присылке различных материалов со своей творческой работой: "Скажу вам не шутя, что я болею незнанием многих вещей в России, которые мне необходимо нужно знать... Все сведения, которые я приобрел доселе с неимоверным трудом, мне недостаточны для того, чтобы "Мертвые души" мои были тем, чем им следует быть". Обращаясь затем с новой просьбой о записи "мнений" и характеристик, Гоголь добавляет: "это в такой степени не игрушка, что если я не наберусь в достаточном количестве этих игрушек, у меня в "Мертвых душах" может высунуться на место людей мой собственный нос и покажется именно всё то, что вам неприятно было встретить в моей книге". Наконец, вернувшись на родину, Гоголь попрежнему пользуется каждым случаем для того, чтобы пополнить свое "знание России" беседами с разнообразными встречающимися ему людьми. {См. воспоминания Л. И. Арнольди, "Русский вестник", 1862, No 1, стр. 62-68.}
   Очевиден более широкий по сравнению с первым томом общественный фон, на котором должно было развиваться действие. Второй том свидетельствует о новых творческих исканиях Гоголя и его новых художественных достижениях, сказавшихся, например, в создании таких образов, как образ Тентетникова, Бетрищева, Петуха. Вместе с тем для второго тома характерны бледные образы Уленьки, Платонова,

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 169 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа