Главная » Книги

Франковский Адриан Антонович - Андре Жид. Фальшивомонетчики, Страница 12

Франковский Адриан Антонович - Андре Жид. Фальшивомонетчики


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

себе все... До четырех часов есть еще время. Живо, такси.
   Он называет адрес шоферу. С бьющимся сердцем подходит к дверям, звонит... Эдуарда нет дома.
   Бедный Оливье! Вместо того чтобы прятаться от родителей, почему бы ему не возвратиться к ним не мешкая? Он нашел бы Эдуарда у своей матери.
  

VI

ДНЕВНИК ЭДУАРДА

  
   Романисты вводят нас в заблуждение, когда изображают развитие индивидуума, не принимая в расчет давления на него окружающей среды. Лес дает форму деревьям. Как мало места предоставлено каждому из них! Сколько побегов атрофируется! Каждое дерево ветвится, как может. Таинственным своеобразием человек чаще всего бывает обязан тесноте. Он может вырваться на простор, только устремившись в высоту. Не понимаю, как Полина может обходиться без этого устремления ввысь, каких еще давлений со стороны окружающего она ожидает. Она разговаривала со мною более доверительно, чем когда-либо раньше. Признаюсь, я не подозревал, сколько таится в ней горечи и безропотной покорности судьбе под маскою внешнего благополучия. Я согласился, однако, что ей нужно было бы обладать слишком уж пошлой душой, чтобы не быть разочарованной в Молинье. Во время своего позавчерашнего разговора с ним я мог измерить его возможности. Как могла Полина выйти за него замуж?.. Увы! Самое жалкое убожество - убожество характера - часто глубоко скрыто и обнаруживается лишь при длительном общении.
   Полина всячески старается замаскировать недостатки и слабости Оскара, скрыть их от чужих глаз, особенно от глаз детей. Она умудряется заставить их относиться с уважением к отцу; ей действительно приходится преодолевать огромные трудности; но она делает это так искусно, что я сам этого не замечал. Она говорит о своем муже без презрения, но с какой-то снисходительностью, которая свидетельствует о многом. Она сожалеет, что он теряет авторитет у детей; когда же я выразил огорчение по поводу того, что Оливье проводит каникулы в обществе Пассавана, то понял, что, если бы решение зависело только от нее, поездка Оливье на Корсику не состоялась бы.
   - Я не одобряла этой поездки,- сказала она,- и этот мсье Пассаван, по правде говоря, не особенно мне нравится. Но что поделаешь? Если я вижу, что не в состоянии помешать чему-либо, я предпочитаю добровольно дать свое согласие. Оскар, тот всегда уступает; уступает и мне. Но когда я считаю долгом выступить с возражением против какого-нибудь плана детей, воспрепятствовать им, проявить характер, я не нахожу у него поддержки. Даже Винцент вмешался в это дело. При таких обстоятельствах какое противодействие могла я оказать Оливье, не рискуя потерять его доверие ко мне? А доверием его я дорожу больше всего.
   Она штопала старые носки; те носки, которые, сказала она, Оливье больше не носит. Она замолчала, чтобы продеть нитку в иголку, затем продолжала, несколько понизив голос, тоном более интимным и печальным:
   - Его доверие... Будь, по крайней мере, я еще убеждена в том, что он питает его ко мне! Но нет, я его утратила...
   Возражение, которое я рискнул сделать без особого убеждения, вызвало у нее улыбку. Она уронила свою работу на колени и сказала:
   - Послушайте, я знаю, что он сейчас в Париже. Жорж встретил его сегодня утром, он сказал об этом вскользь, и я притворилась, будто не слышу его, потому что мне не нравится, когда он доносит на брата. Так или иначе, я знаю об этом. Оливье скрывается от меня. Когда я увижу его, он будет вынужден лгать мне, и я буду делать вид, будто верю ему, как делаю вид, будто верю его отцу каждый раз, когда он прячется от меня.
   - Он боится причинить вам огорчение.
   - Но, поступая так, он огорчает меня еще больше. Я вовсе не такая нетерпимая. Есть множество маленьких провинностей, с какими я мирюсь, закрываю на них глаза.
   - О ком говорите вы сейчас?
   - О, об отце и сыновьях в равной мере.
   - Притворяясь, что вы не замечаете этих провинностей, вы тоже им лжете.
   - Но как же прикажете мне поступать? Мне дорого стоит уже то, что я не жалуюсь; не могу же я, однако, одобрять их! Видите ли, я пришла к убеждению, что рано или поздно любимый человек ускользает от вас и что самая нежная любовь ничего не может поделать с этим. Да что я говорю? Она вызывает раздражение, досаждает. Я дошла до того, что даже скрываю эту любовь.
   - Теперь вы говорите о сыновьях.
   - Почему вы так считаете? Полагаете, что я больше не способна любить Оскара? Иногда я действительно так думаю, но я думаю также, что недостаточно люблю его из боязни причинить себе большие страдания... И... да, вы, пожалуй, правы: если дело идет об Оливье, я предпочитаю терпеть.
   - А Винцент?
   - Несколько лет тому назад я сказала бы о Винценте все, что я говорю вам об Оливье.
   - Бедная... Скоро вам придется говорить это о Жорже.
   - Но мало-помалу покоряешься. Между тем я не предъявляла больших требований к жизни. Теперь я приучаюсь требовать от нее еще меньше... с каждым годом все меньше.- Помолчав, она прибавила с мягкой улыбкой: - А к себе с каждым годом становишься все более требовательной.
   - С такими мыслями вы стали уже почти христианкой,- промолвил я, улыбаясь.
   - Как раз об этом я иногда думаю. Но, чтобы быть христианином, их недостаточно.
   - Точно так же, как недостаточно быть христианином, чтобы их иметь.
   - Я часто думала - разрешите мне сказать об этом вам,- что, за неспособностью отца, поговорить с детьми могли бы вы.
   - Винцент далеко.
   - Ну, тут уже слишком поздно. Я имею в виду Оливье. У меня было желание, чтобы он отправился в поездку с вами.
   При этих словах, которые вдруг заставили меня живо представить себе, что могло бы быть, если бы я не бросился так необдуманно в авантюру, сильное волнение сдавило мне горло, и в первую минуту я не мог вымолвить ни слова; но, когда слезы выступили у меня на глазах, я сказал со вздохом, желая придать моему волнению видимость объяснения:
   - Боюсь, как бы тут тоже не было слишком поздно.
   При этих словах Полина схватила меня за руку.
   - Как вы добры! - воскликнула она.
   Чувствуя замешательство от неправильно истолкованного моего порыва и не будучи в состоянии вывести ее из заблуждения, я пожелал, по крайней мере, отвлечь разговор от этой слишком чувствительной для меня темы.
   - А Жорж? - спросил я.
   - Он причиняет мне гораздо больше хлопот, чем старшие,- ответила она.- Не могу сказать, чтобы он ускользал от меня, потому что он никогда не был близок мне и никогда меня не слушался.
   Несколько мгновений она была в нерешительности. Несомненно, ей стоило большого труда рассказать мне следующее:
   - Этим летом произошло одно тяжелое событие; мне очень неприятно рассказывать вам о нем, тем более что по поводу его у меня остались кое-какие сомнения... Из шкафа, в который я обыкновенно запирала свои деньги, исчез вдруг стофранковый билет. Боязнь ошибиться в своих подозрениях удержала меня от каких-либо конкретных обвинений; совсем молоденькая девушка, которая служила нам в гостинице, казалась мне честной. Я сказала в присутствии Жоржа, что потеряла эти деньги, так как, признаюсь вам, мои подозрения падали на него. Он не смутился, не покраснел... Мне стало стыдно своих подозрений; я захотела проверить, не ошиблась ли я; произвела заново подсчет расходов. Увы! Не оставалось места для сомнений: недоставало ста франков. Я не решалась повергнуть Жоржа допросу и не без колебаний оставила его в покое. Боязнь быть свидетельницей, что воровству сопутствует еще и ложь, удержала меня. Допустила ли я ошибку, поступив таким образом?.. Да, теперь я упрекаю себя за то, что действовала без достаточного упорства; может быть, я также испугалась необходимости проявить большую строгость или, наоборот, своей неспособности быть слишком строгой. И вот я еще раз притворилась, что ничего не знаю, но это дорого обошлось мне, уверяю вас. Я упустила время и подумала, что будет уже слишком поздно и что наказание последует через слишком большой промежуток времени после преступления. Да и как наказать его? Я ничего не сделала: я упрекаю себя за это... но что я могла бы сделать? Я думала послать его в Англию; хотела даже обратиться к вам за советом по этому поводу, но не знала, где вы... По крайней мере, я не скрыла от него огорчения и беспокойства и думаю, что он не останется нечувствительным к этому, потому что у него доброе сердце, вы ведь знаете. Я придаю большое значение упрекам, которые он сам будет предъявлять себе, если только он действительно виноват, чем острастке, которую могла бы сделать ему я. Он больше не станет воровать, я в этом уверена. Он находится в обществе одного очень богатого товарища, который, несомненно, толкал его на расходы. Конечно, если я буду оставлять шкаф открытым... Еще раз повторяю, я не вполне уверена, что это сделал он. Много случайных людей заходило в гостиную...
   Я удивлялся, с какой изобретательностью она отыскивала всевозможные оправдания своему сыну.
   - Я желал бы, чтобы он положил деньги туда, откуда взял,- сказал я.
   - Я тоже думала об этом. Так как он этого не сделал, то я склонна видеть в этом доказательство его невиновности. Впрочем, у него могло не хватить решимости.
   - Вы говорили об этом его отцу?
   В течение некоторого времени она оставалась в нерешительности.
   - Нет,- сказала она наконец.- Я предпочитаю, чтобы отец ничего об этом не знал.
   Тут ей, вероятно, послышался шум из соседней комнаты, потому что она отправилась удостовериться, нет ли там кого-нибудь; затем снова села подле меня.
   - Оскар мне сказал, что на днях вы вместе завтракали. Он так расхвалил мне вас, что я подумала, уж не пришлось ли вам выслушивать его излияния.- Она печально. улыбнулась, произнося эти слова.- Если он делал вам признания, я не требую от вас неделикатности... хотя я знаю о его частной жизни гораздо больше, чем ему кажется... Но со времени моего возвращения я не понимаю, что с ним. Он так ласков со мной, я чуть было не сказала: подобострастен... Я почти обеспокоена этим. Такое впечатление, точно он меня боится. Он, право, ошибается. Уже давно я в курсе отношений, которые он поддерживает... я знаю даже с кем. Он считает, что они мне неизвестны, и принимает огромные предосторожности, чтобы скрыть их от меня; но эти предосторожности так бьют в глаза, что чем больше он прячется, тем больше себя выдает. Каждый раз, когда, собираясь уходить, он напускает на себя деловой, недовольный и озабоченный вид, я знаю, что он бежит к своей любовнице. Мне очень хочется сказать ему: "Друг мой, ведь я тебя не удерживаю; неужели ты боишься, что я ревную?" Я смеялась бы над ним, если бы была злой. Я боюсь единственно только, как бы дети чего не заметили: он так рассеян, так неловок! Он не подозревает об этом, но иногда я, право, бываю вынуждена приходить ему на помощь, как если бы была его соучастницей. В результате это почти забавляет меня, уверяю вас; я придумываю для него извинения; кладу ему обратно в карман пальто письма, которые он всюду забывает.
   - Вот именно,- сказал я,- он боится, что вы перехватываете его письма.
   - Он сказал вам это?
   - Поэтому он так робок.
   - Неужели вы думаете, что я интересуюсь их содержанием?
   Своего рода уязвленная гордость заставила ее выпрямиться. Я должен был прибавить:
   - Речь идет не о тех письмах, которые он мог обронить по рассеянности, но о письмах, спрятанных им в ящик письменного стола; по его словам, он их там больше не находит. Он думает, что вы их похитили.
   При этих словах я увидел, что Полина бледнеет, и ужасное подозрение, которое зародилось у нее, вдруг овладело моим умом. Я пожалел, что сказал об этом, но было уж слишком поздно. Она отвернулась от меня и пробормотала:
   - Боже, если бы это было так!
   Она казалась раздавленной.
   - Что делать? - повторяла она.- Что делать? - Затем, снова повернувшись ко мне: - Скажите, вы не могли бы поговорить с ним?
   Хотя она, подобно мне, избегала произносить имя Жоржа, было очевидно, что она думала о нем.
   - Попытаюсь. Подумаю об этом,- сказал я, вставая.
   Провожая меня в переднюю, она снова обратилась ко мне:
   - Не говорите ничего Оскару, прошу вас. Пусть он продолжает подозревать меня, думать то, что думает... Так будет лучше. Приходите поскорее.
  

VII

  
   Между тем Оливье, огорченный тем, что не застал дядю Эдуарда дома, был не в силах переносить одиночество и в поисках дружбы решил обратить свое сердце к Арману. Он направился к пансиону Ведель.
   Арман принял его в своей комнате. Туда нужно было подниматься по черной лестнице. Комната была маленькая и узкая, с окном, выходящим во внутренний двор, в который выходили также окна туалетов и кухонь соседнего дома. Дневной свет, посылаемый покоробившимся цинковым рефлектором, был совсем серым и тусклым. Комната плохо проветривалась; ее пропитывал тяжелый запах.
   - Ко всему привыкаешь,- сказал Арман.- Мои родители, понятно, отводят лучшие комнаты для платных пансионеров. Это в порядке вещей. Комнату, которую я занимал в прошлом году, я уступил одному виконту: брату твоего знаменитого друга Пассавана. Комната княжеская; но все, что в ней делается, слышно в комнате Рашели. Здесь масса комнат, но все они сообщаются одна с другой. Так, бедная Сара, приехавшая сегодня утром из Англии, чтобы попасть в свою новую каморку, принуждена проходить через комнату родителей (что мало ее устраивает) или через мою, которая, говоря правду, первоначально была какой-нибудь уборной или кладовой. Здесь я, по крайней мере, обладаю тем преимуществом, что могу входить и выходить, когда мне угодно, не боясь, что за мной будут подглядывать. Я предпочел это мансардам, куда помещают прислугу. Честно сказать, я не в большой претензии за невзрачность обстановки; мой отец назвал бы это склонностью к умерщвлению плоти и объяснил бы тебе, что все, что причиняет ущерб телу, способствует спасению души. Впрочем, он никогда не заходит сюда. У него, видишь ли, есть другие заботы и некогда уделять внимание обиталищу своего сына. Мой папа презанятнейший тип. Он знает наизусть массу утешительных фраз на главнейшие события жизни. Приятно послушать. Жаль, что у него никогда нет времени поговорить... Ты рассматриваешь мою картинную галерею? Утром она бывает более выгодно освещена. Вот эта гравюра в красках ученика Паоло Учелло; предназначена для ветеринаров. В мощном творческом усилии артист сконцентрировал на одной лошади все бедствия, с помощью которых провидение очищает лошадиную душу; обрати внимание на одухотворенность взгляда... Вот это символическое изображение возрастов человека, начиная от колыбели и кончая могилой. В отношении рисунка вещь не особенно сильная; в ней ценен главным образом замысел. Дальше полюбуйся фотографией, сделанной с одной куртизанки Тициана, которую я повесил над своей кроватью, чтобы возбуждать у себя похотливые видения. Вот эта дверь в комнату Сары.
   Жалкая комната произвела тягостное впечатление на Оливье; постель не убрана, и вода из умывальной чашки на туалетном столике не вылита.
   - Да, мою комнату я убираю сам,- сказал Арман в ответ на его тревожный взгляд.- Вот здесь мой рабочий стол. Ты представить не можешь, на что вдохновляет меня атмосфера этой комнаты:
  

О воздух милого приюта...

  
   Ей обязан я идеей моего последнего стихотворения "Ночной сосуд".
   Оливье пришел к Арману с намерением поговорить с ним о своем журнале и получить у него согласие на сотрудничество; теперь у него пропала охота. Но Арман сам заговорил на эту тему:
   - "Ночной сосуд"! Не правда ли, прекрасное заглавие? Со следующим эпиграфом из Бодлера:
  

Что это: погребальная урна, ждущая капелек слез?

  
   Я пользуюсь там (вечно юным) античным сравнением с демиургом-горшечником, который лепит каждое человеческое существо как сосуд, предназначенный хранить в себе неведомое содержимое. В лирическом порыве я сравниваю себя самого с вышеупомянутым сосудом; мысль, которая, как я тебе говорил, возникла у меня вполне естественно при вдыхании запахов этой комнаты. Особенно я доволен началом стихотворения:
  

Без геморроя кто дожил до сорока...

  
   Чтоб успокоить читателя, я хотел сначала сказать: "до пятидесяти...", но это никак не вмещалось в размер. Что касается "геморроя", то это, несомненно, одно из самых благозвучных слов... даже независимо от его значения,- со смешком прибавил он.
   Оливье молчал, испытывая гнетущее впечатление от слов Армана.
   - Излишне говорить,- продолжал Арман,- что ночной сосуд особенно польщен посещением горшка, подобно тебе, до верху наполненного ароматами.
   - И ты ничего не написал, кроме этого? - с отчаянием спросил наконец Оливье.
   - Я собирался предложить мой "Ночной сосуд" в твой славный журнал, но по тону, каким ты только что сказал "кроме этого", ясно вижу, что у него не много шансов тебе понравиться. Правда, в таких случаях поэт всегда может заявить: "Я пишу не для того, чтобы нравиться" - и остаться в убеждении, что он одарил мир шедевром. Но не стану скрывать от тебя, что нахожу свое стихотворение гнусным. Впрочем, я написал только первый стих. Я говорю "написал", но это неточное выражение, потому что я лишь сию минуту сварганил его в твою честь... Нет, в самом деле, у тебя была мысль напечатать что-нибудь из моих стихотворений? Ты хотел привлечь меня в число сотрудников? Не считал, значит, меня не способным написать что-нибудь чистоплотное? Различил на моем бледном челе печать гения? Я знаю, что здесь недостаточно светло, чтобы увидеть свое изображение в зеркале; но когда мне, этакому Нарциссу, случается созерцать себя в нем, я вижу только лицо неудачника. Конечно, это, может быть, всего-навсего эффект дурного освещения... Нет, дорогой мой Оливье, нет, я ничего не написал этим летом, и если ты рассчитывал на меня для твоего журнала, то можешь разувериться. Но довольно болтовни... Значит, на Корсике все было благополучно? Ты вволю насладился путешествием? Извлек из него пользу? Отдохнул от трудов? Набрался...
   Оливье наконец не выдержал:
   - Замолчи, пожалуйста, перестань ерничать. Если ты думаешь, что это меня веселит...
   - Неужели ты думаешь, что это веселит меня! - воскликнул Арман.- Нет, дорогой мой, нисколько не забавляет! Я вовсе не такой дурак. У меня еще достаточно ума, чтобы понять, что все сказанное мной тебе - паясничество.
   - Ты не можешь, значит, говорить серьезно?
   - Мы начнем сейчас говорить серьезно, раз тебе нравится серьезный жанр. Моя старшая сестра Рашель слепнет. Ее зрение сильно ослабело в последнее время. Уже два года, как она не может читать без очков. Я думал сначала, что ей просто нужно переменить стекла. Этого оказалось недостаточно. По моему настоянию она пошла к специалисту. По-видимому, у нее ослабляется чувствительность сетчатки. Ты понимаешь, что это две различные вещи; при несовершенной аккомодации хрусталика приходят на помощь очки. Но даже после того как они удалили или приблизили зрительный образ, он может производить недостаточно сильное раздражение сетчатки и вследствие этого передаваться в мозг в очень смутном виде. Ясно тебе? Ты почти не знаешь Рашели, так что не подумай, будто я желаю растрогать тебя ее участью. Зачем же, в таком случае, я рассказываю тебе все это?.. Затем, что, размышляя над ее болезнью, я пришел к убеждению: подобно зрительным образам, представления тоже могут доходить до мозга с большей или меньшей отчетливостью. Тупая башка получает только смутные восприятия; но именно поэтому она не способна отдать себе ясный отчет, что она тупая. Ее тупость могла бы причинить ей страдание только в том случае, если бы она сознала ее; но, чтобы сознать свою тупость, она должна поумнеть. Теперь представь себе на одно мгновение такого урода: дурака, который достаточно умен, чтобы ясно понять, что он дурак.
   - Если он поймет это, то, право же, не будет больше дураком!
   - Будет, дорогой мой, поверь мне. Я отлично знаю это, потому что этот дурак - я сам.
   Оливье пожал плечами. Арман продолжал:
   - Дурак в подлинном смысле слова не сознает мыслей, превосходящих его разумение. Я сознаю их. Но тем не менее я дурак, так как я знаю, что никогда не буду в силах овладеть ими...
   - Но бедняга Арман,- промолвил Оливье в порыве симпатии,- мы все так созданы, что могли бы быть лучше, и я думаю, что величайшим умом является как раз тот, который больше всего страдает от своей ограниченности.
   Арман оттолкнул руку, которую Оливье с дружеским участием положил ему на плечо.
   - У других есть чувство того, чем они обладают,- сказал он,- я же чувствую только свои недостатки. Недостаток денег, недостаток сил, недостаток ума, недостаток любви. Недостаток во всем; таким я останусь всегда.
   Он подошел к туалетному столику, намочил головную щетку в грязной воде умывальника и нелепо начесал себе волосы на лоб.
   - Я сказал тебе, что ничего не написал; однако в эти последние дни у меня родилась идея трактата, который я назвал бы трактатом о неполноценности. Но, понятно, у меня недостаточно сил, чтобы его написать. Я сказал бы в нем... Но я раздражаю тебя.
   - Нисколько; ты раздражаешь меня своими шутками; теперь, напротив, меня очень интересует все, что ты говоришь.
   - Я занялся бы там отысканием, в мировом масштабе, пограничной точки, за пределами которой нет ничего. Пример пояснит тебе, в чем здесь дело. Недавно газеты писали о смерти одного рабочего, убитого электрическим током. Не приняв мер предосторожности, он возился с электрическими проводами; напряжение было не очень высокое; но все его тело было, по-видимому, покрыто потом. Смерть его объясняется этим влажным покровом, который позволил току окутать его тело. Если бы его тело было менее влажно, несчастья не произошло бы. Но прибавим пот, капелька за капелькой... Еще одна капелька: готово.
   - Не понимаю,- сказал Оливье.
   - Это оттого, что я выбрал неудачный пример. Я всегда выбираю неудачно свои примеры. Ну, вот тебе другой: в одной лодке собралось шестеро потерпевших кораблекрушение. Десять дней буря носит их по океану. Трое умерли, двоих спасли. Шестой был в обмороке. Надеялись еще возвратить его к жизни. Организм достиг пограничной точки.
   - Да, да, понимаю,- сказал Оливье, - часом раньше его удалось бы спасти.
   - Часом! Эка ты хватил! Я принимаю в расчет крайнее мгновение: еще можно; еще можно... больше нельзя! Мой ум движется по узкой грани. Вот эту-то демаркационную линию между бытием и небытием я стараюсь провести повсюду. Граница сопротивления... возьмем, например, то, что мой отец назвал бы искушением. Человек еще крепится; веревка, за которую тянет дьявол, натянута до предела... Еще одно маленькое усилие, и веревка разрывается: человек осужден. Понятно тебе теперь? Чуть-чуть меньше - и небытие. Бог не создал бы мира. Ничего не было бы... "Лицо мира изменилось бы",- говорит Паскаль. Но я не довольствуюсь мыслью: "Если бы нос Клеопатры был покороче". Я требую точности. И я спрашиваю: короче... насколько? Ведь в конце концов он мог бы быть короче на самую малость, не правда ли?.. Постепенный переход; постепенный переход; потом внезапный скачок... "Natura non fecit saltus" {"Природа не совершает скачков" (лат.).} - пустая болтовня! Я словно араб в пустыне, изнемогающий от жажды. Я достигаю той строго определенной точки, где, понимаешь ли, одна капля воды могла бы еще спасти его... или одна слеза...
   Голос его прерывался, приобретая патетическую интонацию, удивившую и взволновавшую Оливье. Он продолжал мягким, почти ласковым тоном:
   - Помнишь: "Я пролил эту слезу за тебя..."
   Да, Оливье помнил фразу Паскаля; ему даже было неприятно, что его друг процитировал неточно, и он не мог удержаться, чтобы не поправить: "Я пролил эту каплю крови..."
   Возбуждение Армана внезапно спало. Он пожал плечами:
   - Что мы можем тут? Есть такие, которые будут приняты без труда... Понимаешь теперь, что такое чувствовать себя всегда "на грани"? Мне всегда будет недоставать маленькой малости.
   Он принялся хохотать. Оливье почувствовал, что смех этот был средством заглушить рыдания. Ему очень хотелось высказаться самому, сказать Арману, как он взволнован его словами и сколько душевной боли слышится ему в этой раздражающей иронии. Но он торопился на свидание с Пассаваном.
   - Я должен расстаться с тобой,- сказал он, вынув часы.- Ты сегодня вечером свободен?
   - А что?
   - Я хочу пригласить тебя в ресторан "Пантеон". "Аргонавты" устраивают там банкет. Приезжай к концу. Будет масса типов, более или менее знаменитых и подвыпивших. Бернар Профитандье обещал прийти. Может получиться очень занятно.
   - Я небрит,- мрачно сказал Арман.- Да и что мне делать среди знаменитостей? Но знаешь что? Пригласи Сару, утром она вернулась из Англии. Я уверен, это доставит ей большое удовольствие. Хочешь, я передам ей приглашение от твоего имени? Бернар ее проводит.
   - Ладно, идет,- ответил Оливье.
  

VIII

  
   Итак, было условлено, что Бернар и Эдуард, пообедав вместе, заедут за Сарой около десяти часов. Сара с радостью приняла переданное Арманом приглашение. В половине десятого она удалилась в свою комнату, куда проводила ее мать. Чтобы попасть туда, нужно было пройти через комнату родителей; но другая дверь, которая считалась заколоченной, вела из комнаты Сары в комнату Армана и выходила, как мы уже сказали, на черную лестницу.
   В присутствии матери Сара притворилась, что собирается лечь спать, и попросила оставить ее; но едва дверь за матерью закрылась, она подошла к туалетному зеркалу, чтобы подкрасить себе губы и подрумянить щеки. Туалетный столик маскировал закрытую дверь и был не настолько тяжел, чтобы Сара не могла бесшумно его отодвинуть. Она открыла потайную дверь.
   Сара боялась встречи с братом, насмешки которого были ей неприятны. Арман, правда, оказывал содействие самым рискованным ее затеям; казалось, даже находил в этом удовольствие; но снисходительность его была весьма условна, ибо потом он еще суровее осуждал ее; в результате Сара не могла бы сказать с уверенностью, не является ли в конце концов любезность брата только издевательской игрой блюстителя нравов.
   Комната Армана была пуста. Сара села на низенький табурет и в ожидании предалась размышлениям. Из духа протеста она давно уже культивировала в себе презрительное отношение ко всем домашним добродетелям. Семейный гнет напрягал ее энергию, раздражал ее бунтарские инстинкты. Во время пребывания в Англии она сумела раскалить добела свою смелость. Подобно мисс Абердин, молоденькой пансионерке-англичанке, Сара решила завоевать себе свободу, обеспечить возможность делать что угодно, отважиться на все. Она чувствовала себя готовой выдержать любое презрение и любое порицание, способной на любой вызов. В своих авансах Оливье она одержала уже победу над природной скромностью и врожденной стыдливостью. Пример старших сестер послужил ей уроком; она рассматривала благочестивую покорность Рашель как надувательство; соглашалась видеть в браке Лауры только жалкую сделку, приводящую к рабству. Образование, которое она получила, которое дала себе сама, которого добилась, весьма мало предрасполагало ее, как ей казалось, к тому, что она называла супружеской преданностью. Она совершенно не понимала, чем мог бы превосходить ее человек, за которого она вышла бы замуж. Разве она не получила аттестата зрелости так же, как и мужчина? Разве у нее не было о любом предмете своих мнений и своих идей? В частности, о равенстве полов; ей даже казалось, что в практической жизни, а при случае и в политике женщина часто обнаруживает больше здравого смысла, чем многие мужчины...
   Шаги на лестнице. Сара насторожилась, затем тихонько отворила дверь.
   Бернар и Сара еще не были знакомы. Коридор не освещался. В полутьме они едва различали друг друга.
   - Мадемуазель Сара Ведель? - тихо спросил Бернар.
   Она бесцеремонно взяла его под руку.
   - Эдуард ожидает нас в авто на углу. Он предпочел не выходить из автомобиля, боясь встретиться с вашими родителями. Ну а мне это не страшно, вы ведь знаете, я здесь живу.
   Бернар позаботился оставить калитку полуоткрытой, чтобы не привлечь внимания привратника. Через несколько минут автомобиль подкатил всех троих к ресторану "Пантеон". Когда Эдуард расплачивался с шофером, часы пробили десять.
   Банкет окончился. Кушанья были убраны, но стол был заставлен чашками кофе, бутылками и рюмками. Все курили; становилось нечем дышать. Госпожа де Брусе, жена редактора "Аргонавтов", требовала свежего воздуха. Ее резкий голос отчетливо раздавался среди шума разговоров. Открыли окно. Но Жюстиньен, собравшийся произнести речь, велел тотчас же снова закрыть его - "для акустики". Поднявшись, он начал стучать ложечкой по рюмке, но ему не удалось привлечь к себе внимание. Вмешался редактор "Аргонавтов", которого называли президент де Брусе, и сумел добиться относительной тишины; голос Жюстиньена начал изливать целые моря скуки. Банальность мысли он прикрывал потоками образов. Остроумие заменял напыщенностью и ухитрялся каждому присутствующему отпустить тяжеловесный комплимент. После первой паузы, когда в зал входили Эдуард, Бернар и Сара, раздались снисходительные аплодисменты; некоторые хлопали дольше, чем требовали приличия, иронически, без сомнения, и как бы в надежде положить конец речи; но тщетно: Жюстиньен начал снова; ничто не в силах было охладить жар его красноречия. Теперь он стал осыпать цветами риторики графа де Пассавана. Он говорил о "Турнике" как о новой "Илиаде". Стали пить за здоровье Пассавана. У Эдуарда, Бернара и Сары не было рюмок, что избавило их от обязанности чокаться с ним.
   Речь Жюстиньена закончилась пожеланием процветания новому журналу и несколькими комплиментами его будущему редактору, "юному и талантливому Молинье, любимцу муз, благородному и чистому челу которого недолго придется дожидаться лавров".
   Оливье сидел около входной двери, чтобы иметь возможность встретить своих друзей. Преувеличенные комплименты Жюстиньена явно были ему неприятны, но он не мог уклониться от маленькой овации, последовавшей за этим.
   Трое вновь прибывших пообедали слишком скромно, чтобы чувствовать себя настроенными в тон собранию. На такого рода пиршествах опоздавшие плохо или же слишком хорошо объясняют себе возбуждение остальных. Они судят, тогда как судить не следовало бы, и предаются, хотя бы невольно, безжалостной критике; так, по крайней мере, было с Эдуардом и Бернаром. Что касается Сары, для которой все в этом обществе было ново, то она хотела только поучиться, заботилась только о том, чтобы попасть в тон.
   Бернар никого не знал. Оливье, который взял его под руку, хотел представить его Пассавану и де Бруссу. Бернар отказался. Выручил Пассаван: подойдя, он протянул ему руку, которую Бернар не мог, конечно, не пожать.
   - Я слышу о вас так давно, что мне кажется, будто уже знаком с вами.
   - Я тоже,- сказал Бернар таким тоном, который сразу охладил пыл Пассавана. Отвернувшись, он подошел к Эдуарду.
   Несмотря на свои частые путешествия и очень замкнутый образ жизни в Париже, Эдуард был достаточно хорошо знаком с несколькими из присутствующих и не чувствовал никакого стеснения. Эдуарда его собратья мало любили, но уважали, он мирился со своей репутацией гордеца, хотя на самом деле лишь держался на расстоянии. Он охотнее слушал, чем говорил.
   - Ваш племянник обрадовал меня известием, что вы придете,- начал Пассаван вкрадчивым и тихим голосом.- Я был весьма польщен, потому что...
   Иронический взгляд Эдуарда заставил его прервать фразу. Искусный льстец, привыкший всем нравиться, Пассаван, чтобы блистать, чувствовал потребность иметь перед глазами снисходительное зеркало. Однако он овладел собою, так как не принадлежал к числу тех, кто надолго теряет уверенность и примиряется с поражением. Он поднял голову, и в его глазах снова появилась наглость. Если Эдуард не согласится участвовать в его игре добровольно, он найдет способ его заставить.
   - Я хотел вас спросить...- сказал Пассаван, как бы продолжая свою мысль,- нет ли у вас известий от вашего другого племянника, моего друга Винцента? Я был близок главным образом с ним.
   - Нет,- сухо ответил Эдуард.
   Это "нет" снова поставило в тупик Пассавана, который толком не понимал, должен ли он принимать его как вызов или как простой ответ на вопрос. Замешательство его длилось не более мгновения. Эдуард помимо своей воли вернул Пассавану самообладание, прибавив почти тотчас же:
   - Я лишь узнал от его отца, что он путешествует с князем Монако.
   - Да, я просил одну даму, с которой у меня дружеские отношения, представить его князю. Я счастлив, что мне удалось придумать для него эту прогулку; мне очень хотелось развлечь его после несчастной авантюры с госпожой Дувье... с которой, по словам Оливье, вы знакомы. Винцент чуть было не испортил себе жизнь.
   Пассаван чудесно мог изобразить пренебрежение, презрение, снисходительность; но для него было достаточно выйти победителем из этого состязания и держать Эдуарда на почтительном расстоянии. Эдуард старался придумать какой-нибудь хлесткий ответ. У него до странности не хватало присутствия духа. Это обстоятельство было, несомненно, одной из причин его нелюбви бывать в обществе: он был вовсе лишен качеств, необходимых, чтобы блистать в гостиных. Брови его, однако, нахмурились. У Пассавана был нюх: как только ему собирались сказать что-либо неприятное, он сразу это чувствовал и делал крутой поворот. Не переводя дыхания и резко меняя тон, он улыбнулся и спросил:
   - Кто эта прелестная девушка, пришедшая с вами?
   - Это,- отвечал Эдуард,- мадемуазель Сара Ведель, сестра упомянутой вами госпожи Дувье, моего друга.
   За неимением ничего лучшего он заострил "моего друга" как стрелу; но она не попала в цель, и Пассаван, подождав, когда она упадет, сказал:
   - Вы были бы очень любезны, если бы познакомили меня с ней.
   Он сказал эти последние слова и предшествующую фразу достаточно громко, чтобы Сара могла их услышать; так как она повернулась к ним, то Эдуард не мог увильнуть и сказал с натянутой улыбкой:
   - Сара, граф де Пассаван желает удостоиться чести познакомиться с вами.
   Пассаван велел принести три новые рюмки и наполнил их кюммелем. Все четверо выпили за здоровье Оливье. Бутылка была почти пуста, и так как Сару поразили -кристаллы, оставшиеся на дне, то Пассаван сделал попытку извлечь их при помощи соломинок. Тут подошел к ним какой-то странный тип, похожий на паяца, с нарумяненными щеками, подведенными глазами и прилизанными, словно молескиновая ермолка, волосами; с явным усилием выжимая из себя каждый слог, тип этот произнес:
   - Так вам не вытащить. Дайте, я ее разобью.
   Он схватил бутылку и одним ударом разбил о подоконник. Преподнося дно Саре, он сказал ей:
   - С помощью этих маленьких острых многогранников очаровательная барышня без труда пробьет...
   - Кто это чучело? - спросила Сара Пассавана, который усадил ее и сам сел рядом.
   - Это Альфред Жарри, автор "Короля Юбю". "Аргонавты" произвели его в гении на том основании, что публика недавно освистала его пьесу. Все же она самое любопытное из всего, что написано для театра за последние годы.
   - "Король Юбю" мне очень нравится,- сказала Сара,- и я очень довольна встречей с Жарри. Мне говорили, что он всегда пьян.
   - Да, сейчас он, должно быть, пьян. Я видел, как он выпил за обедом два больших бокала чистого абсента. Незаметно, чтобы он чувствовал себя плохо. Хотите папиросу? Нужно курить самому, чтобы не задохнуться в табачном дыму.
   Он наклонился к ней, поднося зажженную спичку. Она принялась грызть кристаллы.
   - Да ведь это обыкновенный леденец,- сказала она, несколько разочарованная.- А я думала что-нибудь особенное.
   Разговаривая с Пассаваном, она улыбалась Бернару, который оставался подле нее. Глаза ее блестели от возбуждения. Бернар не мог разглядеть ее в темноте и был теперь поражен ее сходством с Лаурой. Тот же лоб, те же губы... Черты ее, правда, не дышали такой ангельской грацией, и взгляды рождали какое-то смятение в его сердце. В каком-то замешательстве он обратился к Оливье:
   - Познакомь же меня с твоим другом Беркаем.
   Он встречался уже с Беркаем в Люксембургском саду, но никогда с ним не разговаривал. Робкий Беркай, чувствовавший себя слегка не по себе в обществе, куда его только что ввел Оливье, краснел каждый раз, когда его друг представлял его как одного из главных сотрудников "Авангарда". Дело в том, что его аллегорическое стихотворение, о котором он говорил Оливье в начале нашей повести, должно было появиться в первом номере нового журнала, сразу же после манифеста.
   - На месте, которое я приберегал для тебя,- сказал Оливье Бернару.- Я уверен, что оно тебе понравится. Оно лучше всего, что есть в номере. И так оригинально!
   Оливье доставляло больше удовольствия хвалить своих друзей, чем выслушивать похвалы себе. При приближении Бернара Люсьен Беркай встал; он так неловко держал чашку кофе, что в волнении пролил полчашки себе на жилет. В этот момент совсем близко от него раздался деревянный голос Жарри:
   - Малютка Беркай сейчас отравится, потому что я насыпал яду в его чашку..
   Жарри забавлялся робостью Беркая, и ему доставляло удовольствие смущать его. Но Беркай не боялся Жарри. Он пожал плечами и спокойно допил свою чашку.
   - Кто это? - спросил Бернар.
   - Как! Ты не знаешь автора "Короля Юбю"?
   - Не может быть! Это Жарри? Я принял его за лакея.
   - Ну что ты,- немного обиженно сказал Оливье: он гордился своими знаменитостями.- Приглядись к нему получше. Разве ты не находишь, что он необыкновенен?
   - Он из кожи лезет, чтобы казаться таким,- сказал Бернар, который ценил только естественность, хотя относился с большим уважением к "Юбю".
   Начиная от традиционного жокейского костюма, все в Жарри было нарочито; особенно его манера говорить, которой изо всех сил подражали некоторые "аргонавты"; манера, заключавшаяся в отчеканивании слогов, изобретении странных слов, причудливом коверкании некоторых других; но нужно признать, что только Жарри удалось добиться этого голоса без тембра, без теплоты, без интонации, без выражения.
   - Когда узнаешь его ближе, уверяю тебя, находишь очаровательным,- сказал Оливье.
   - Предпочитаю не знакомиться с ним. У него зверский вид.
   - Это у него напускное. Пассаван думает, что в глубине души он очень нежен. Но он сегодня дьявольски пил: не воду, уверяю тебя, и даже не вино: только чистейший абсент и крепкие ликеры. Пассаван боится, как бы он не выкинул какого-нибудь фортеля.
   Вопреки его желанию имя Пассавана то и дело навертывалось ему на язык, и тем упорнее, чем больше он стремился его избегать.
   Раздраженный неумением владеть собой, словно человек, сам себя загнавший в западню, Оливье переменил тему:
   - Тебе следует поговорить немного с Дюрмером. Боюсь, что он в смертельной обиде на меня за то, что я отбил у него редактуру "Авангарда"; но это не моя вина; я не мог поступить иначе и должен был дать свое согласие. Постарайся растолковать ему, успокоить его. Пасс... Мне сказали, что он просто взбешен от гнева на меня.
   Он споткнулся, но на этот раз не упал.
   - Надеюсь, что он взял обратно свою рукопись. Не люблю того, что он пишет,- сказал Беркай; затем, обращаясь к Профитандье: - Но вы, мсье, я думаю, что...
   - Не называйте меня, пожалуйста, мсье... я отлично знаю, что у меня громоздкая и смешная фамилия... Если я буду писать, то придумаю себе псевдоним.
   - Почему вы ничего нам не дали?
   - Потому что у меня не было ничего готового.
   Оливье, оставив своих друзей, подошел к Эдуарду:
   - Как мило с вашей стороны, что вы пришли! Я не мог дождаться встречи с вами. Но мне хотелось увидеться с вами где-нибудь в другом месте... Сегодня днем я заходил к вам. Вам передали? Я был очень огорчен, что не застал вас дома, и если бы знал, где можно вас найти...
   Он был приятно поражен, что ему удалось найти такой непринужденный тон: ведь еще недавно волнение, охватывавшее его в присутствии Эдуарда, лишало его речи. Он обязан был этой непринужденностью - увы! - банальности своих слов, а также выпитому вину. Эдуард с грустью это констатировал.
   - Я был у вашей матери.
   - Я узнал об этом, придя домой,- сказал Оливье, которого больно рез

Другие авторы
  • Варакин Иван Иванович
  • Полевой Николай Алексеевич
  • Левберг Мария Евгеньевна
  • Куприн Александр Иванович
  • Тургенев Александр Иванович
  • Черкасов Александр Александрович
  • Грум-Гржимайло Григорий Ефимович
  • Пушкин Александр Сергеевич
  • Михаловский Дмитрий Лаврентьевич
  • Эдиет П. К.
  • Другие произведения
  • Есенин Сергей Александрович - Весна
  • Боборыкин Петр Дмитриевич - У романистов
  • Колбасин Елисей Яковлевич - Воейков, с его сатирою "Дом сумасшедших"
  • Дрожжин Спиридон Дмитриевич - Стихотворения
  • Соловьев Сергей Михайлович - История России с древнейших времен. Том 9
  • Погорельский Антоний - Стихотворения
  • Алданов Марк Александрович - Пещера
  • Розанов Василий Васильевич - Смертное
  • Полевой Ксенофонт Алексеевич - Сочинения и переводы в стихах Павла Катенина, с приобщением нескольких стихотворений князя Николая Голицына
  • Бунин Иван Алексеевич - В саду
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 405 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа