Главная » Книги

Франковский Адриан Антонович - Андре Жид. Фальшивомонетчики, Страница 10

Франковский Адриан Антонович - Андре Жид. Фальшивомонетчики


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

литератор. Вы, вероятно, его знаете.
   Я не скрыл от Молинье, что мне не очень нравятся его книги и он сам.
   - Собратья по перу часто судят друг друга чересчур строго,- возразил он.- Я дал себе труд прочитать его последний роман, который до небес превозносят некоторые критики. Не скажу, чтобы я нашел в нем что-то особенное, но, вы знаете, я в этом мало смыслю...
   Затем, в ответ на мои опасения относительно дурного влияния, которое Пассаван может оказать на Оливье, он промямлил:
   - По правде сказать, лично я не одобрял этого путешествия. Но нужно всегда помнить, что, начиная с известного возраста, дети ускользают от нашего влияния. Это в порядке вещей, и ничего с этим не поделаешь. Полина хотела бы вечно присматривать за ними. Я говорю ей иногда: "Ты только раздражаешь своих сыновей. Оставь их в покое. Ты сама внушаешь им всякие мысли своими расспросами..." Я держусь того мнения, что от долгого присмотра за ними нет никакого проку. Важно, чтобы первоначальное воспитание привило им добрые принципы. Особенно важно, чтобы у них были крепкие задатки. Видите ли, дорогой мой, наследственность торжествует над всем. Есть дурные субъекты, которых ничто не способно исправить; те, кого мы называем "неисправимыми". Их необходимо держать в большой строгости. Но когда имеешь дело с добрыми натурами, можно немного ослабить вожжи.
   - Вы сказали мне, однако, продолжал я,- что не давали согласия на эту поездку Оливье.
   - Ах, мое согласие... мое согласие,- сказал он, уткнув нос в тарелку,- иногда обходятся и без моего согласия! Нужно принять во внимание, что в семьях - даже в тех, где супруги живут душа в душу, - решающее слово не всегда принадлежит мужу. Вы не женаты, вас это не интересует...
   - Извините, пожалуйста, сказал я со смехом,- но я романист.
   - В таком случае вы, несомненно, должны были заметить, что не всегда по слабости характера мужчина позволяет жене вертеть собой.
   - В самом деле,- согласился я, чтобы ему польстить,- есть твердые и даже властные мужчины, которые в семейной жизни проявляют кротость ягненка.
   - Знаете, чем это объясняется?.. спросил он.- Если муж уступает жене, это в девяти случаях из десяти признак того, что за ним водятся грешки. Добродетельная жена, дорогой мой, извлекает выгоду из всего. Стоит мужу немного нагнуться, как она садится ему на шею. Ах, друг мой, бедные мужья иногда тоже достойны сожаления! Когда мы молоды, мы желаем целомудренных супруг, не зная того, во что нам обойдется их добродетель.
   Облокотившись на стол и подперев рукой подбородок, я наблюдал Молинье. Бедняга не подозревал, насколько согбенное положение, на которое он жаловался, казалось естественным для его спины; он часто вытирал лоб, много ел, будучи похож не столько на гурмана, сколько на обжору, и, казалось, особенно смаковал заказанное нами старое бургундское. Очень довольный тем, что его слушали, понимали и, по его мнению, вероятно, одобряли, он изливался в признаниях.
   - Особенности судебного чиновника,- продолжал он,- привели меня к знакомству с женщинами, которые отдавались своим мужьям против воли, скрепя сердце... и которые, однако, приходят в негодование, когда несчастный отверженный начинает искать себе "пищу" на стороне.
   Судебный чиновник начал фразу в прошедшем времени; муж закончил ее в настоящем, ясно свидетельствовавшем о желании самооправдаться. Он прибавил тоном поучения, между двумя глотками:
   - Аппетит другого легко кажется чрезмерным, когда его не разделяешь.- Выпив большую рюмку вина, он продолжал: - Вот вам, дорогой друг, объяснение, как муж утрачивает главенство в семейной жизни.
   Но я слышал больше и угадывал в кажущейся несвязности его речей желание переложить ответственность за свои грешки на добродетель жены. Таким развинченным, как этот паяц, существам, думал я, недостаточно всего их эгоизма, чтобы как-то скреплять не согласующиеся друг с другом элементы их личности. Стоит нам только немного забыться, и они разваливаются на куски. Он замолчал. Мне захотелось подбавить несколько своих замечаний, как подливают масло в машину, которая только что совершила перегон; поэтому, чтобы побудить его продолжать, я отважился сказать:
   - К счастью, Полина рассудительна.
   Он произнес: "Да...", но так протяжно, что оно прозвучало у него, как сомнение, затем продолжал:
   - Есть, однако, вещи, которых она не понимает. Знаете, как бы ни была рассудительна женщина... Впрочем, я согласен, что в данном случае я действовал не особенно ловко. Я вздумал рассказать ей о маленьком приключении, когда сам считал, даже был убежден, что история не зайдет слишком далеко. Однако она имела продолжение... а вместе с ней стали все больше расти подозрения Полины. Я совершил ошибку, пустив ей, как говорится, блоху в ухо. Пришлось притворяться, лгать... Вот что значит не вовремя распускать язык. Что поделаешь! Я от природы откровенен... Но Полина страшно ревнива, и вы не можете представить, как мне пришлось хитрить.
   - И давно это? - спросил я.
   - О, это длится уже около пяти лет, и я думаю, что мне удалось совершенно успокоить ее. Но все грозит повториться сначала. Представьте себе, что позавчера... Не спросить ли нам еще бутылку помара, а?
   - Только не для меня, прошу вас.
   - Может быть, они подают и не целыми бутылками? Я сосну потом часок. Жара одолевает меня... Так вот, позавчера, возвратившись домой, открываю я свой письменный стол, чтобы привести в порядок бумаги. Выдвигаю ящик, в котором прячу письма... особы, о которой идет речь. Представьте себе мой ужас, дорогой мой: ящик пуст. Ах, черт возьми, для меня ясно, как все произошло! Две недели тому назад Полина приезжала с Жоржем в Париж на свадьбу дочери одного из моих коллег; я не имел возможности присутствовать на этой свадьбе, так как, вы знаете, находился в Голландии... кроме того, все эти церемонии, скорее, женское дело. Праздная, в пустой квартире, под предлогом уборки... вы знаете, что женщины всегда немного любопытны... она, наверно, начала рыться... о, ничего дурного я не хочу подозревать. Я не обвиняю ее. Просто у Полины всегда была священная потребность наводить порядок... Как, по-вашему, я должен теперь объяснить ей все, когда у нее в руках доказательства? Если бы еще крошка не называла меня по имени! Такое согласное супружество! Когда я думаю о том, что мне следует предпринять...
   Бедняга путался в своих признаниях. Он вытирал себе лоб, обмахивался платком. Я выпил гораздо меньше, чем он. Сердце не обладает способностью соболезновать по заказу; я испытывал к нему лишь отвращение. Я соглашался видеть в нем отца семейства (хотя мне и тяжело было сознавать, что он отец Оливье), порядочного и честного буржуа, отставного чиновника; но влюбленный он был мне только смешон. Особенно неприятное впечатление на меня производили нескладность и тривиальность его объяснений, его жалкая мимика; ни его лицо, ни его голос, казалось, не были созданы для передачи чувств, которые он выражал; впечатление контрабаса, пытающегося передать эффекты альта: его инструмент издавал лишь сильные звуки.
   - Вы сказали, что с ней был Жорж...
   - Да, она не хотела оставить его одного. Но, понятно, в Париже он не всегда висел у нее на шее... Могу вас уверить, дорогой мой, что за все двадцать шесть лет нашего супружества у нас не было ни одной ссоры, ни одной размолвки... Когда я начинаю думать о том, что мне предстоит... ведь Полина возвращается через два дня... Давайте лучше поговорим о другом. Да! Что вы скажете о Винценте? Князь Монако, прогулка на яхте... Черт возьми!.. Как, вы не знаете?.. Да, он недавно отправился наблюдать измерение морских глубин и морские промыслы подле Азорских островов. Ах, о нем мне нечего беспокоиться, уверяю вас! Этот сам пробьет себе дорогу.
   - Как его здоровье?
   - Совершенно восстановилось. Будучи обладателем такого ума, он, по-моему, добьется славы. Граф де Пассаван не скрыл от меня, что считает его одним из самых замечательных людей, с кем ему приходилось встречаться. Он даже сказал: самым замечательным... но это, конечно, преувеличение...
   Завтрак подходил к концу; он закурил сигару.
   - Могу я спросить у вас,- снова обратился он ко мне,- что это за друг Оливье передал вам известия о нем? Замечу вам, что я придаю огромное значение знакомствам моих детей. Я полагаю, в этом отношении нужно быть крайне бдительным. Мои дети, к счастью, обладают естественной склонностью сходиться только с самыми лучшими людьми. Смотрите: Виицент дружит с князем, Оливье - с графом де Пассаваном... Даже Жорж отыскал в Ульгате своего одноклассника, юного Адаманти, который к тому же поступит вместе с ним в пансион Ведель-Азаис; мальчик очень надежный: отец его сенатор с Корсики. Но заметьте, до какой степени нужно быть осмотрительным: у Оливье был друг, по-видимому, из хорошей семьи: некий Бернар Профитандье. Нужно вам сказать, что Профитандье-отец - мой сослуживец: один из самых замечательных людей, и я питаю к нему особенное уважение. Но... пусть это останется между нами... я узнал недавно, что он не является отцом мальчика, носящего его имя! Что вы скажете на это?
   - Как раз этот самый Бернар Профитандье и сообщил мне новости об Оливье,- сказал я.
   Молинье несколько раз затянулся сигарой и, высоко подняв брови, от чего его лоб покрылся морщинами, произнес:
   - Я предпочитаю, чтобы Оливье не слишком общался с этим мальчиком. Я получил компрометирующие сведения о нем, которые, впрочем, не очень меня удивили. Согласитесь, что нет основания ожидать добра от ребенка, рожденного при таких печальных обстоятельствах. Я не хочу сказать, что незаконный ребенок не может обладать крупными достоинствами, даже добродетелями; но, будучи плодом самовольства и неподчинения, он обязательно носит в себе зародыши анархии... Да, дорогой мой, то, что должно было случиться, случилось. Юноша Бернар внезапно покинул семейный очаг, возврат куда отныне ему заказан. Он отправился "жить своей жизнью", как говорил Эмиль Ожье; жить неизвестно как и неизвестно где. Несчастный Профитандье, сам рассказавший мне об этой передряге, вначале, казалось, был сильно потрясен. Я постарался убедить его, что дело не следует принимать столь близко к сердцу. В общем, уход этого мальчика все поставил на свои места.
   Я возразил, что достаточно знаю Бернара, чтобы поручиться в его благородстве и порядочности (понятно, я воздержался от рассказа об истории с чемоданом). Но Молинье тотчас же набросился на меня:
   - Оставьте! Я вижу, что мне придется рассказать вам еще кое о чем.
   Затем, придвинувшись ко мне, продолжал вполголоса: - Моему сослуживцу Профитандье было поручено следствие по одному крайне грязному и щекотливому делу, оно таково как по существу, так и по шуму, который может вызвать, и последствиям, какие может иметь. Совершенно фантастическая история, которой так не хотелось бы верить... Дело идет, дорогой мой, о настоящем притоне разврата, о... нет, не хочу употреблять непотребные слова, скажем, о чайном домике, чьей скандальной особенностью является то, что завсегдатаи его гостиных состоят по большей части и почти исключительно из совсем зеленой школьной молодежи. Говорю вам, это совершенно невероятно. Дети, наверное, не отдают себе отчета в серьезности своих поступков, потому что они почти не пытаются их скрывать. Это происходит по окончании классов. Они закусывают, разговаривают, развлекаются с этими дамами; и развлечения находят себе продолжение в комнатах, примыкающих к гостиным. Понятно, туда нет доступа всем желающим. Нужно быть представленным, отрекомендованным. Кто несет издержки по устройству этих оргий? Кто платит за помещение? Обнаружить это было, по-видимому, не так трудно, но необходимо было вести расследование с крайней осторожностью из опасения узнать слишком много и быть вынужденным в итоге привлечь к допросу и скомпрометировать почтенные семьи, на детей которых пало подозрение как на главных клиентов заведения. Вследствие этого я сделал все возможное, чтобы умерить пыл Профитандье, который набросился как разъяренный бык на это дело, не подозревая, что первым ударом рогов... ах, извините меня, я сказал это не нарочно, ха! ха! смешно, вырвалось у меня нечаянно... он рискует проткнуть собственного сына. К счастью, каникулы привели к перерыву собраний; школьники разъехались, и я надеюсь, все это дело будет замято и потушено без скандала после кое-каких предупреждений и не подлежащих огласке санкций.
   - Вы вполне уверены, что Бернар Профитандье замешан в этом деле?
   - Не вполне, но...
   - Что же заставляет вас предполагать это?
   - Прежде всего, тот факт, что он незаконнорожденный. Вы понимаете, конечно, что мальчик его лет способен порвать с семьей, только потеряв всякий стыд... Кроме того, у меня есть основания предполагать, что Профитандье собрал некоторые улики, так как его пыл вдруг остыл; больше того, он как будто даже забил отбой, и в последний раз, когда я спрашивал его о состоянии дела, он обнаружил замешательство. "Я думаю, что мое следствие окончится безрезультатно",- сказал он мне и тотчас же переменил тему разговора. Бедняга Профитандье! Честное слово, он не заслужил того, что с ним стряслось. Это порядочный человек, и, что, может быть, встречается реже, славный малый. Да, кстати, дочь его только что очень удачно вышла замуж. Я не мог присутствовать на свадьбе, потому что был в Голландии, но Полина и Жорж специально приезжали в Париж. Я ведь уже говорил вам об этом? Ну, мне пора пойти вздремнуть... Как, вы хотите заплатить за все? Бросьте! Разделим по-товарищески... Не стоит? Ну, до свидания. Не забывайте, что Полина приезжает через два дня. Заходите к нам. И потом, не называйте меня больше Молинье, говорите просто Оскар!.. Я уже давно хотел просить вас об этом.
   Сегодня вечером получил записку от Рашели, сестры Лауры:
  
   "Мне нужно поговорить с вами по важному делу. Можете ли вы, если это не доставит вам неудобства, прийти в пансион завтра после двенадцати? Вы окажете мне большую услугу".
  
   Если бы Рашель желала поговорить со мной о Лауре, она не стала бы ждать. Она пишет мне в первый раз.
  

II

ДНЕВНИК ЭДУАРДА

(продолжение)

  

28 сентября

   Я встретил Рашель на пороге большой классной комнаты на первом этаже пансиона. Два служителя подметали пол. Она тоже была в переднике, с тряпкою в руке.
   - Я знала, что могу рассчитывать на вас,- сказала она мне, подавая руку, с выражением нежной грусти и покорности, но с улыбкой более трогательной, чем красота.- Если вы не очень спешите, то лучше поднимитесь сначала наверх и поздоровайтесь с дедушкой и мамой. Если они узнают, что вы приходили и не навестили их, они будут огорчены. Но не задерживайтесь, мне непременно нужно поговорить с вами. Вы меня найдете здесь, видите, я наблюдаю за уборкой.
   Из какого-то ложного стыда она никогда не говорит "я работаю". Всю жизнь Рашель держалась в тени; нет ничего более деликатного и скромного, чем ее добродетель. Ее самоотречение таково, что ни один из членов семьи не чувствует к ней благодарности за ее вечное самопожертвование. Это самая прекрасная женская душа, какую я знаю.
   Поднялся на третий этаж к Азаису. Теперь старик почти не покидает своего кресла. Он усадил меня подле себя и сразу же завел речь о Лаперузе.
   - Меня очень беспокоит его одиночество, и я хотел бы убедить его переехать к нам в пансион. Вы знаете, мы старые друзья. Я заходил к нему недавно. Боюсь, что переезд его дорогой жены в Сент-Перин очень расстроил его. По моему мнению, обыкновенно мы едим слишком много; но во всем нужно соблюдать меру, и можно пересолить в ту или другую сторону. Он считает излишней роскошью, чтобы для него одного стряпали обед; но если бы он обедал с нами, то вид обедающих возбуждал бы у него аппетит. Он был бы здесь подле своего прелестного внука, между тем при теперешних условиях ему представится очень мало случаев видеться с ним, ибо улица Вавен в предместье Сент-Оноре - это дальний путь. Кроме того, мне не хотелось бы, чтобы ребенок ходил один по Парижу. Я давно уже знаком с Анатолем Лаперузом. Он всегда был чудаком. Это не упрек, но он от природы немного горд и не принял бы, наверное, гостеприимства, которое я ему предлагаю, не внося плату за свое содержание. Поэтому мне пришла в голову мысль предложить ему присматривать за занятиями учеников, что будет для него не слишком утомительно и, кроме того, доставит ему некоторое развлечение, отвлечет от мыслей о себе. Он хороший математик и мог бы, в случае надобности, давать уроки по геометрии или по алгебре. Теперь, когда у него нет учеников, обстановка и рояль больше не нужны ему; ему следовало бы бросить свою квартиру; и так как после переезда сюда ему не пришлось бы платить за помещение, я подумал, что мы, пожалуй, согласились бы брать с него маленькую плату за пансион, чтобы его подбодрить и чтобы он не чувствовал себя всем обязанным мне. Вы должны постараться убедить его и сделать это не откладывая, потому что при его теперешнем образе жизни, боюсь, он скоро ослабеет. Кроме того, через два дня возобновятся занятия в пансионе; было бы полезно знать, чего держаться и можно ли также рассчитывать на него... как он может рассчитывать на нас.
   Я обещал поговорить с Лаперузом завтра же. Словно почувствовав облегчение, он продолжал:
   - Какой славный мальчик ваш протеже Бернар! Он так любезно изъявил готовность оказывать нам небольшие услуги; он предложил наблюдать за занятиями младших учеников; но боюсь, что сам он немного молод и не сумеет заставить их относиться к себе с почтением. Я долго разговаривал с ним и нашел его весьма симпатичным. Как раз из характеров такого закала и выковываются лучшие христиане. Крайне прискорбно, что первоначальное воспитание направило эту душу по ложному пути. Он сознался мне, что неверующий; но он сказал это таким тоном, который исполнил меня доброй надеждой. Я ответил ему, что надеюсь найти в нем все качества, необходимые для образования храброго Христова воина, и что он должен приложить все усилия, чтобы пустить в дело вверенные ему Богом таланты. Мы вместе перечитали притчу, и я думаю, что доброе семя упало не на бесплодную почву. Он был взволнован моими словами и обещал мне подумать над ними.
   Бернар уже рассказал мне об этой беседе со стариком: мне было известно, что он о ней думал, поэтому разговор становился для меня в достаточной мере тягостным. Я поднялся уже, чтобы уйти, но Азаис не выпускал протянутую мною руку и продолжал:
   - Да, вот еще что! Я виделся с нашей Лаурой. Я узнал, что моя милая внучка провела с вами целый месяц в горах, по-видимому, это принесло большую пользу ее здоровью. Я рад, что она снова подле мужа, который, должно быть, уже страдал от ее долгого отсутствия. Очень жаль, что занятия не позволили ему приехать к вам туда.
   Я рвался уйти, испытывая все большее замешательство, так как не знал, что могла сказать ему Лаура, но он привлек меня к себе порывистым и повелительным движением руки и нагнулся к моему уху:
   - Лаура сообщила мне по секрету, что питает надежды, но, тс!.. Она желает пока скрывать это. Я говорю вам потому, что знаю - вы в курсе дела, а мы оба умеем молчать. Бедная девочка была совсем сконфужена, доверяя мне свою тайну, и вся раскраснелась; она так скромна. Она бросилась на колени передо мной, и мы вместе возблагодарили Бога за то, что он благословил этот союз.
   Мне кажется, Лаура лучше сделала бы, если бы отложила свое признание, к которому не принуждало еще ее состояние. Если бы она обратилась за советом ко мне, я предложил бы ей подождать встречи с Дувье, прежде чем говорить о чем-либо. Азаис видит здесь только пылкость, но другие члены семьи вряд ли окажутся такими простаками.
   Старик исполнил еще несколько вариаций на разные пасторские темы, затем сказал, что его дочь будет рада увидеться со мной, и я спустился на этаж, который занимали Ведели.
  
   Перечитал только что написанное. Говоря так об Азаисе, не его, а себя воображаю я в невыгодном свете. Я отлично это понимаю и прибавляю несколько строчек в назидание Бернару на тот случай, если его очаровательная нескромность снова побудит его сунуть нос в эту тетрадь. Несмотря на недолгое свое знакомство со стариком, он поймет, что я хочу сказать. Я очень люблю старика и "сверх того", как он говорит, уважаю его; но едва я оказываюсь подле него, мне становится как-то не по себе; вследствие этого его общество в достаточной степени меня тяготит.
   Я очень люблю его дочь, пасторшу. Госпожа Ведель похожа на Эльвиру Ламартина, правда, состарившуюся. Разговор ее не лишен прелести. Ей довольно часто случается не заканчивать произносимых фраз, отчего мысль окутывается как бы поэтической дымкой. Неточность и незаконченность она превращает в бесконечность. Она от будущей жизни ожидает всего, чего ей недостает на земле; это позволяет ей безгранично расширять область своих надежд. Самая узость ее кругозора способствует ее устремлению ввысь. Достаточно ей редко встречаться с Веделем, чтобы вообразить, будто она его любит. Достойный человек постоянно в отлучке: тысяча всяких дел, забот, проповеди, съезды, посещение бедных и больных вынуждают его лишь изредка бывать дома. Он всегда пожимает вам руку на ходу, но тем более сердечно.
   - Очень тороплюсь и не могу поговорить с вами.
   - Встретимся на небесах, там и наговоримся,- отвечаю я ему, но он не успевает меня услышать.
   - Ни минуточки свободной,- вздыхает госпожа Ведель.- Если бы вы знали, сколько работы он взваливает на себя, с тех пор как... Так как всем известно, что он никогда не отказывается, то... Вечером, когда он возвращается, он бывает иногда таким усталым, что я почти не осмеливаюсь заговаривать с ним из страха, что... Он столько отдает другим, что у него ничего не остается для своих.
   Когда она говорила это, мне вспомнились некоторые возвращения Веделя во времена, когда я жил в пансионе. Вспомнилось, как он охватывал голову руками и громко зевал. Но уже тогда мне казалось, что он, пожалуй, скорее страшился этого краткого отдыха, чем желал его, и что больше всего ему был бы тягостен досуг, который позволил бы ему привести в порядок свои мысли.
   - Вы не откажетесь выпить чашку чаю? - обратилась ко мне госпожа Ведель, когда служанка принесла поднос с чайным прибором.
   - Мадам, у нас сахару нет.
   - Я уже сказала, что вы должны обращаться за этим к барышне Рашель. Ступайте живо... Вы звали наших молодых людей?
   - Мсье Бернар и мсье Борис ушли.
   - А мсье Арман?.. Живее!
   Затем, не дожидаясь, когда служанка выйдет:
   - Эта бедная девушка родом из Страсбурга. У нее нет никакой... Все приходится растолковывать ей... Ну, чего же вы ждете?
   Служанка обернулась словно змея, которой наступили на хвост.
   - Внизу ждет репетитор, он хотел подняться сюда. Говорит, что не уйдет, пока ему не заплатят.
   Лицо госпожи Ведель приняло трагическое выражение.
   - Ну сколько раз мне повторять, что не я занимаюсь денежными делами. Скажите ему, чтобы он обращался к барышне. Ступайте!.. Ни минуты покоя! Ей-богу, не понимаю, о чем думает Рашель.
   - Мы не будем ждать ее к чаю?
   - Она никогда не пьет чаю... Ах, это начало занятий нам причиняет столько беспокойства! Репетиторы, предлагающие свои услуги, требуют непомерной платы, а когда их требования приемлемы, они сами оказываются никуда не годными. Папа принужден был выразить последнему свое неудовольствие; он проявил слишком большую слабость по отношению к нему; теперь этот репетитор нам угрожает. Вы слышали, что говорила девушка. У всех этих людей на уме только деньги... словно в мире нет ничего более важного... Пока мы не знаем, кем его заменить. Проспер всегда того мнения, что нужно только помолиться Богу, и все устроится...
   Служанка принесла сахар.
   - Вы позвали мсье Армана?
   - Да, барыня, он сейчас придет.
   - А Сара? - спросил я.
   - Она возвращается только через два дня. Она гостит у друзей в Англии - у родителей той молодой девушки, которую вы видели у нас. Они были очень любезны, и я рада, что Сара может немного... Лаура тоже. Я нашла, что она выглядит гораздо лучше. Это пребывание в Швейцарии после юга принесло ей много пользы, и вы были очень любезны, что уговорили ее. Один лишь несчастный Арман не покидал Парижа все каникулы.
   - А Рашель?
   - Ах да, вы правы: она тоже. У нее было много предложений, но она предпочла остаться в Париже. К тому же дедушка нуждался в ее помощи. И затем в этой жизни не всегда удается делать то, что хочешь. Время от времени я должна повторять детям эту истину. Нужно помнить и о других. Неужели вы думаете, что мне самой не доставило бы удовольствия прокатиться в Саас-Фе? Или что Проспер, отправляясь в путешествие, делает это ради удовольствия? Арман, ты прекрасно знаешь, что я не люблю, когда ты приходишь сюда без воротничка,- прибавила она, увидя входящего в комнату сына.
   - Дорогая мама, вы мне внушили, как религиозную обязанность, не придавать значения внешности,- сказал он, подавая мне руку.- И очень кстати, потому что прачка приходит только во вторник, а оставшиеся у меня воротнички все изорваны.
   Я вспомнил то, что Оливье говорил мне о своем приятеле, и мне действительно показалось, что за его злой иронией скрывалось выражение глубокой тревоги. Черты лица Армана обострились; длинный крючковатый нос нависал над тонкими бесцветными губами. Он продолжал:
   - Вы сообщили вашему знатному гостю, что наша постоянная труппа к открытию зимнего сезона пополнилась несколькими новыми звездами: сыном одного глубокомысленного сенатора и юным виконтом де Пассаваном, братом знаменитого писателя? Не считая двух рядовых артистов, которых вы уже знаете, но которые от этого являются не менее почтенными: князя Бориса и маркиза де Профитандье; а также еще нескольких, титулы и достоинства которых еще предстоит установить.
   - Вы видите, он все такой же,- сказала бедная мать, с улыбкой слушавшая эту насмешливую речь.
   Боясь, чтобы он не заговорил о Лауре, я поспешил откланяться и спустился к Рашели.
   Она, засучив рукава блузки, помогала убирать классную комнату, но поспешно опустила их, заметив мое приближение.
   - Мне очень тяжело обращаться к вам за помощью,- начала она, увлекая меня в соседнюю комнату, служившую для занятий с учениками.- Я хотела было обратиться к Дувье, который просил меня об этом; но когда я увиделась с Лаурой, то поняла, что не могу больше этого сделать...
   Рашель была очень бледна, и, когда она произносила последние слова, ее губы и подбородок конвульсивно задрожали, так что на несколько мгновений она принуждена была замолчать. Не желая ее смущать, я отвернулся. Она прислонилась к двери, прикрывши ее за собой. Я хотел тихонько пожать ей руку, но она вырвалась. Наконец, сделав над собой огромное усилие, она спросила сдавленным голосом:
   - Можете вы одолжить мне десять тысяч франков? Набор у нас нынче хороший, и я надеюсь, что скоро буду в состоянии возвратить вам долг.
   - Когда вам нужны деньги?
   Она не ответила.
   - Тысяча франков с лишним сейчас при мне,- продолжал я. - Завтра утром я принесу вам всю сумму... Даже сегодня вечером, если необходимо.
   - Нет, можно и завтра. Но если бы вы могли оставить мне сейчас тысячу франков...
   Я вынул деньги из бумажника и протянул ей:
   - Хотите тысячу четыреста?
   Она опустила голову и сказала "да" так тихо, что я едва расслышал, затем, шатаясь, подошла к парте, тяжело опустилась на нее, облокотилась обеими руками на пюпитр, закрыла лицо и сидела несколько минут неподвижно. Мне показалось, она плачет, но, когда я положил ей руку на плечо, она подняла голову, и я увидел, что глаза у нее сухие.
   - Рашель,- сказал я,- не стыдитесь вашей просьбы. Я счастлив, что могу оказать вам услугу.
   Она пристально посмотрела на меня:
   - Мне особенно тяжело просить вас не говорить об этом ни дедушке, ни маме. С тех пор как они поручили мне ведение хозяйства пансиона, я держу их в уверенности, что... словом, они ни о чем не знают. Не говорите им ничего, умоляю вас. Дедушка стар, а у мамы столько неприятностей.
   - Рашель, вам, а вовсе не ей приходится терпеть все эти неприятности!
   - Она уже столько натерпелась. Теперь она устала. Пришла моя очередь. Мне только и осталось, что заботы по хозяйству.
   Она совсем просто произносила эти простые слова. Я не чувствовал в ее самоотречении никакой горечи, скорее, какую-то спокойную ясность.
   - Не подумайте, что дела у нас плохи, продолжала она.- Просто сейчас трудный момент, потому что некоторые кредиторы проявляют нетерпение.
   - Я слышал сейчас от вашей служанки о каком-то репетиторе, требующем уплаты жалованья.
   - Да, он устроил дедушке очень тяжелую сцену, которую я, к несчастью, не могла предотвратить. Это дерзкий и грубый человек. Мне необходимо тотчас же расплатиться с ним.
   - Хотите, я пойду вместо вас?
   Некоторое время она была в нерешительности, тщетно пытаясь улыбнуться.
   - Спасибо вам. Нет, лучше я сама... Только выйдите, пожалуйста, вместе со мной. Я немножко его боюсь. В вашем присутствии он не посмеет говорить мне дерзости.
   Двор пансиона возвышается на несколько ступенек над садом, который составляет его продолжение и отделяется от него балюстрадой; репетитор опирался об эту балюстраду откинутыми назад локтями. Он был в широкополой фетровой шляпе и курил трубку. Пока Рашель вела с ним переговоры, ко мне снова подошел Арман.
   - Рашель выклянчила у вас денег,- сказал он цинично.- Вы пришли весьма кстати, чтобы выручить ее из больших неприятностей. Скотина Александр, мой братец, наделал долгов в колониях. Рашель пожелала скрыть это от родителей. Она уже пожертвовала половиной своего приданого, чтобы немного увеличить приданое Лауры; теперь же пошла прахом и другая половина. Бьюсь об заклад, она ничего не сказала вам об этом. Ее скромность меня бесит. Жизнь жестоко издевается над людьми: можно быть уверенным, что всякий жертвующий собой для других стоит большего, чем они... Сколько она сделала для Лауры! Славно ей отплатила эта девка!
   - Арман,- вскричал я с негодованием,- вы не имеете права осуждать вашу сестру.
   Но он возразил резким, прерывающимся тоном:
   - Напротив, я осуждаю ее именно потому, что я не лучше, чем она. Я себя знаю. Рашель - та не осуждает нас. Она никогда никого не осуждает... Да, Лаура - шлюха, шлюха... То, что я думаю о ней, я никому не поручал передавать ей, клянусь вам... И вы покрыли все это, взяли под свою защиту! Между тем как вы знали... Дедушка видит во всем этом только темперамент. Мама всячески старается ничего не понимать. Что касается папы, то он полагается на Господа: так удобнее. При каждом затруднении он молится Богу и предоставляет выпутываться Рашели. Больше всего он боится смотреть действительности прямо в глаза. Он мечется, разрывается на части, почти никогда не бывает дома. Я понимаю, что он задыхается здесь: я сам здесь подыхаю. Он старается одурманить себя, черт возьми! А мама в это время сочиняет стихи. О, я не смеюсь над ней; я тоже пишу стихи. Но я, по крайней мере, знаю, что я мерзавец, и никогда не пытался выдавать себя за что-либо другое. Ну, скажите, разве не отвратительно: дедушка, который "проявляет милосердие" к Лаперузу, потому что нуждается в репетиторе...- Потом вдруг Арман спросил: - Что этот негодяй смеет там говорить моей сестре? Если он не поклонится ей, уходя, я заеду ему кулаком в рыло...
   Он бросился к человеку в широкополой шляпе, и я уже думал, что он сейчас его ударит. Но репетитор при его приближении снял шляпу и отвесил глубокий театральный и иронический поклон, затем направился к воротам. В этот момент калитка открылась и показался пастор. Он был в длиннополом сюртуке, в цилиндре и черных перчатках, словно возвращался с крестин или похорон. Экс-репетитор и пастор обменялись церемонными поклонами.
   Рашель и Арман подошли ко мне. Когда Ведель поравнялся с нами, Рашель сказала:
   - Все устроилось.
   Пастор поцеловал ее в лоб:
   - Вот видишь, дитя мое, Бог никогда не оставляет уповающих на него.
   Затем, подавая мне руку:
   - Вы уже уходите?.. До скорого свидания, не так ли?
  

III

ДНЕВНИК ЭДУАРДА

(продолжение)

  

29 сентября

   Визит к Лаперузу. Служанка не решалась впускать меня. "Барин никого не принимает". Я настаивал, и она провела меня в гостиную. Ставни были закрыты; в полумраке я едва различил моего старого учителя, неподвижно сидевшего в глубоком кресле. Он не встал. Не глядя на меня, он протянул мне свою вялую руку, которая тотчас упала, после того как я ее пожал. Я сел с ним рядом, так что мне виден был только его профиль. Черты его оставались жесткими и неподвижными. Губы иногда шевелились, но он молчал. Я начинал сомневаться, узнал ли он меня. Часы пробили четыре; тогда, точно заведенный, он медленно повернул голову и сказал голосом торжественным, громким, но глухим и как бы загробным:
   - Почему вас впустили? Я ведь наказал служанке, чтобы всякому, кто придет меня спрашивать, она отвечала, что господин де Лаперуз умер.
   На меня произвели тяжелое впечатление не столько эти нелепые слова, сколько тон, каким они были сказаны: тон театральный, чрезвычайно напыщенный, к которому мой старый учитель, обыкновенно столь естественный и непринужденный со мной, меня не приучил.
   - Ваша девушка просто не захотела лгать,- ответил я наконец.- Не браните ее за то, что она мне открыла. Я очень рад вас повидать.
   Он тупо повторил: "Господин де Лаперуз умер". Затем снова погрузился в немоту. Я раздраженно встал, решив уйти и отложить до другого дня попытку отыскать смысл этой печальной комедии. Но в эту минуту в комнату вошла служанка, неся чашку дымящегося шоколаду:
   - Пусть барин постарается, барин сегодня еще ничего не кушал.
   Лаперуз нетерпеливо дернулся, словно актер, весь эффект выступления которого погублен каким-нибудь неловким статистом:
   - Потом. Когда уйдет этот господин.
   Но едва горничная закрыла дверь:
   - Друг мой, будьте добры, принесите мне стакан воды, прошу вас. Стакан простой воды. Я умираю от жажды.
   Я отыскал в столовой графин и стакан. Он налил воды в стакан, залпом выпил и вытер губы рукавом своего старенького люстринового пиджака.
   - Вас лихорадит? - спросил я его.
   Мои слова тотчас исполнили его сознанием разыгрываемой роли:
   - Нет, господина де Лаперуза не лихорадит. Он ничего больше не чувствует. Со среды господин де Лаперуз перестал жить.
   Я решил, что, пожалуй, лучше будет попасть ему в тон:
   - Не в среду ли как раз маленький Борис приходил к вам в гости?
   Он повернулся ко мне лицом; при имени Бориса улыбка, словно тень его прежних улыбок, осветила его черты, и он согласился наконец прекратить разыгрывать эту роль:
   - Друг мой, могу сказать вам, доверить вам: среда была последним днем, который остался мне.- Затем продолжал, понизив голос: - Последним днем, который я дарил себе перед тем, как... кончить все.
   Мне было очень больно слышать, что Лаперуз возвращается к своему мрачному замыслу. Признаться, я никогда не принимал всерьез его речей на эту тему, так что совсем позабыл о них; теперь я упрекал себя за это. Я вспомнил все, но был удивлен, потому что раньше старик говорил мне о более отдаленном сроке; когда я обратил его внимание на это, он признался мне тоном, снова ставшим естественным и даже несколько ироническим, что он обманул меня относительно срока и несколько отодвинул его из боязни, как бы я не попытался удержать его и не ускорил своего приезда, но несколько вечеров подряд он на коленях молил Бога дать ему возможность перед смертью увидеть Бориса.
   - Я даже условился с Богом,- прибавил он,- что в случае надобности отложу на несколько дней свой уход... вследствие данного вами ручательства привезти его, помните?
   Я взял его руку; она была ледяная, и я принялся согревать ее в своих ладонях. Он монотонно продолжал:
   - Затем, когда я узнал, что вы возвратились, не дожидаясь конца каникул, и я могу увидеть мальчика, не откладывая из-за свидания с ним свой уход, я подумал, что... мне показалось, Бог услышал мою молитву. Я подумал, что он одобряет мое решение. Да, я подумал это. Я не сразу понял, что Господь насмехается надо мною, как всегда.
   Он отнял свою руку и продолжал более живым тоном:
   - Итак, я назначил осуществление своего решения на вечер среды, а в среду днем вы привели ко мне Бориса. Должен вам сознаться, что при виде его я не испытал всей радости, которую предвкушал. Я размышлял об этом потом. Очевидно, я был не вправе надеяться, что этому мальчику может доставить удовольствие свидание со мной. Мать его никогда не говорила ему обо мне.
   Он остановился; губы его дрожали, и я думал, что он сейчас разрыдается.
   - Борис очень расположен любить вас, но дайте ему время поближе вас узнать, рискнул я заметить.
   - После того как мальчик покинул меня, продолжал Лаперуз, не слушая меня, - и вечером я снова остался один (ведь вы знаете, что госпожи де Лаперуз здесь больше нет), я сказал себе: итак, час настал! Нужно вам заметить, что мой покойный брат завещал мне пару пистолетов, которые я всегда держу в ящике у изголовья постели. Так вот, я отправился за этим ящиком. Сел в кресло, вот как сейчас сижу. Зарядил один из пистолетов...
   Он повернулся ко мне и повторил резко, грубо, словно я сомневался в его словах:
   - Да, зарядил. Вы можете проверить: он и сейчас заряжен. Что произошло? Не могу понять. Я поднес пистолет ко лбу. Долго держал его, приставив к виску. И не выстрелил. Не мог... В последнее мгновение, стыдно сказать... у меня не хватило храбрости.
   Разговор воодушевил его. Взгляд стал более живым и кровь слегка подрумянила щеки. Он смотрел на меня, качая головой.
   - Как это объяснить? Вещь, на которую я решился, о которой уже много месяцев непрестанно думал... Может быть, как раз поэтому. Может быть, постоянно думая о ней, я истощил все свое мужество...
   - Так же, как перед возвращением Бориса вы истощили радость свидания с ним,- сказал я ему; но он продолжал:
   - Я долго сидел так с пистолетом, приставленным к виску. Палец мой лежал на курке. Я слегка нажимал, но недостаточно сильно. Я говорил себе: "Через мгновение я нажму сильнее, и раздастся выстрел". Я чувствовал холод металла и повторял: "Через мгновение я больше ничего не буду чувствовать. Но сначала услышу страшный шум..." Подумайте только: у самого уха! Это главным образом и удержало меня: боязнь шума... Нелепо, ведь с момента, когда умрешь... Да, но я надеялся, что смерть придет как сон, а гром выстрела не усыпляет, он пробуждает... Да, я испугался именно этого грома. Я испугался, что не усну, а, напротив, буду внезапно разбужен.
   Он, казалось, старался совладать с собой или, вернее, привести в порядок свои мысли, и несколько мгновений губы его снова беззвучно шевелились.
   - Все это,- продолжал он,- я сказал себе лишь потом. На самом же деле я не убил себя потому, что не был свободен. Я говорю теперь: я испугался; но это неправда: тут было не то. Нечто совершенно чуждое моей воле, более сильное, чем моя воля, удержало меня... Словно Бог не пожелал, чтобы я отправился на тот свет. Вообразите марионетку, которая захотела бы уйти со сцены до конца спектакля... Стой! Ты еще нужна для финала. Ах, вам казалось, будто вы можете положить конец вашей жизни, когда вам будет угодно!.. Я понял, что то, что мы называем своей волей, есть только ниточка, приводящая в движение марионетку, ниточка, за которую дергает Бог. Вы улавливаете мою мысль? Я поясню вам. Вот я говорю себе сейчас: "Я подниму правую руку" - и поднимаю ее.- Он действительно поднял правую руку.- Но это произошло оттого, что ниточка уже был дернута, чтобы заставить меня подумать и сказать: "Я хочу поднять правую руку..." И доказательством, что я несвободен, служит то, что, если бы я должен был поднять другую руку, я сказал бы вам: "Я собираюсь поднять левую руку..." Нет, я вижу, что вы не понимаете меня. Вы несвободны понять меня... О, теперь я ясно сознаю, что Бог забавляется. Когда он заставляет нас делать что-нибудь, он забавляется тем, что предоставляет нам думать, будто мы сами хотели это сделать. В этом и заключается его гнусная игра... Вы думаете, я схожу с ума? Кстати, представьте себе, что госпожа де Лаперуз... Вы знаете, что она поступила в богадельню... Так вот, представьте себе, что она вбила себе в голову, что это дом сумасшедших и я засадил ее туда, чтобы отделаться от нее, с намерением выдать за сумасшедшую... Согласитесь, что это странно: любой прохожий, с которым встречаешься на улице, понял бы вас лучше, чем та, которой вы отдали жизнь... В первое время я ходил к ней каждый день. Но едва она замечала меня, как сейчас же заводила: "Ах, опять вы! Вы пришли, чтобы шпионить за мной..." Я принужден был отказаться от этих посещений, которые ее раздражали. Как можно чувствовать привязанность к жизни, если утрачена возможность делать добро?
   Рыдания заглушили его голос. Он опустил голову, и мне показалось, что он снова впадет в оцепенение. Но он заговорил с внезапным оживлением:
   - Знаете, что она сделала перед отъездом? Взломала мой письменный стол и сожгла все письма моего покойного брата. Она всегда была ревнива к моему брату, особенно с тех пор, как он умер. Устраивала мне сцены, когда застигала меня ночью за чтением его писем. Кричала: "Ах, вы ждали, чтобы я легла! Вы прячетесь от меня". И затем: "Будет

Другие авторы
  • Кельсиев Василий Иванович
  • Бульвер-Литтон Эдуард Джордж
  • Соловьев Николай Яковлевич
  • Энгельмейер Александр Климентович
  • Рунт Бронислава Матвеевна
  • Наумов Николай Иванович
  • Достоевский Федор Михайлович
  • Бражнев Е.
  • Коцебу Вильгельм Августович
  • Теннисон Альфред
  • Другие произведения
  • Щепкина-Куперник Татьяна Львовна - Из детства Литы
  • Ниркомский Г. - Русская песня ("Матушка, голубушка...")
  • Крашенинников Степан Петрович - Описание камчатского народа о Камчатке...
  • Шишков Александр Семенович - Рассуждение о любви к Отечеству
  • Невежин Петр Михайлович - Воспоминания об А. Н. Островском
  • Захер-Мазох Леопольд Фон - Федосья
  • О.Генри - Чёрствые булки
  • Житков Борис Степанович - Коржик Дмитрий
  • Самарин Юрий Федорович - Ю. Ф. Самарин: биобиблиографическая справка
  • Скабичевский Александр Михайлович - (Сочинения А. Скабичевского)
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 448 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа