Главная » Книги

Достоевский Федор Михайлович - Униженные и оскорбленные, Страница 8

Достоевский Федор Михайлович - Униженные и оскорбленные


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

на, впрочем, мне почти что призналась в этом сама, говоря, что не могла утерпеть, чтоб не поделиться с ним такою радостью, но что Николай Сергеич стал, по ее собственному выражению, чернее тучи, ничего не сказал, "всё молчал, даже на вопросы мои не отвечал", и вдруг после обеда собрался и был таков. Рассказывая это, Анна Андреевна чуть не дрожала от страху и умоляла меня подождать с ней вместе Николая Сергеича. Я отговорился и сказал ей почти наотрез, что, может быть, и завтра не приду и что я собственно потому и забежал теперь, чтобы об этом предуведомить. В этот раз мы чуть было не поссорились. Она заплакала; резко и горько упрекала меня, и только когда я уже выходил из двери, она вдруг бросилась ко мне на шею, крепко обняла меня обеими руками и сказала, чтоб я не сердился на нее, "сироту", и не принимал в обиду слов ее.
   Наташу, против ожидания, я застал опять одну, и - странное дело, мне показалось, что она вовсе не так была мне в этот раз рада, как вчера и вообще в другие разы. Как будто я ей в чем-нибудь досадил или помешал. На мой вопрос: был ли сегодня Алеша? - она отвечала: разумеется, был, но недолго. Обещался сегодня вечером быть, - прибавила она, как бы в раздумье.
   - А вчера вечером был?
   - Н-нет. Его задержали, - прибавила она скороговоркой. - Ну, что, Ваня, как твой дела?
   Я видел, что она хочет зачем-то замять наш разговор и свернуть на другое. Я оглядел ее пристальнее: она была видимо расстроена. Впрочем, заметив, что я пристально слежу за ней и в нее вглядываюсь, она вдруг быстро и как-то гневно взглянула на меня и с такою силою, что как будто обожгла меня взглядом. "У нее опять горе, - подумал я, - только она говорить мне не хочет".
   В ответ на ее вопрос о моих делах я рассказал ей всю историю Елены, со всеми подробностями. Ее чрезвычайно заинтересовал и даже поразил мой рассказ.
   - Боже мой! И ты мог ее оставить одну, больную! - вскричала она.
   Я объяснил, что хотел было совсем не приходить к ней сегодня, но думал, что она на меня рассердится и что во мне могла быть какая-нибудь нужда.
   - Нужда, - проговорила она про себя, что-то обдумывая, - нужда-то, пожалуй, есть в тебе, Ваня, но лучше уж в другой раз. Был у наших?
   Я рассказал ей.
   - Да; бог знает, как отец примет теперь все эти известия. А впрочем, что и принимать-то...
   - Как что принимать? - спросил я, - такой переворот!
   - Да уж так... Куда ж это он опять пошел? В тот раз вы думали, что он ко мне ходил. Видишь, Ваня, если можешь, зайди ко мне завтра. Может быть, я кой-что и скажу тебе... Совестно мне только тебя беспокоить; а теперь шел бы ты домой к своей гостье. Небось часа два прошло, как ты вышел из дома?
   - Прошло. Прощай, Наташа. Ну, а каков был сегодня с тобой Алеша?
   - Да что Алеша, ничего... Удивляюсь даже твоему любопытству.
   - До свидания, друг мой.
   - Прощай. - Она подала мне руку как-то небрежно и отвернулась от моего последнего прощального взгляда.
   Я вышел от нее несколько удивленный. "А впрочем, - подумал я, - есть же ей об чем и задуматься. Дела не шуточные. А завтра всё первая же мне и расскажет".
   Возвратился я домой грустный и был страшно поражен, только что вошел в дверь. Было уже темно. Я разглядел, что Елена сидела на диване, опустив на грудь голову, как будто в глубокой задумчивости. На меня она и не взглянула, точно была в забытьи. Я подошел к ней; она что-то шептала про себя. "Уж не в бреду ли?" - подумал я.
   - Елена, друг мой, что с тобой? - спросил я, садясь подле нее и охватив ее рукою.
   - Я хочу отсюда... Я лучше хочу к ней, - проговорила она, не подымая ко мне головы.
   - Куда? К кому? - спросил я в удивлении.
   - К ней, к Бубновой. Она всё говорит, что я ей должна много денег, что она маменьку на свои деньги похоронила... Я не хочу, чтобы она бранила маменьку, я хочу у ней работать и всё ей заработаю... Тогда от нее сама и уйду. А теперь я опять к ней пойду.
   - Успокойся, Елена, к ней нельзя, - говорил я. - Она тебя замучает; она тебя погубит...
   - Пусть погубит, пусть мучает, - с жаром подхватила Елена, - не я первая; другие и лучше меня, да мучаются. Это мне нищая на улице говорила. Я бедная и хочу быть бедная. Всю жизнь буду бедная; так мне мать велела, когда умирала. Я работать буду... Я не хочу это платье носить...
   - Я завтра же тебе куплю другое. Я и книжки твои тебе принесу. Ты будешь у меня жить. Я тебя никому не отдам, если сама не захочешь; успокойся...
   - Я в работницы наймусь.
   - Хорошо, хорошо! Только успокойся, ляг, засни!
   Но бедная девочка залилась слезами. Мало-помалу слезы ее обратились в рыдания. Я не знал, что с ней делать; подносил ей воды, мочил ей виски, голову. Наконец она упала на диван в совершенном изнеможении, и с ней опять начался лихорадочный озноб. Я окутал ее, чем нашлось, и она заснула, но беспокойно, поминутно вздрагивая и просыпаясь. Хоть я и не много ходил в этот день, но устал ужасно и рассудил сам лечь как можно раньше. Мучительные заботы роились в моей голове. Я предчувствовал, что с этой девочкой мне будет много хлопот. Но более всего заботила меня Наташа и ее дела. Вообще, вспоминаю теперь, я редко был в таком тяжелом расположении духа, как засыпая в эту несчастную ночь.
  
  

Глава IX

   Проснулся я больной, поздно, часов в десять утра. У меня кружилась и болела голова. Я взглянул на постель Елены: постель была пуста. В то же время из правой моей комнатки долетали до меня какие-то звуки, как будто кто-то шуркал по полу веником. Я вышел посмотреть. Елена, держа в руке веник и придерживая другой рукой свое нарядное платьице, которое она еще и не снимала с того самого вечера, мела пол. Дрова, приготовленные в печку, были сложены в уголку; со стола стерто, чайник вычищен; одним словом, Елена хозяйничала.
   - Послушай, Елена, - закричал я, - кто же тебя заставляет пол мести? Я этого не хочу, ты больна; разве ты в работницы пришла ко мне?
   - Кто ж будет здесь пол мести? - отвечала она, выпрямляясь и прямо смотря на меня. - Теперь я не больна.
   - Но я не для работы взял тебя, Елена. Ты как будто боишься, что я буду попрекать тебя, как Бубнова, что ты у меня даром живешь? И откуда ты взяла этот гадкий веник? У меня не было веника, - прибавил я, смотря на нее с удивлением.
   - Это мой веник. Я его сама сюда принесла. Я и дедушке здесь пол мела. А веник вот тут, под печкой с того времени и лежал.
   Я воротился в комнату в раздумье. Могло быть, что я грешил; но мне именно казалось, что ей как будто тяжело было мое гостеприимство и что она всячески хотела доказать мне, что живет у меня не даром. "В таком случае какой же это озлобленный характер?" - подумал я. Минуты две спустя вошла и она и молча села на свое вчерашнее место на диване, пытливо на меня поглядывая. Между тем я вскипятил чайник, заварил чай, налил ей чашку и подал с куском белого хлеба. Она взяла молча и беспрекословно. Целые сутки она почти ничего не ела.
   - Вот и платьице хорошенькое запачкала веником, - сказал я, заметив большую грязную полосу на подоле ее юбки.
   Она осмотрелась и вдруг, к величайшему моему удивлению, отставила чашку, ущипнула обеими руками, по-видимому хладнокровно и тихо, кисейное полотнище юбки и одним взмахом разорвала его сверху донизу. Сделав это, она молча подняла на меня свой упорный, сверкающий взгляд. Лицо ее было бледно.
   - Что ты делаешь, Елена? - закричал я, уверенный, что вижу перед собою сумасшедшую.
   - Это нехорошее платье, - проговорила она, почти задыхаясь от волнения. - Зачем вы сказали, что это хорошее платье? Я не хочу его носить, - вскричала она вдруг, вскочив с места. - Я его изорву. Я не просила ее рядить меня. Она меня нарядила сама, насильно. Я уж разорвала одно платье, разорву и это, разорву! Разорву! Разорву!..
   И она с яростию накинулась на свое несчастное платьице. В один миг она изорвала его чуть не в клочки. Когда она кончила, она была так бледна, что едва стояла на месте. Я с удивлением смотрел на такое ожесточение. Она же смотрела на меня каким-то вызывающим взглядом, как будто и я был тоже в чем-нибудь виноват перед нею. Но я уже знал, что мне делать.
   Я положил, не откладывая, сегодня же утром купить ей новое платье. На это дикое, ожесточенное существо нужно было действовать добротой. Она смотрела так, как будто никогда и не видывала добрых людей. Если она уж раз, несмотря на жестокое наказание, изорвала в клочки свое первое, такое же платье, то с каким же ожесточением она должна была смотреть на него теперь, когда оно напоминало ей такую ужасную недавнюю минуту.
   На Толкучем можно было очень дешево купить хорошенькое и простенькое платьице. Беда была в том, что у меня в ту минуту почти совсем не было денег. Но я еще накануне, ложась спать, решил отправиться сегодня в одно место, где была надежда достать их, и как раз приходилось идти в ту самую сторону, где Толкучий. Я взял шляпу. Елена пристально следила за мной, как будто чего-то ждала.
   - Вы опять запрете меня? - спросила она, когда я взялся за ключ, чтоб запереть за собой квартиру, как вчера и третьего дня.
   - Друг мой, - сказал я, подходя к ней, - не сердись за это. Я потому запираю, что может кто-нибудь прийти. Ты же больная, пожалуй испугаешься. Да и бог знает, кто еще придет; может быть, Бубнова вздумает прийти...
   Я нарочно сказал ей это. Я запирал ее, потому что не доверял ей. Мне казалось, что она вдруг вздумает уйти от меня. До времени я решился быть осторожнее. Елена промолчала, и я-таки запер ее и в этот раз.
   Я знал одного антрепренера, издававшего уже третий год одну многотомную книгу. У него я часто доставал работу, когда нужно было поскорей заработать сколько-нибудь денег. Платил он исправно. Я отправился к нему, и мне удалось получить двадцать пять рублей вперед, с обязательством доставить через неделю компилятивную статью. Но я надеялся выгадать время на моем романе. Это я часто делал, когда приходила крайняя нужда.
   Добыв денег, я отправился на Толкучий. Там скоро я отыскал знакомую мне старушку торговку, продававшую всякое тряпье. Я ей рассказал примерно рост Елены, и она мигом выбрала мне светленькое ситцевое, совершенно крепкое и не более одного раза мытое платьице за чрезвычайно дешевую цену. Кстати уж я захватил и шейный платочек. Расплачиваясь, я подумал, что надо же Елене какую-нибудь шубейку, мантильку или что-нибудь в этом роде. Погода стояла холодная, а у ней ровно ничего не было. Но я отложил эту покупку до другого раза. Елена была такая обидчивая, гордая. Господь знает, как примет она и это платье, несмотря на то что я нарочно выбирал как можно проще и неказистее, самое буднишнее, какое только можно было выбрать. Впрочем, я все-таки купил две пары чулок нитяных и одни шерстяные. Это я мог отдать ей под предлогом того, что она больна, а в комнате холодно. Ей надо было тоже белья. Но всё это я оставил до тех пор, пока поближе с ней познакомлюсь. Зато я купил старые занавески к кровати - вещь необходимую и которая могла принесть Елене большое удовольствие.
   Со всем этим я воротился домой уже в час пополудни. Замок мой отпирался почти неслышно, так что Елена не сейчас услыхала, что я воротился. Я заметил, что она стояла у стола и перебирала мои книги и бумаги. Услышав же меня, она быстро захлопнула книгу, которую читала, и отошла от стола, вся покраснев. Я взглянул на эту книгу: это был мой первый роман, изданный отдельной книжкой и на заглавном листе которого выставлено было мое имя.
   - А сюда кто-то без вас стучался, - сказала она таким тоном, как будто поддразнивая меня: зачем, дескать, запирал?
   - Уж не доктор ли, - сказал я, - ты не окликнула его, Елена?
   - Нет.
   Я не отвечал, взял узелок, развязал его и вынул купленное платье.
   - Вот, друг мой Елена, - сказал я, подходя к ней, - в таких клочьях, как ты теперь, ходить нельзя. Я и купил тебе платье, буднишнее, самое дешевое, так что тебе нечего беспокоиться; оно всего рубль двадцать копеек стоит. Носи на здоровье.
   Я положил платье подле нее. Она вспыхнула и смотрела на меня некоторое время во все глаза.
   Она была чрезвычайно удивлена, и вместе с тем мне показалось, ей было чего-то ужасно стыдно. Но что-то мягкое, нежное засветилось в глазах ее. Видя, что она молчит, я отвернулся к столу. Поступок мой, видимо, поразил ее. Но она с усилием превозмогала себя и сидела, опустив глаза в землю.
   Голова моя болела и кружилась всё более и более. Свежий воздух не принес мне ни малейшей пользы. Между тем надо было идти к Наташе. Беспокойство мое об ней не уменьшалось со вчерашнего дня, напротив - возрастало всё более и более. Вдруг мне показалось, что Елена меня окликнула. Я оборотился к ней.
   - Вы, когда уходите, не запирайте меня, - проговорила она, смотря в сторону и пальчиком теребя на диване покромку, как будто бы вся была погружена в это занятие. - Я от вас никуда не уйду.
   - Хорошо, Елена, я согласен. Но если кто-нибудь придет чужой? Пожалуй, еще бог знает кто?
   - Так оставьте ключ мне, я и запрусь изнутри; а будут стучать, я и скажу: нет дома. - И она с лукавством посмотрела на меня, как бы приговаривая: "Вот ведь как это просто делается!"
   - Вам кто белье моет? - спросила она вдруг, прежде чем я успел ей отвечать что-нибудь.
   - Здесь, в этом доме, есть женщина.
   - Я умею мыть белье. А где вы кушанье вчера взяли?
   - В трактире.
   - Я и стряпать умею. Я вам кушанье буду готовить.
   - Полно, Елена; ну что ты можешь уметь стряпать? Всё это ты не к делу говоришь...
   Елена замолчала и потупилась. Ее, видимо, огорчило мое замечание. Прошло по крайней мере минут десять; мы оба молчали.
   - Суп, - сказала она вдруг, не поднимая головы.
   - Как суп? Какой суп? - спросил я, удивляясь.
   - Суп умею готовить. Я для маменьки готовила, когда она была больна. Я и на рынок ходила.
   - Вот видишь, Елена, вот видишь, какая ты гордая, - сказал я, подходя к ней и садясь с ней на диван рядом. - Я с тобой поступаю, как мне велит мое сердце. Ты теперь одна, без родных, несчастная. Я тебе помочь хочу. Так же бы и ты мне помогла, когда бы мне было худо. Но ты не хочешь так рассудить, и вот тебе тяжело от меня самый простой подарок принять. Ты тотчас же хочешь за него заплатить, заработать, как будто я Бубнова и тебя попрекаю. Если так, то это стыдно, Елена.
   Она не отвечала, губы ее вздрагивали. Кажется, ей хотелось что-то сказать мне; но она скрепилась и смолчала. Я встал, чтоб идти к Наташе. В этот раз я оставил Елене ключ, прося ее, если кто придет и будет стучаться, окликнуть и спросить: кто такой? Я совершенно был уверен, что с Наташей случилось что-нибудь очень нехорошее, а что она до времени таит от меня, как это и не раз бывало между нами. Во всяком случае, я решился зайти к ней только на одну минутку, иначе я мог раздражить ее моею назойливостью.
   Так и случилось. Она опять встретила меня недовольным, жестким взглядом. Надо было тотчас же уйти; а у меня ноги подкашивались.
   - Я к тебе на минутку, Наташа, - начал я, - посоветоваться: что мне делать с моей гостьей? - И я начал поскорей рассказывать всё про Елену. Наташа выслушала меня молча.
   - Не знаю, что тебе посоветовать, Ваня, - отвечала она. - По всему видно, что это престранное существо. Может быть, она была очень обижена, очень напугана. Дай ей по крайней мере выздороветь. Ты ее хочешь к нашим?
   - Она всё говорит, что никуда от меня не пойдет. Да и бог знает, как там ее примут, так что я и не знаю. Ну что, друг мой, как ты? Ты вчера была как будто нездорова! - спросил я ее робея.
   - Да... у меня и сегодня что-то голова болит, - отвечала она рассеянно. - Не видал ли кого из наших? - Нет. Завтра схожу. Ведь вот завтра суббота...
   - Так что же?
   - Вечером будет князь...
   - Так что же? Я не забыла.
   - Нет, я ведь только так...
   Она остановилась прямо передо мной и долго и пристально посмотрела мне в глаза. В ее взгляде была какая-то решимость, какое-то упорство; что-то лихорадочное, горячечное.
   - Знаешь что, Ваня, - сказала она, - будь добр, уйди от меня, ты мне очень мешаешь...
   Я встал с кресел и с невыразимым удивлением смотрел на нее.
   - Друг мой, Наташа! Что с тобой? Что случилось? - вскричал я в испуге.
   - Ничего не случилось! Всё, всё завтра узнаешь, а теперь я хочу быть одна. Слышишь, Ваня: уходи сейчас. Мне так тяжело, так тяжело смотреть на тебя!
   - Но скажи мне по крайней мере...
   - Всё, всё завтра узнаешь! О боже мой! Да уйдешь ли ты?
   Я вышел. Я был так поражен, что едва помнил себя. Мавра выскочила за мной в сени.
   - Что, сердится? - спросила она меня. - Я уж и подступиться к ней боюсь.
   - Да что с ней такое?
   - А то, что наш-то третий день носу к нам не показывал!
   - Как третий день? - спросил я в изумлении, - да она сама вчера говорила, что он вчера утром был да еще вчера вечером хотел приехать...
   - Какое вечером! Он и утром совсем не был! Говорю тебе, с третьего дня глаз не кажет. Неужто сама вчера сказывала, что утром был?
   - Сама говорила.
   - Ну, - сказала Мавра в раздумье, - значит, больно ее задело, когда уж перед тобой признаться не хочет, что не был. Ну, молодец!
   - Да что ж это такое! - вскричал я.
   - А то такое, что и не знаю, что с ней делать, -продолжала Мавра, разводя руками. - Вчера еще было меня к нему посылала, да два раза с дороги воротила. А сегодня так уж и со мной говорить не хочет. Хоть бы ты его повидал. Я уж и отойти от нее не смею.
   Я бросился вне себя вниз по лестнице.
   - К вечеру-то будешь у нас? - закричала мне вслед Мавра.
   - Там увидим, - отвечал я с дороги. - Я, может, только к тебе забегу и спрошу: что и как? Если только сам жив буду.
   Я действительно почувствовал, что меня как будто что ударило в самое сердце.
  
  

Глава X

   Я отправился прямо к Алеше. Он жил у отца в Малой Морской. У князя была довольно большая квартира, несмотря на то что он жил один. Алеша занимал в этой квартире две прекрасные комнаты. Я очень редко бывал у него, до этого раза всего, кажется, однажды. Он же заходил ко мне чаще, особенно сначала, в первое время его связи с Наташей.
   Его не было дома. Я прошел прямо в его половину и написал ему такую записку:
   "Алеша, вы, кажется, сошли с ума. Так как вечером во вторник ваш отец сам просил Наташу сделать вам честь быть вашей женою, вы же этой просьбе были рады, чему я свидетелем, то, согласитесь сами, ваше поведение в настоящем случае несколько странно. Знаете ли, что вы делаете с Наташей? Во всяком случае, моя записка вам напомнит, что поведение ваше перед вашей будущей женою в высшей степени недостойно и легкомысленно. Я очень хорошо знаю, что не имею никакого права вам читать наставления, но не обращаю на это никакого внимания.
   P. S. О письме этом она ничего не знает, и даже не она мне говорила про вас".
   Я напечатал записку и оставил у него на столе. На вопрос мой слуга отвечал, что Алексей Петрович почти совсем не бывает дома и что и теперь воротится не раньше, как ночью, перед рассветом.
   Я едва дошел домой. Голова моя кружилась, ноги слабели и дрожали. Дверь ко мне была отворена. У меня сидел Николай Сергеич Ихменев и дожидался меня. Он сидел у стола и молча, с удивлением смотрел на Елену, которая тоже с неменьшим удивлением его рассматривала, хотя упорно молчала. "То-то, - думал я, - она должна ему показаться странною".
   - Вот, брат, целый час жду тебя и, признаюсь, никак не ожидал... тебя так найти, - продолжал он, осматриваясь в комнате и неприметно мигая мне на Елену. В глазах его изображалось изумление. Но, вглядевшись в него ближе, я заметил в нем тревогу и грусть. Лицо его было бледнее обыкновенного.
   - Садись-ка, садись, - продолжал он с озабоченным и хлопотливым видом, - вот спешил к тебе, дело есть; да что с тобой? На тебе лица нет.
   - Нездоровится. С самого утра кружится голова.
   - Ну, смотри, этим нечего пренебрегать. Простудился, что ли?
   - Нет, просто нервный припадок. У меня это иногда бывает. Да вы-то здоровы ли?
   - Ничего, ничего! Это так, сгоряча. Есть дело. Садись. Я придвинул стул и уселся лицом к нему у стола. Старик слегка нагнулся ко мне и начал полушепотом:
   - Смотри не гляди на нее и показывай вид, как будто мы говорим о постороннем. Это что у тебя за гостья такая сидит?
   - После вам всё объясню, Николай Сергеич. Это бедная девочка, совершенная сирота, внучка того самого Смита, который здесь жил и умер в кондитерской.
   - А, так у него была и внучка! Ну, братец, чудак же она! Как глядит, как глядит! Просто говорю: еще бы ты минут пять не пришел, я бы здесь не высидел. Насилу отперла и до сих пор ни слова; просто жутко с ней, на человеческое существо не похожа. Да как она здесь очутилась? А, понимаю, верно, к деду пришла, не зная, что он умер.
   - Да. Она была очень несчастна. Старик, еще умирая, об ней вспоминал.
   - Гм! каков дед, такова и внучка. После всё это мне расскажешь. Может быть, можно будет и помочь чем-нибудь, так чем-нибудь, коль уж она такая несчастная... Ну, а теперь нельзя ли, брат, ей сказать, чтоб она ушла, потому что поговорить с тобой надо серьезно.
   - Да уйти-то ей некуда. Она здесь и живет. Я объяснил старику, что мог, в двух словах, прибавив, что можно говорить и при ней, потому что она дитя.
   - Ну да... конечно, дитя. Только ты, брат, меня ошеломил. С тобой живет, господи боже мой!
   И старик в изумлении посмотрел на нее еще раз. Елена, чувствуя, что про нее говорят, сидела молча, потупив голову и щипала пальчиками покромку дивана. Она уже успела надеть на себя новое платьице, которое вышло ей совершенно впору. Волосы ее были приглажены тщательнее обыкновенного, может быть, по поводу нового платья. Вообще если б не странная дикость ее взгляда, то она была бы премиловидная девочка.
   - Коротко и ясно, вот в чем, брат, дело, - начал опять старик, - длинное дело, важное дело...
   Он сидел потупившись, с важным и соображающим видом и, несмотря на свою торопливость и на "коротко и ясно", не находил слов для начала речи. "Что-то будет?" - подумал я.
   - Видишь, Ваня, пришел я к тебе с величайшей просьбой. Но прежде... так как я сам теперь соображаю, надо бы тебе объяснить некоторые обстоятельства... чрезвычайно щекотливые обстоятельства...
   Он откашлянулся и мельком взглянул на меня; взглянул и покраснел; покраснел и рассердился на себя за свою ненаходчивость; рассердился и решился:
   - Ну, да что тут еще объяснять! Сам понимаешь. Просто-запросто я вызываю князя на дуэль, а тебя прошу устроить это дело и быть моим секундантом.
   Я отшатнулся на спинку стула и смотрел на него вне себя от изумления.
   - Ну что смотришь! Я ведь не сошел с ума.
   - Но, позвольте, Николай Сергеич! Какой же предлог, какая цель? И, наконец, как это можно...
   - Предлог! цель! - вскричал старик, - вот прекрасно!..
   - Хорошо, хорошо, знаю, что вы скажете; но чему же вы поможете вашей выходкой! Какой выход представляет дуэль? Признаюсь, ничего не понимаю.
   - Я так и думал, что ты ничего не поймешь. Слушай: тяжба наша кончилась (то есть кончится на днях; остаются только одни пустые формальности); я осужден. Я должен заплатить до десяти тысяч; так присудили. За них отвечает Ихменевка. Следственно, теперь уж этот подлый человек обеспечен в своих деньгах, а я, предоставив Ихменевку, заплатил и делаюсь человеком посторонним. Тут-то я и поднимаю голову. Так и так, почтеннейший князь, вы меня оскорбляли два года; вы позорили мое имя, честь моего семейства, и я должен был всё это переносить! Я не мог тогда вас вызвать на поединок. Вы бы мне прямо сказали тогда: "А, хитрый человек, ты хочешь убить меня, чтоб не платить мне денег, которые, ты предчувствуешь, присудят тебя мне заплатить, рано ли, поздно ли! Нет, сначала посмотрим, как решится тяжба, а потом вызывай". Теперь, почтенный князь, процесс решен, вы обеспечены, следовательно, нет никаких затруднений, и потому не угодно ли сюда, к барьеру. Вот в чем дело. Что ж, по-твоему, я не вправе, наконец, отметить за себя, за всё, за всё!
   Глаза его сверкали. Я долго смотрел на него молча. Мне хотелось проникнуть в его тайную мысль.
   - Послушайте, Николай Сергеич, - отвечал я наконец, решившись сказать главное слово, без которого мы бы не понимали друг друга. - Можете ли вы быть со мною совершенно откровенны?
   - Могу, - отвечал он с твердостью.
   - Скажите же прямо: одно ли чувство мщения побуждает вас к вызову или у вас в виду и другие цели?
   - Ваня, - отвечал он, - ты знаешь, что я не позволяю никому в разговорах со мною касаться некоторых пунктов; но для теперешнего раза делаю исключение, потому что ты своим ясным умом тотчас же догадался, что обойти этот пункт невозможно. Да, у меня есть другая цель. Эта цель: спасти мою погибшую дочь и избавить ее от пагубного пути, на который ставят ее теперь последние обстоятельства.
   - Но как же вы спасете ее этой дуэлью, вот вопрос?
   - Помешав всему тому, что там теперь затевается. Слушай: не думай, что во мне говорит какая-нибудь там отцовская нежность и тому подобные слабости. Всё это вздор! Внутренность сердца моего я никому не показываю. Не знаешь его и ты. Дочь оставила меня, ушла из моего дома с любовником, и я вырвал ее из моего сердца, вырвал раз навсегда, в тот самый вечер - помнишь? Если ты видел меня рыдающим над ее портретом, то из этого еще не следует, что я желаю простить ее. Я не простил и тогда. Я плакал о потерянном счастии, о тщетной мечте, но не о ней, как она теперь. Я, может быть, и часто плачу; я не стыжусь в этом признаться, так же как и не стыжусь признаться, что любил прежде дитя мое больше всего на свете. Всё это, по-видимому, противоречит моей теперешней выходке. Ты можешь сказать мне: если так, если вы равнодушны к судьбе той, которую уже не считаете вашей дочерью, то для чего же вы вмешиваетесь в то, что там теперь затевается? Отвечаю: во-первых, для того, что не хочу дать восторжествовать низкому и коварному человеку, а во-вторых, из чувства самого обыкновенного человеколюбия. Если она мне уже не дочь, то она все-таки слабое, незащищенное и обманутое существо, которое обманывают еще больше, чтоб погубить окончательно. Ввязаться в дело прямо я не могу, а косвенно, дуэлью, могу. Если меня убьют или прольют мою кровь, неужели она перешагнет через наш барьер, а может быть, через мой труп и пойдет с сыном моего убийцы к венцу, как дочь того царя (помнишь, у нас была книжка, по которой ты учился читать), которая переехала через труп своего отца в колеснице?
   Да и, наконец, если пойдет на дуэль, так князья-то наши и сами свадьбы не захотят. Одним словом, я не хочу этого брака и употреблю все усилия, чтоб его не было. Понял меня теперь?
   - Нет. Если вы желаете Наташе добра, то каким образом вы решаетесь помешать ее браку, то есть именно тому, что может восстановить ее доброе имя? Ведь ей еще долго жить на свете; ей нужно доброе имя.
   - А плевать на все светские мнения, вот как она должна думать! Она должна сознать, что главнейший позор заключается для нее в этом браке, именно в связи с этими подлыми людьми, с этим жалким светом. Благородная гордость - вот ответ ее свету. Тогда, - может быть, и я соглашусь протянуть ей руку, и увидим, кто тогда осмелится опозорить дитя мое!
   Такой отчаянный идеализм изумил меня. Но я тотчас догадался, что он был сам не в себе и говорил сгоряча.
   - Это слишком идеально, - отвечал я ему, - следственно, жестоко. Вы требуете от нее силы, которой, может быть, вы не дали ей при рождении. И разве она соглашается на брак потому, что хочет быть княгиней? Ведь она любит; ведь это страсть, это фатум. И наконец: вы требуете от нес презрения к светскому мнению, а сами перед ним преклоняетесь. Князь вас обидел, публично заподозрил вас в низком побуждении обманом породниться с его княжеским домом, и вот вы теперь рассуждаете: если она сама откажет им теперь, после формального предложения с их стороны, то, разумеется, это будет самым полным и явным опровержением прежней клеветы. Вот вы чего добиваетесь, вы преклоняетесь перед мнением самого князя, вы добиваетесь, чтоб он сам сознался в своей ошибке. Вас тянет осмеять его, отметить ему, и для этого вы жертвуете счастьем дочери. Разве это не эгоизм?
   Старик сидел мрачный и нахмуренный и долго не отвечал ни слова.
   - Ты несправедлив ко мне, Ваня, - проговорил он наконец, и слеза заблистала на его ресницах, - клянусь тебе, несправедлив, но оставим это! Я не могу выворотить перед тобой мое сердце, - продолжал он, приподнимаясь и берясь за шляпу, - одно скажу: ты заговорил сейчас о счастье дочери. Я решительно и буквально не верю этому счастью, кроме того, что этот брак и без моего вмешательства никогда не состоится.
   - Как так! Почему вы думаете? Вы, может быть, знаете что-нибудь? - вскричал я с любопытством.
   - Нет, особенного ничего не знаю. Но эта проклятая лисица не могла решиться на такое дело. Всё это вздор, одни козни. Я уверен в этом, и помяни мое слово, что так и сбудется. Во-вторых: если б этот брак и сбылся, то есть в таком только случае, если у того подлеца есть свой особый, таинственный, никому не известный расчет, по которому этот брак ему выгоден, - расчет, которого я решительно не понимаю, то реши сам, спроси свое собственное сердце: будет ли она счастлива в этом браке? Попреки, унижения, подруга мальчишки, который уж и теперь тяготится ее любовью, а как женится - тотчас же начнет ее не уважать, обижать, унижать; в то же время сила страсти с ее стороны, по мере охлаждения с другой; ревность, муки, ад, развод, может быть, само преступление... нет, Ваня! Если вы там это стряпаете, а ты еще помогаешь, то, предрекаю тебе, дашь ответ богу, но уж будет поздно! Прощай!
   Я остановил его.
   - Послушайте, Николай Сергеич, решим так: подождем. Будьте уверены, что не одни глаза смотрят за этим делом, и, может быть, оно разрешится самым лучшим образом, само собою, без насильственных и искусственных разрешений, как например эта дуэль. Время - самый лучший разрешитель! А наконец, позвольте вам сказать, что весь ваш проект совершенно невозможен. Неужели ж вы могли хоть одну минуту думать, что князь примет ваш вызов?
   - Как не примет? Что ты, опомнись!
   - Клянусь вам, не примет, и поверьте, что найдет отговорку совершенно достаточную; сделает всё это с педантскою важностью, а между тем вы будете совершенно осмеяны...
   - Помилуй, братец, помилуй! Ты меня просто сразил после этого! Да как же это он не примет? Нет, Ваня, ты просто какой-то поэт; именно, настоящий поэт! Да что ж, по-твоему, неприлично, что ль, со мной драться? Я не хуже его. Я старик, оскорбленный отец; ты - русский литератор, и потому лицо тоже почетное, можешь быть секундантом и... и... Я уж и не понимаю, чего ж тебе еще надобно...
   - Вот увидите. Он такие предлоги подведет, что вы сами, вы, первый, найдете, что вам с ним драться - в высшей степени невозможно.
   - Гм... хорошо, друг мой, пусть будет по-твоему! Я пережду, до известного времени, разумеется. Посмотрим, что сделает время. Но вот что, друг мой: дай мне честное слово, что ни там, ни Анне Андреевне ты не объявишь нашего разговора?
   - Даю.
   - Второе, Ваня, сделай милость, не начинай больше никогда со мной говорить об этом.
   - Хорошо, даю слово.
   - И, наконец, еще просьба: я знаю, мой милый, тебе у нас, может быть, и скучно, но ходи к нам почаще, если только можешь. Моя бедная Анна Андреевна так тебя любит и... и... так без тебя скучает... понимаешь, Ваня?
   И он крепко сжал мою руку. Я от всего сердца дал ему обещание.
   - А теперь, Ваня, последнее щекотливое дело: есть у тебя деньги?
   - Деньги! - повторил я с удивлением.
   - Да (и старик покраснел и опустил глаза); смотрю я, брат, на твою квартиру... на твои обстоятельства... и как подумаю, что у тебя могут быть другие экстренные траты (и именно теперь могут быть), то... вот, брат, сто пятьдесят рублей, на первый случай...
   - Сто пятьдесят, да еще на первый случай, тогда как вы сами проиграли тяжбу!
   - Ваня, ты, как я вижу, меня совсем не понимаешь! Могут быть экстренные надобности, пойми это. В иных случаях деньги способствуют независимости положения, независимости решения. Может быть, тебе теперь и не нужно, но не надо ль на что-нибудь в будущем? Во всяком случае, я у тебя их оставлю. Это всё, что я мог собрать. Не истратишь, так воротишь. А теперь прощай! Боже мой, какой ты бледный! Да ты весь больной...
   Я не возражал и взял деньги. Слишком ясно было, на что он их оставлял у меня.
   - Я едва стою на ногах, - отвечал я ему.
   - Не пренебрегай этим, Ваня, голубчик, не пренебрегай! Сегодня никуда не ходи. Анне Андреевне так и скажу, в каком ты положении. Не надо ли доктора? Завтра навещу тебя; по крайней мере всеми силами постараюсь, если только сам буду ноги таскать. А теперь лег бы ты... Ну, прощай. Прощай, девочка; отворотилась! Слушай, друг мой! Вот еще пять рублей; это девочке. Ты, впрочем, ей не говори, что я дал, а так, просто истрать на нее, ну там башмачонки какие-нибудь, белье... мало ль что понадобится! Прощай, друг мой...
   Я проводил его до ворот. Мне нужно было попросить дворника сходить за кушаньем. Елена до сих пор не обедала...
  
  

Глава XI

   Но только что я воротился к себе, голова моя закружилась, и я упал посреди комнаты. Помню только крик Елены: она всплеснула руками и бросилась ко мне поддержать меня. Это было последнее мгновение, уцелевшее в моей памяти...
   Помню потом себя уже на постели. Елена рассказывала мне впоследствии, что она вместе с дворником, принесшим в это время нам кушанье, перенесла меня на диван. Несколько раз я просыпался и каждый раз видел склонившееся надо мной сострадательное, заботливое личико Елены. Но всё это я помню как сквозь сон, как в тумане, и милый образ бедной девочки мелькал передо мной среди забытья, как виденье, как картинка; она подносила мне пить, оправляла меня на постели или сидела передо мной, грустная, испуганная, и приглаживала своими пальчиками мои волосы. Один раз вспоминаю ее тихий поцелуй на моем лице. В другой раз, вдруг очнувшись ночью, при свете нагоревшей свечи, стоявшей передо мной на придвинутом к дивану столике, я увидел, что Елена прилегла лицом на мою подушку и пугливо спала, полураскрыв свои бледные губки и приложив ладонь к своей теплой щечке. Но очнулся я хорошо уже только рано утром. Свеча догорела вся; яркий, розовый луч начинавшейся зари уже играл на стене. Елена сидела на стуле перед столом и, склонив свою усталую головку на левую руку, улегшуюся на столе, крепко спала, и, помню, я загляделся на ее детское личико, полное и во сне как-то не детски грустного выражения и какой-то странной, болезненной красоты; бледное, с длинными ресницами на худеньких щеках, обрамленное черными как смоль волосами, густо и тяжело ниспадавшими небрежно завязанным узлом на сторону. Другая рука ее лежала на моей подушке. Я тихо-тихо поцеловал эту худенькую ручку, но бедное дитя не проснулось, только как будто улыбка проскользнула на ее бледных губках. Я смотрел-смотрел на нее и тихо заснул покойным, целительным сном. В этот раз я проспал чуть не до полудня. Проснувшись, я почувствовал себя почти выздоровевшим. Только слабость и тягость во всех членах свидетельствовали о недавней болезни. Подобные нервные и быстрые припадки бывали со мною и прежде; я знал их хорошо. Болезнь обыкновенно почти совсем проходила в сутки, что, впрочем, не мешало ей действовать в эти сутки сурово и круто.
   Был уже почти полдень. Первое, что я увидел, это протянутые в углу, на снурке, занавесы, купленные мною вчера. Распорядилась Елена и отмежевала себе в комнате особый уголок. Она сидела перед печкой и кипятила чайник. Заметив, что я проснулся, она весело улыбнулась и тотчас же подошла ко мне.
   - Друг ты мой, - сказал я, взяв ее за руку, - ты целую ночь за мной смотрела. Я не знал, что ты такая добрая.
   - А вы почему знаете, что я за вами смотрела; может быть, я всю ночь проспала? - спросила она, смотря на меня с добродушным и стыдливым лукавством и в то же время застенчиво краснея от своих слов.
   - Я просыпался и видел всё. Ты заснула только перед рассветом...
   - Хотите чаю? - перебила она, как бы затрудняясь продолжать этот разговор, что бывает со всеми целомудренными и сурово честными сердцами, когда об них им же заговорят с похвалою.
   - Хочу, - отвечал я. - Но обедала ли ты вчера?
   - Не обедала, а ужинала. Дворник принес. Вы, впрочем, не разговаривайте, а лежите покойно: вы еще не совсем здоровы, - прибавила она, поднося мне чаю и садясь на мою постель.
   - Какое лежите! До сумерек, впрочем, буду лежать, а там пойду со двора. Непременно надо, Леночка.
   - Ну, уж и надо! К кому вы пойдете? Уж не к вчерашнему ли гостю?
   - Нет, не к нему.
   - Вот и хорошо, что не к нему. Это он вас расстроил вчера. Так к его дочери?
   - А ты почему знаешь про его дочь?
   - Я всё вчера слышала, - отвечала она потупившись. Лицо ее нахмурилось. Брови сдвинулись над глазами.
   - Он дурной старик, - прибавила она потом.
   - Разве ты знаешь его? Напротив, он очень добрый человек.
   - Нет, нет; он злой; я слышала, - отвечала она с увлечением.
   - Да что же ты слышала?
   - Он свою дочь не хочет простить...
   - Но он любит ее. Она перед ним виновата, а он об ней заботится, мучается.
   - А зачем не прощает? Теперь, как простит, дочь и не шла бы к нему.
   - Как так? Почему же?
   - Потому что он не стоит, чтоб его дочь любила, - отвечала она с жаром. - Пусть она уйдет от него навсегда и лучше пусть милостыню просит, а он пусть видит, что дочь просит милостыню, да мучается.
   Глаза ее сверкали, щечки загорелись. "Верно, она неспроста так говорит", - подумал я про себя.
   - Это вы меня к нему-то в дом хотели отдать? - прибавила она, помолчав.
   - Да, Елена.
   - Нет, я лучше в служанки наймусь.
   - Ах, как не хорошо это всё, что ты говоришь, Леночка. И какой вздор: ну к кому ты можешь наняться?
   - Ко всякому мужику, - нетерпеливо отвечала она, всё более и более потупляясь. Она была приметно вспыльчива.
   - Да мужику и не надо такой работницы, - сказал я усмехаясь.
   - Ну к господам.
   - С твоим ли характером жить у господ?
   - С моим. - Чем более раздражалась она, тем отрывистее отвечала.
   - Да ты не выдержишь.
   - Выдержу. Меня будут бранить, а я буду нарочно молчать. Меня будут бить, а я буду всё молчать, всё молчать, пусть бьют, ни за что не заплачу. Им же хуже будет от злости, что я не плачу.
   - Что ты; Елена! Сколько в тебе озлобления; и гордая ты какая! Много, знать, ты видала горя...
   Я встал и подошел к моему большому столу. Елена осталась на диване, задумчиво смотря в землю, и пальчиками щипала покромку. Она молчала. "Рассердилась, что ли, она на мои слова?" - думал я.
   Стоя у стола, я машинально развернул вчерашние книги, взятые мною для компиляции, и мало-помалу завлекся чтением. Со мной это часто случается: подойду, разверну книгу на минутку справиться и зачитаюсь так, что забуду всё.
   - Что вы тут всё пишете? - с робкой улыбкой спросила Елена, тихонько подойдя к столу.
   - А так, Леночка, всякую всячину.

Другие авторы
  • Модзалевский Борис Львович
  • Аблесимов Александр Онисимович
  • Мопассан Ги Де
  • Бестужев-Рюмин Михаил Павлович
  • Энгельмейер Александр Климентович
  • Павлов П.
  • Протопопов Михаил Алексеевич
  • Полетаев Николай Гаврилович
  • Елисеев Григорий Захарович
  • Марков Евгений Львович
  • Другие произведения
  • Бекетова Мария Андреевна - Веселость и юмор Блока
  • Гейнце Николай Эдуардович - Людоедка
  • Аксаков Иван Сергеевич - По поводу книги "Против течения" Варфоломея Кочнева
  • Семенов Сергей Терентьевич - Гаврила Скворцов
  • Мамин-Сибиряк Д. Н. - О книге
  • Левитов Александр Иванович - Сочинения
  • Быков Петр Васильевич - К. В. Тхоржевский
  • Богданович Ангел Иванович - Г. Ив. Успенский в воспоминаниях В. Г. Короленко
  • Бунин Иван Алексеевич - На пороге Нового года: (Какие благопожелания шлют России на 1910 год)
  • Карамзин Николай Михайлович - История государства Российского. Том 11
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 287 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа