Главная » Книги

Чулков Михаил Дмитриевич - Пересмешник, или Славенские сказки, Страница 5

Чулков Михаил Дмитриевич - Пересмешник, или Славенские сказки


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

м освещены были, того он не мог разобрать, но только превеличайшее было от оных блистание; пола и потолка в сём зале он не видел, но вместо оных ясный и голубой небесный свод, который украшало пресветлое солнце; внизу очень далеко земной шар со всеми на нём обитателями, моря, горы, поля и долины, и, словом, всё, что земля на себе имеет; чего ради Силослав не смел переступить в оную. Он начал рассуждать:

"Когда нет в сей зале потолка и видны небеса, то должно, чтоб показались они мне покрытые ночью и украшало бы их не солнце, а блестящие звёзды; итак, конечно, есть тут что-нибудь такое, которого я проникнуть не могу".

Рассуждая очень долго, увидел столы и стулья, стоящие на воздухе так, как будто бы на полу; он отважился и переступил в <залу>. Что его держало, того он не знал: однако шёл по полу, а это были написаны картины, которых мастера столь были искусны, что водили других стремления глаз весьма собой далеко.

Перешед Силослав залу, вошёл в покой; в оном стояла кровать с опущенными занавесами, которые он поднял и увидел на ней весьма в крепком сне прекрасную женщину; чтоб не потревожить её, опустил осторожно опять завесы и следовал далее, где находил ещё несколько сонных женщин, подобных первой. Наконец, нашёл в одном покое кровать, также с опущенными завесами; она была совсем первым не подобна; украшение её и вид столь пленили Силослава, что он не хотел выйти оттуда целую ночь. Не посмотря ещё, кто лежит на кровати, приближился он к ней, и как скоро открыл завесы, то рука его, держа оные, онемела; страстное его сердце, казалось ему, как будто бы с превеликим стремлением двинулось с места, он обомлел и стоял долго неподвижен. Тут опочивала самая та красавица, которая во сне ему мечталась. Пришед несколько в себя, говорил он мысленно: "Боги, властители над нами! Вам известно, кого я вижу, кто она и все сии прелести; скажите мне, есть ли в ней что-нибудь смертное, чего я проникнуть не могу, есть ли тут какая-нибудь земная красота или только одна небесная покрывает её лицо?"

Он бы ещё и больше продолжал своё восхищение, но приятный сон начал клонить его голову; и хотя Силослав и хотел выйти вон, как повелевала ему благопристойность, однако утомлённые покойною дремотою его мысли принудили его уснуть подле кровати на креслах.

Проснувшись поутру, прежде всего бросил он взор свой на кровать, однако уже никого на оной не увидел. Тут пришёл он в превеликое отчаяние и укорял сам свою неосторожность, негодовал на нестерпимое своё желание и думал, что она только одна отнимает у него надежду. "Неробкое и отважное геройство! Тобою потерял я наипрелестнейший для меня предмет; тобою величаясь, вошёл я сюда; от твоей дерзости привел на гнев прекрасную из всех смертных богиню! Когда же ты ввело меня в сию погибель, то непременно должно меня и освободить от оной". Итак, вставши, пошёл вон из сего здания.

Пришедши в залу, увидел пол и потолок, которые скрывались к вечеру от его взора; пришед на крыльцо, увидел он страшных львов, бодро стоящих, которые как скоро его увидели, легли и головы преклонили в знак повиновения. Крыльцо не находилось уже в движении, и так Силослав без робости сошёл с него и следовал своему желанию и водящим глазам своим.

Утреннее время довольно было способно к тому, чтобы Силослав осмотрел все сии прекрасные места и уведомился о их неописанной доброте; однако пламенная любовь вела его не к любопытству, а к сысканию того предмета, который, как казалось ему, украшает собою всё сие великолепие.

Прошед несколько дорог, увидел он впереди трёх весьма великолепно одетых женщин; они шли ему навстречу и, сошедшись, сделали ему приветствие так, как чужестранному человеку, и просили, чтоб он сделал им товарищество проходиться по саду, от чего Силослав не желал отговориться. Будучи с ними, со всякою учтивостию спрашивал их, кто они таковы и кому принадлежит всё это великолепие, которое он видит; однако ответы их не объясняли ему ничего того, о чём он хотел проведать. Одна из сих женщин, которая казалась побольше других достоинством, с позволения прочих просила с собою Силослава; он за нею последовал, а другие их оставили и пошли в свой путь.

Женщина, прошед несколько, нашла уединённое место, села на софу и просила также Силослава; потом начала говорить ему следующее:

-Я знаю, государь, что ты чужестранец и находишься теперь в таком месте, которое, ежели бы я старалась объяснить тебе всеми силами, то и тогда бы не могла; а одним словом скажу тебе, что это место находится не на Земле; оно принадлежит некоторой весьма безобразной волшебнице и которая при всей своей гнусности имеет от роду сто двадцать лет. Она, бывая часто на Земле, увидела некогда тебя и смертельно влюбилась, и для того, чтоб представиться тебе важною, растворила Землю после сражения твоего с Полканом и волшебною силою перенесла тебя в сие место. Она желает с тобою совокупиться. Это правда, что ты увидишь её красавицею- она имеет этот дар, что может переменять гнусность свою на неизображаемую красоту- но это может она сделать на один час, а после представится тебе столь скаредною и гнусною, что ты проклинать будешь свою жизнь и придёшь от того в превеликое отчаяние. На той кровати, подле которой ты ночевал, опочивала она, имевши на себе столь прекрасный вид, в коем ты её нашёл, и усыпила тебя тут для того, чтобы ты не мог видеть гнусного её вида, когда по необходимости должна она была оставить прекрасный тот образ. Меня не другое что принудило тебе изъяснить это, как только одно врождённое во мне сожаление, и ты не подумай, чтоб была причиною тому какая страсть, которая сделала меня к тебе преданною.

Выговоривши это, несколько она закраснелась и говорить перестала.

Силослав, выслушавши всё, не знал, как растолковать её слова; он был нелегкомыслен, и, сверх того, любовь не позволяла ему верить нимало такому препоручению; итак, притворясь, будто бы верит всему тому, что она ни сказала, говорил он сие:

-Государыня! Ежели ты берёшь участие во всём том, что до меня принадлежит, и ежели малое мне повреждение трогает твоё сердце, то прошу тебя, если есть к тому способ, покажи мне её безобразие, чтоб тем возымел я к ней прямое омерзение и почувствовал бы в сердце моём непримиримое отвращение. Я признаюсь тебе, сударыня, что прелести её вошли в моё сердце и господствуют над моим понятием. Всё моё старание и все труды прилагаю я к тому, чтоб увидеть прекрасный её образ; я его почитаю божеством, и ничто, кроме очевидного свидетельства, не может привести меня на другие мысли.

При сём слове изобразилась на лице её досада, и она с превеликим гневом начала выговаривать многие поносные слова той, которая пленила Силослава.

-Это чудовище,- говорила она,- недостойно не только что твоей любви, но ниже одного взгляда; ты очень безрассуден, что одна обманчивая поверхность могла произвести в тебе любовь и наполнить сердце твоё нежностию. Эта фурия, от которой должно было бы тебе убегать, сделала то, что ты всюду следуешь за нею.

Выговорив сие, ахнула она и начала неутешно плакать. Силослав бросился утешать её и думал, что причиною тому её досада и превеликая ненависть к волшебнице, но он нашёл совсем противное своему мнению: ноги её и тело по самые груди окаменели, бледность покрыла лицо её, и ужасное трясение вступило в остывшие её члены.

-Я не каюсь,- говорила она,- что наказана за мою дерзость, потому что я того достойна; но сожалею о том, что не могла пользоваться тем, что мне сделалось милее всего на свете. Это ты,- продолжала она,- за которого я теперь наказана; поди от глаз моих и не умножай моего мучения; больше нельзя мне выговорить тебе ни одного слова, прости...

Силослав, сколько ни старался уведать тому причину, однако не получил от неё никакого ответа. Такая чрезвычайность привела его в великое удивление, и он не хотел оставить её, не известясь о таком чудном превращении; но расставшиеся с ним женщины, пришед, присовокупили несколько слез к окаменённой женщине, повели его с собою в то здание, в котором препроводил он ночь, и тут оставили, не сказав ему ни одного слова. Силослав, будучи тут, принужден был ожидать неизвестного; вскоре увидел он множество идущих к себе женщин в белых и великолепных одеждах, между которыми и та, коя пленила Силославово сердце. Увидевши её, пришёл он в великое замешательство мыслей, сделался неподвижен и, словом, окаменел. Вид её сколь был важен, столь и нежен; глаза наполнены были неприступным величеством, с которым обитало вместе и великое снисхождение. Величественная гордость и врождённая нежному полу приятность разделили Силославово понятие, и он хотя не хотел, однако затворил уста свои и не мог отважиться прежде сделать ей приветствия. Она, подошед к софе, села на неё и говорила другим женщинам так:

-Я хочу остаться здесь на несколько времени уединённою: оставьте меня на час и подите куда каждая из вас изволит.

Все женщины, сделав ей с великим подобострастием почтение, пошли немедленно вон, за которыми последовал было и Силослав, однако она удержала его, сказав, что имеет до него великую нужду; итак, остались они тут двое.

-Государь мой,-говорила она ему,- таковою ли я тебе кажусь, какою описывала та женщина, которая была с тобою в моём саду? Я не стараюсь защищать себя.

-Государыня моя,- ответствовал ей восхищённый Силослав,- возможно ли, чтобы я поверил такому препоручению и, видя пред собою божество, захотел бы мысленно претворить его в безобразие?

-Много этой чести для меня,- говорила она.- Я не богиня, а смертная, и не волшебница, по словам недавней твоей приятельницы.

Потом, несколько поговоря таким образом, начала она открывать ему свою любовь, от которого открытия Силослав насилу мог удержать в себе восхищённый дух. Сердце его затрепетало, и уста наполнились безмолвием. Он хотел говорить, но возбуждённые мысли предупреждали его изречения и делали его бессловесным; словом, восхищения его и пламени изъяснить ему никоим образом было невозможно. Она, вставши, сделала ему знак, чтобы он последовал за нею, куда немедленно он и пошёл.

Пришед в опочивальню, исполнила она произволение богов и страстную волю; потом, взявши его за руку, пошла вон из сего здания. Как только вышли они на крыльцо, то Силослав услышал по всему саду необыкновенное согласие весьма приятной музыки; неизъяснённое веселие летало по всему саду, и от великой радости казалось, что и деревья находятся в движении. Стоящие подле крыльца нимфы в брачных одеяниях запели тотчас песни, одним только богам приличные; и когда она вела его по дороге окружённого всеми небесными прелестями, тогда купидоны бросали под ноги им цветы и пускали всякие ароматы в воздух.

Пришли они к той окаменённой недавно женщине и увидели её весьма горько плачущую. Повелительница сказала ей с гордым видом:

-Я тебя прощаю, помни долг и не отваживайся на такие предприятия.

Рыдающая женщина стала тотчас в прежнем своём образе и наполнилась превеликою радостию, благодарила богов и упала пред нею на колена, извинялась в своём прегрешении, которой, однако, приказано было тотчас встать. Любовница Силославова, извинясь пред ним, оставила его с своими нимфами и пошла в неизвестную Силославу дорогу.

Потом несколько времени спустя пришёл к нему человек, весьма великолепно одетый, и казался больше быть богом, нежели человеком, который сказал Силославу повелительным и величественным голосом, чтобы он последовал за ним. Идучи, наполнялся Силослав великим страхом от невоображаемого великолепия, и чем далее он шёл, тем больше встречал его великий ужас. Глаза его не находили конца великолепию и мысли воображениям. Всё, что он ни видел, было для него ново, прелестно и ужасно; по дорогам разные истуканы разного изображения и разных металлов приводили понятие его в замешательство. Деревья, фонтаны, которых никак объяснить невозможно, остановляли его в пути, притягали к себе взор и делали мысли его неспособными к рассуждению об оных.

Потом, когда перестало быть в глазах его сплетение древесное, то открылась весьма обширная долина, она исполнена была всеми теми приятностями, какие только человек выдумать может между людьми, но природа украсила её ещё больше своими дарованиями. Сколько была пространна сия долина, толикое множество имела в себе и людей, только всякий имел своё место и подругу и ни один другому в забавах не препятствовал. Женщины украшали мужчин цветами и, украсив, любовались ими, осязали их, целовали, ласкали и, словом, показывали им все те приятности, коими наградила природа нежный пол женский. Со всякою парою присутствовал Купидон, он им всякую минуту представлял новые увеселения, умножая в сердцах их жар любовный, и старался ежеминутно привести любовь их к совершению. Тут присутствовала радость, невинные игры и приятные смехи; у всякого на лице изображено было восхищение, всякий прославлял природные дарования, и всякий охотно старался умножить страсть свою к прекрасному для него предмету и показать, что он от всего усердия жертвует ей сердцем и всею жизнию.

Посередине сей приятной долины находилась преогромная и превысокая гора, вершины которой Силослав увидать не мог, но только блистало на ней светозарное солнце. Гора эта сделана была вся из слоновой кости с превеликими уступами и внутри с преогромными жилищами; с самого верху по одной стороне ниспадал с приятным и тихим журчанием великий источник и протекал всю долину до окончания, из которого с превеликою жадностию пили все находящиеся в долине люди; но вода его столь была вкусна и приятна, что никогда они насытиться оной не могли. Всход на сию гору весьма был пространен и имел частые ступени. Проводник Силославов повёл его за руку; Силослав, идучи, находил всякую приятность, встречал разных и украшенных самою природою животных, разного рода птиц, и, словом, всё, чего только вообразить не можно.

Потом пришли они на возвышенную площадь, которая устлана была вся золотыми коврами; посередине оной стояло весьма великолепное и огромное здание; стены оного осыпаны были все дорогими и редкими каменьями; крупные жемчужные зёрна лежали узорами на оных; рубины и карбункулы доканчивали всё оное великолепие; двери сего здания находились растворёнными. Они вошли немедленно в оное. Силослав как скоро взглянул на сие невоображаемое великолепие и богатство, то не только наполнился удивлением, но и довольно ужаснулся. Всё, что есть на земле, все оные сокровища не могли бы составить и половины того, что он видел. Тут сидели и ходили, равно как и первые влюбленные люди; они были так же веселы, как и те, но только некоторое малое неудовольствие являлось на их лицах, и казалось, как будто бы чего-нибудь им недостает. Женщины не так были к ним приветливы, как к первым, и хотя ласкали их, однако чаще взглядывали на лежащие на столах сокровища. Всякая выбирала лучшее себе украшение и чаще подходила к зеркалу, нежели к любовнику. Тут мужчины больше ходили за женщинами, нежели женщины за мужчинами, хотя долг и природа повелевают женщине повиноваться мужчине.

Оставив сих, следовали они ещё выше и, быв довольное время в пути, вышли на пространную площадь, которая обнесена была кругом миртовыми и лавровыми деревьями; также вокруг стояли позлащённые жертвенники, на которых пламенники не угасали; подле всякого жертвенника стояли на коленах, преклонив голову, государи в коронах и в порфирах; посередине сего невоображаемого круга находился храм, сделанный весь из одного изумрудного камня наподобие сплетённых дерев, и был столь зелен, как самая цветущая мурава, между которыми вмещены были розовые яхонты, кои изображали живые цветы. По четырём сторонам храма стояли из чистого золота великие истуканы, они несколько нагнулись и держали на плечах голубые яхонтовые шары, на которых имели движение блестящие звёзды, и казалось, как будто бы сии истуканы были одушевлены. На верху свода, который изображён был куполами, стоял престол, из какого металла, об этом Силослав уведать не мог, но только он столь был ясен, что самое солнце не превышало его блистания; на престоле стоял Купидон из такого же металла и держал в обеих руках сердце, которое пылало необыкновенным пламенем, и летящие от оного вниз искры зажигали на жертвенниках пламенники.

Силослав с великим страхом вступил в сей храм и не нашёл в нём ничего земного, но одна небесная красота тут обитала. Посередине храма весьма на возвышенном престоле, покрытом багряницею, и выше того, как будто бы на прозрачном и белом облаке, сидела нагая богиня Лада в одном только таинственном поясе, который сплетён был с преудивительным мастерством; на нём видны были самые пленяющие прелести, приятности, любовь, желания, веселия, тайные переговоры, неповинные обманы, приманчивые улыбки и прелестные забавы, пленяющие дух и мысли самого разумного человека. Вид её столь был величествен, что Силослав как скоро взглянул на неё, то упал на колена. Не недоставало в том прекрасном её образе ни роз, ни лилий, ни смешанных любезнейших вещей, ни потаённой красоты, пленяющей глаза, ниже приятности, превосходящей и самую красоту, и всего он преисполнен был. Радость являлась у неё на глазах, а на щеках смех, и хотя прелести её оттого не умножались, однако приятнее становились. На каждой ступени пред престолом сидели грации в белом платье, и бог любви ДидДид, сын Лады, бог славенский веселия и любви. Он то же, что Купидон. играл посередине их невинными забавами.

Богиня, взглянув весьма снисходительно на Силослава, говорила ему так:

-Познай, Силослав, ту, которая по произволению богов и по своей воле совокупилась с тобою в моём обитании; для чего это сделано, теперь я ещё тебе не открою, и кто от тебя произойдёт, и то будет сокрыто до времени. Снисхождение моё приносит тебе великую славу, и ты должен теперь считать себя счастливее всех смертных; оно же не принесёт огорчения и любовнице твоей Прелепе, но величайшую славу. Лада, сияющая завсегда бессмертною красотою и небесною славою, сделалась ей совместницей; это ей не досаду, а великое увеселение приключить должно, ибо она владеет тем, что и сами бессмертные иметь бы хотели.

Силослав с великим подобострастием поклонился ей до земли, благодарил за её снисхождение и просил всемощного её покровительства. Что богиня обещала ему с охотою и потом, указав на проводника, сказала Силославу:

-Этот человек откроет тебе всё с тобою здесь случившееся; поди и больше ни в чём не сомневайся!

Силослав, конечно б, не похотел оставить сих прелестей или бы с великим принуждением то сделал, но пленившая его сердце Прелепа по соизволению богини вселилась опять в его память по временном отсутствии.

Потом вышли они на окружающую храм площадь. Свида (так назывался проводник) снял смертную завесу с глаз Силославовых, положил на них бессмертие и показал ему с превысокой той горы землю, на которую взглянув Силослав ужаснулся, ибо всё, что ни было на оной, было ему откровенно. Но первое увидел он своих родителей, печалящихся о нём, весь город и всё своё владение, потом окаменённое царство, государя и своего наперсника, и, словом, всё, что только он хотел видеть, выключая одну только Прелепу. Он просил Свида, чтоб он показал ему тот для него прекрасный образ, однако на то не получил никакого ответа.

Потом сошли они с той превысокой горы в долину на другую сторону. Свида, идучи долиною, начал говорить Силославу таким образом:

-Великий Чернобог, яко мститель всем за злость, изготовил твою кончину в то время, когда ты убил Полкана; он хотел мстить ему самым мучительным образом в жизни его, но ты предварил его определение и за то должен был низвергнуться во ад. Он растворил под тобою пропасть, которая пожрала тебя, и ты упал в страшную адскую долину; но богиня Лада соизволением великого Перуна искупила тебя из оной; я тебя вывел и привёл в её обитание. Нимфа её хотела обманом тебя прельстить и за то обращена была в камень. Теперь должен я показать тебе то место, которое назначено было тебе от Чернобога, и рассказать тебе превращение Полканово.

В скором времени вышли они из прекрасной долины и пришли в такое место, где обитали страх и ужас.

Это была престрашная долина: земля её покрыта была вечным льдом, а деревья инеем, и которую солнце никогда не озаряло плодотворными своими лучами, и на которую небо всегда смотрит свирепыми глазами. Положение своё имела она между двумя превысокими горами; земля сей долины производит одни только ядовитые зелия, и зима бывает там чрез все времена года, так что холодный воздух часто захватывал у Силослава дыхание и мороз проходил сквозь его одеяния. Вдали видны были мрачные поля, на которых земля вся изрыта была возвышенными поверхностями могил наподобие ужасного кладбища, между которыми шаталися усопшие тени; иные казалися встающими из гробов, а другие укрывающимися. Густой и замёрзлый воздух делал мертвецов ещё бледнее, нежели они в самой вещи суть. Из могил выходили ключи и, соединясь вместе, делали из себя кровавую и великую реку, по которой плыли усопшие тела, старые человеческие кости и раздробленные головы. Река сия упадала в пространную пещеру, которая весьма далеко вдалась в гору; отверстие её обросло сухим тростником и голыми ветвями; вместо тихого журчания слышны были там печальные воздыхания и стон.

Свида повёл Силослава в ужасную пещеру, которая при подошве другой горы находилась. Как только они в неё вошли, то превеличайший ужас объял Силослава и он не хотел далее следовать. Пещера сия была весьма пространна, наподобие какого-нибудь страшного храма; стены её увешаны были чеёными и разодранными сукнами, на которых висели пробитые стрелами щиты, изломанные оружия, повреждённые шлемы и кольчуги, которые все покрыты были запёкшеюся кровию; освещена она была смоляными факелами, от которых копоти и дыма умножался пуще в оной мрак; посередине и во всех местах стояли раскрытые гробы, подле которых лежали и крышки; в них находились тела тех государей и полководцев, которые проливали в жизни своей всякий день неповинную кровь. Чудовище стерегло двери сего мрачного жилища, у которого истекала изо рта запёкшаяся кусками кровь, из раздавленных глаз беспрестанно капали слёзы, зубами повсеминутно скрежетало, с языка истекал у него смертоносный яд, платье на нём всё было в крови, и около головы шипело премножество змей.

-Вот тут преддверие ада,- говорил Свида Силославу,- и это ещё одно только его начало; по произволению богини должен я тебе показать его весть. Чрез сию пещеру невозможно тебе пройти, имев в себе бессмертие, итак, пойдём на гору, с которой ты будешь смотреть в сие ужасное обитание теней.

Потом вывел он его на поверхность горы и показал с оной все адские мучения.

Силослав как скоро взглянул в ту наполненную всякими мучениями бездну, то как ни храбр был, однако пришёл от того в превеликий ужас. Как скоро обратил он глаза за гору, то открылось ему сие ужасное видение. Небо, земля и воздух столь были мрачны, как самая тёмная и пасмурная ночь; под низкими небесами ходили превеликие тучи, которые имели цвет наподобие зарева; на оных сидели огненные дьяволы разного и невоображаемого вида; по земле извивалась огненная река, в которой плавали мучающиеся люди; в неё впадала другая кровавая река, и от соединения их происходил великий шум; стенание людей и движение непорядочных стихий производили несносный слух ушам. За сими реками находилась весьма обширная пропасть, которая выбрасывала из себя премножество огня и который досягал до самых облаков. В сём огне вылетали на воздух люди, кои падали в огненную реку, которая влекла их опять в ту пещеру. Всякую минуту превеличайший и седой бес привозил к устью по кровавой реке по полной лодке беззаконников и выпрокидывал их в огненную реку; со всех сторон сгоняли бесы людей в огненную ту пропасть, и кипели люди, огонь и реки наподобие обуреваемого океана. Впрочем, ни огонь не мог нагреть воздуха, ни мороз преодолеть огня, а всякое находилось в великой силе. На открытых там полях, где стояли под вечным инеем деревья и где были страшные кладбища, обитала ужасная стужа, и люди некоторые бегали из огня в оную, но сносить её ни одной минуты не могли и так возвращались опять в неугасимое пламя.

Свида говорил Силославу:

-Вот как жестоко наказуются злые люди; пойдём, я тебе покажу докончание сего ужасного видения.

Потом повёл он его на другую гору, пришед в средину, ввёл он его в самое ветхое и огромное здание, которое от давнишних веков сделалось всё наподобие земляной и чёрной пещеры. Тут находилися все выдуманные на земле тиранами мучения и висели по стенам анатомические орудия.

Далее в последующей комнате, когда они вошли, то увидели человека, сидящего на камне и прикованного к двум столбам, стоящим подле оного, на которого сверху упадала растопленная и огненная смола. Он стенал и рвался столь отчаянно, что Силослав, смотря на него, прослезился.

Свида, увидя сожаление Силославово, говорил ему:

-Это тот, которого ты поразил пред городом Русом.

-Это Полкан!- вскричал Силослав с превеликим удивлением.

-Да, это он,- отвечал ему проводник, имевший уже на себе опять образ человека.- Я вижу,- продолжал он,- что мучение его тебя трогает, но переменить воли богов невозможно, ибо он достоин сего. Итак, выйдем вон, я тебя уведомлю о его судьбине.

Итак, вышедши в первое место, начал рассказывать Свида Силославу таким образом.

-Полкан, прежде называемый Аскалон, сын Азата, князя города Руса, брат Зинаидин, по возрасте своём влюбился в родную сестру свою и возжелал непременно иметь её своею супругою, несмотря на благопристойность, на закон, ни на самую природу. Предложил он некогда отцу своему о такой чрезвычайности; но Азат в первый раз лишил его всей надежды, так, как долженствовало разумному и строгому отцу. Аскалон, пришед от сего в превеликое отчаяние, позволил умножиться в сердце своём безрассудной оной страсти, которая наконец сделала его злым и ненавистным к своему родителю. Он предприял лишить его живота и тем получить его царство и желаемую невесту, чего ради открыл он сие Горгону, первому министру, злому и ненасытному человеку, который давно уже предприял похитить руский престол.

Горгон, видя к тому удобный случай, не упустил, чтоб не подать Аскалону совета, ибо он ведал: когда Аскалон умертвит своего отца, то народ не оставит его без отмщения и лишит наследного престола; а ближе к оному не было, как Горгон. Он предложил ему, чтоб вызвать Азата на охоту и быть с ним только им двоим и там без свидетелей лишить его жизни.

По предложении Азат на сие согласился, однако взял с собою одного из вернейших придворных, который никогда и нигде от него не отставал.

Ехавши до места охоты, заехали они в священную рощу, которая посвящена была великому Чернобогу, и тут на несколько времени остановились. Прекрасные места сей божественной рощи понудили Азата с своим наперсником пойти для рассмотрения оных, а Аскалон с Горгоном пошли в другую дорогу для учреждения своего предприятия.

Азат с своим наперсником, рассматривая прекрасные места, увидел на одном пригорке нагого юношу в венце, который сделан был из листьев платанового дерева. Он высекал поспешно из превеличайшего камня чашу, которая была почти уже совсем отделана.

Азат, подошедши к нему, весьма тому удивился и спросил юношу, на что такая преогромная чаша годится и кому он делает.

Юноша, обернувшись к нему, отвечал так:

-Я делаю её гражданам руским, а годится она к тому, чтоб собирать в оную со всего города и его окрестностей кровь и слёзы. Азат, их князь, убит будет от родного своего сына Аскалона. Произойдут от того великие замешательства, слёзы и кровопролития; а поспешаю я для того, что это сего дня исполниться должно.

Азат, как скоро сие услышал, то ноги его подогнулись, сердце окаменело и не мог больше сказать ни одного слова. Юноша тот исчез, а наперсник привёз его бесчувственного во дворец.

Продолжение повести об Аскалоне

Аскалон и Горгон идучи располагали своё предприятие. Сердца, наполненные злостью, никакой прекрасный предмет тронуть не может, чего ради не рассматривали они украшения природные.

Потом увидели вдали прекрасную девушку, которая спала подле весьма тихо журчащего источника на мягкой и зелёной траве; не красота её, а единственно одно любопытство повело к ней сих двух злобных человеков. Они уже были очень близко подле неё, как увидели с великим стремлением бежащего к ней престрашного вепря, который в великой ярости хотел растерзать её на части. Аскалон и Горгон, вооружась, пресекли его стремление и положили тут мёртвого.

Аскалон, когда распорол ему саблею чрево, то кабан испустил преужасный рёв и разбудил спящую подле ручья девицу. Она, открыв глаза, благодарила Аскалона за его избавление и обещала ему служить всем тем, чем только она может.

-Конечно бы ты, сударыня, умерла,- говорил ей Аскалон, вкладывая свой меч,- ежели бы мы не ускорили нашей помощию.

-Я за это обязана вам служить,- ответствовала девушка,- хотя в этот день и не предписано мне умереть, так, как и Азату, твоему отцу; не всё по неистовому нашему желанию исполняется; и хотя я избавлена руками убийцы, однако должно, чтобы ты получил от меня награждение; прими его, вот что я тебе даю.

Потом подняла она руку и опустила её на правое плечо к Аскалону и сама исчезла. Правая его рука отнялась и не мог уже он ею больше действовать; мысли его затмились, и превеликое забвение лишило его употребления разума. Сколько злость ни владела его сердцем, однако превеличайший страх и раскаяние о богопротивном умышлении не дали ей больше в оном места; он стоял, долго смотря на Горгона, и не мог выговорить ни одного слова. Горгон смутился и сам не меньше его, и для того с час не могли они оба выйти из сего изумления.

Наконец когда Аскалон пришёл сам в себя, то и раскаялся в своём намерении; но Горгон подкреплял его как возможно.

-Ты, который так твёрдо предприял воцариться на твоём престоле и низложить недостойного теперь нами обладателя, веришь предсказанию обойдённой разумом твари; представь себе все те сладости, которые ты, получа престол, вкусить можешь; ты не должен будешь тогда повиноваться никакому закону, но будешь давать людям оный сам. Знаешь, что престол есть часть божества, и так безрассудно от подобных себе верить предсказаниям.

Словом, Горгон отогнал совсем раскаяние от Аскалона и наполнил его ещё пущею злобою. Они следовали немедленно в город, не нашед тогда государя, который уже освободился от великого мучения, и призвав к себе своего сына, желал узнать его о себе мысли; однако Аскалон умел скрыть своё намерение по научению Горгонову.

Хотя Азат и не сыскал в его словах никакого подозрения, однако не верил уже ему больше так, как родному своему сыну, и определил к нему надзирателя- человека строгого и набожного, живущего всегда под законом непременной добродетели.

Сей приставленный надзиратель весьма был верен своему государю; увидя в Аскалоне испорченный любовию нрав, желал непременно исправить его, чего ради, несмотря на придворное обыкновение, просил он государя, чтобы Азат запретил иметь обхождение Аскалону с Горгоном, что было и приказано. Всё шло к тому, чтобы наполнить большею злобою сердца двух этих злых человек. Горгон, почитая себя чрез это обиженным, захотел отомстить надзирателю. Злобное его сердце не позволяло ему ни одной минуты быть в покое, и он везде искал случая умертвить его.

Некогда государь поехал в ЗничевЗнич- священный неугасимый огонь. Во многих славенских городах построены были ему храмы. Жертвовали ему частию из полученных от неприятеля добычей и пленными християнами, в тяжких болезнях имели к нему прибежище. Корыстолюбивые жрецы обманывали народ, сказывая ответы болящим, о которых уверяли, что получили их чрез вдохновение сего бога. храм для принесения жертвы, который стоял по другую сторону Ильменя на горе; и как только он из города выехал, то Горгон послал к надзирателю, именем Азата, чтобы и он ехал в тот же храм. Тотчас севши на лошадь, с малою свитою поехал он за государем; и как только выехал из города, то напал на него Горгон, который уже на этом месте его дожидался, рассёк начетверо саблею и всех, кто с ним ни был, умертвив, разбросал тела их по дороге.

Государь, возвращаясь из храма, наехал на сие ужасное и плачевное позорище. Убитых могли тотчас узнать, но убийца их был неведом; однако как бы ни старался утаить Горгон сие дело, но правильное подозрение пало на него. Азат с сих пор начал стараться обличить Горгона.

Горгон, предузнав свою погибель, предприял убежать из своего отечества и приехал в город Рос, который стоял на берегу Двины-реки. Роский государь тогда имел великое несогласие с руским, и для того принял Горгона с великою радостию, и, узнав его ненависть к своему государю, дал ему у себя первое место.

Горгон предложил тотчас Великосану (так назывался роский государь), чтоб собрать войско и идти против Азата войною. Аскалон имел с Горгоном тайные переписки и обещал отдать престол Великосану, только чтобы ему получить Зинаиду себе в жену.

Но Горгон думал не так; он предприял победить Азата, и после умертвить тайным образом Великосана и Аскалона, и овладеть самому двумя престолами. Намерение его шло сперва весьма скрытно, и никто не мог проникнуть его предприятия.

В один месяц всё было изготовлено, и войско выступило в поход. Находясь не малое время в пути, пришли наконец под город Рус, обставили его со всех сторон воинством, заняли проход и по озеру для потребных предосторожностей.

Азат как скоро услышал сию нечаянную весть, то пришёл в превеликое замешательство, приказал, как возможно, готовиться своему воинству и хотел сделать сражение, вышедши из города. Он очень долго колебался в своём рассудке и не хотел поручить воинства своему сыну. Собирал частые советы, в которых все были его мнения и подтверждали ему, чтобы он не поручал своей жизни сыну, от которого уже и так много опытов неверности его видели, и лучше бы сам воевал с Великосаном; однако такой опасный случай не мог установить Азатовой мысли.

Между тем, как происходило установление в обоих ополчениях, в Великосановом воинстве пойман был переносчик тайностей, у которого нашли под шлемом письмо; оно было следующего содержания:

"Горгон Аскалону здравия желает.

Теперь пришло время к совершению намерения; Азат в твоих руках, а Великосан у меня. Старайся, как возможно, чтобы войска наши сразились, а я уже изготовил как Азату, твоему отцу, так и Великосану погибель, которой они во время сражения не минуют; притом поздравляю тебя государем руским и с присовокуплением престола роского".

Великосан как скоро прочитал сие письмо, так и приказал привести пред себя Горгона, которой, пришед, во всём признался и весьма жалел, что не исполнилось его предприятие, и вместо устрашения говорил он Великосану так:

-Ты счастлив и должен благодарить несчастливой моей судьбине; она тебя спасла от моих рук; я хотел насытиться твоею кровию, но жестокий рок превращает моё желание и приносит меня недостойному тебе на жертву. Терзай меня и вынь скорее мою душу; я не могу видеть тебя без нестерпимого движения сердца.

Такая наполненная злобою Горгонова речь привела Великосаиа в превеликую ярость, и он желал скорее предать смерти толь гнусное чудовище людям. Он спрашивал его о единомышленниках, на что Горгон говорил так:

-Я скажу тебе об оных не прежде, пока последнее дыхание останется во мне; я дам тебе ящичек, в котором лежат собственные их подписания, только ты открой его сам; и не верь никому, потому что есть тут некто из твоих любимцев, и так весьма будет нетрудно скрасть свои подписания.

Потом вывели Горгона на один пригорок и привязали к столбу. Тут Горгон объявил, где находился тот ящик, и государь приказал его принести к себе под крепким караулом, чтоб никто не осмелился прежде его открыть.

После, когда расстреляли Горгона, государь приказал собраться в свой шатёр знатным и первенствующим боярам, чтоб обличить преступников при сём собрании. Когда они все собрались, то Великосан говорил следующее:

-Я, ещё не открывая вверенного мне Горгоном обличения, не вижу из вас никого изменника и для того люблю ещё и теперь всех вас так, как любил я и прежде. Желаю, чтоб боги были для меня милостивы и возвратили бы мне всех вас верными рабами, как были вы до сего времени. Я ужасаюсь, когда вздумаю, что должен буду кого-нибудь почесть из вас законопреступником.

При сем слове открыл он Горгонов ящик; и как с великим поспешением дёрнул с него крышку, то в самое это время выскочила из ящика превеликая сделанная змея и острым жалом поразила в самую грудь Великосана, и он едва только успел выговорить: "Простите, друзья мои!"- и скончался.

Всё собрание пришло в превеликий ужас; всякий, возгласив отчаянно, стоял окаменённым; после бросились помогать государю, но уже помощь их была напрасна. Члены его оледенели, и потухла их живость; поднялся великий в воинстве его вопль. Хотя начальники и старались скрыть смерть своего государя, однако всё воинство в одну минуту узнало.

Наследний государь, сын Великосанов Ардалион, приняв скороспешно престол и область, вышел усмирить народ; он, как возможно великодушному государю, старался ободрять их, но будучи чувствителен о смерти отцовой, уговаривая их, сам прослезился, от него всё воинство пришло в пущее отчаяние, и сие сетование во всём Ардалионовом ополчении не прежде начало уменьшаться, как дней чрез пять или ещё больше.

На той змее, которая поразила храброго Великосана, от головы и до конца написаны были сии слова:

"Горгон и мёртвый столь же страшен своим неприятелям, сколь и живой".

Ардалион приказал Горгоново тело волочить по всему стану со всяким позором и ругательством, и всякий воин укрощал свою над оным ярость и неудовольствие; однако уныние и болезнь ещё во всяком оставались: столько-то глубоко впечатлены было в оных снисхождение Великосаново и его к подданным своим милость.

Великое сокрушение, отчаяние и смятение воинства были причиною тому, что Ардалион вознамерился было отступить от города и возвратиться в своё отечество; но начальники и старшины советовали ему вступить в сражение, чтобы при первом случае как воинство, так и народ в области не подумали, что Ардалион малодушен.

-Это правда,- говорили они,- что обстоятельства наши принуждают нас окончить воинские дела, но храбрость и слава нашего имени требуют того, чтоб и в несчастии быть столько же великодушным и отважным, как в самом благополучии.

Ардалион вознамерился по совету их вступить в войну и не отходить от города; чего ради предприял он ободрять своё войско и наполнять его сколько возможно великодушием. Хотя сердце его и терзалось отцовою смертию, однако всегда показывался воинам, как будто бы он хочет возобновить умершего Великосана славу. Охота его к тому умножалась, но сердечное чувствование приводило его в трепет; он боялся вступить в сражение, чтоб болезнь о его родителе не привела в то время его в отчаяние и чтобы не потерял он от того всего своего воинства.

Рассуждая о сём очень долго, наконец приказал готовиться к сражению. Войско его в одну минуту всё пришло в готовность и стояло в порядке.

Тотчас жрецы начали приносить жертву и просить богов с тёплым и усердным молением о милостивом их снисхождении. Знаменование сей жертвы весьма было счастливое, и всё воинство от того наполнилось великою надеждою и храбростию. Происхождение её было такое. Дым восходил от жертвы весьма выше обыкновенного, и казалось, что конец его уже был за атмосферою, как вдруг великий огонь покрыл всё над ними небо, и явился среди пламени престол, который поддерживали четыре крылатые льва; по сторонам престола на облаках стояли весьма великого роста два стража с пламенными оружиями; и когда исчез в воздухе огонь, то явилась радуга, которая окружила весь престол и была перевита редкими и прелестными цветами; на престоле лежала подушка, а на оной шлем и перевитой лавром меч.

Увидев сие, воинство Ардалионово возопило весёлым голосом и тотчас приступило к городу. Азат с своей стороны давно уже был готов; стены наполнились воинами, и началось сражение. Из Ардалионова воинства поднялась на воздух из стрел туча, также и из города.

Сражение было весьма кровопролитное, и сила Ардалионова начала ослабевать; тотчас растворили ворота, и в проломанные стены вышло великое множество русов. Тут ещё началась брань кровопролитнее первой. Азат, как разъярённый лев в великом стаде бессильных агнцев, убивал всех тех, коих ни встречал; покрылось поле росами, а остальные искали только своего спасения.

Ардалион, видя свою погибель, старался ободрить своих воинов, но они, наполнившись страхом, не могли действовать своим оружием. Сеча сия продолжалась почти до захождения солнца, и росы прогнаны были весьма далеко.

Вдруг неведомо какой ободряющий дух искоренил в сердцах их страх, наполнил великим иройством и жадностию к бою; стекаются со всех сторон, принимают порядок, кричат в восхищении: "Победа!"- наступают грудью, удерживают стремление русов; начинается бой несказанно жесточее прежних.

Русы видят издалека поспешающего к ополчению ироя; вид его и храбрость производят в них ужас. Он уже среди ополчения; мешается среди Азатова воинства и так, как жадная смерть, поедает людей и делает за собою широкие улицы; рубит без милосердия и так, как молния, в одно мгновение ока поражает тысячи.

Приходит на всех страх, бегут от меча его, рассеявшись, народы тонут в реках и болотах, предускоряя друг друга, сами себя давят, кричат отчаянно и ждут единой только смерти.

Азат повелевает призвать на помощь своего сына. Сей поспешает уже к воинству, ободряет оное и примером своей храбрости приводит его в прежнее мужество. Тут сделалась сомнительная победа, и счастие начало противиться обоим воинствам. Смерть равно присутствует как у Азата, так и у Ардалиона. Воины чем больше поражают, тем больше желают проливать крови.

Правое крыло уступило Азатовой силе, где присутствовал он сам и сын его Аскалон, у которого с первого розмаху левою рукою освободилась от недействия и правая. Тут увидели в нём росы храброго ироя; как бурный ветер частый лес, так он ломил Ардалионово воинство, погнал и не давал их времени возвращаться. Конь его тонул в крови противной, и казалось, как будто бы плавал по самое чрево. Бегут от руки его росы, но смерть их догоняет; сие чудовище алчно их похищает.

Солнце уже потонуло в бездне вод; мрачная ночь и превеликий туман покрыли небо. Азат не переставал гнать бегущих с сыном своим Аскалоном; и когда отделились они совсем от своего воинства, тогда неистовый Аскалон обратил ярость свою на своего отца и стремился жадно отнять живот его саблею.

Азат, видя свою погибель, и не имея времени выговорить слова, отдался бегу и тем хотел спасти свой живот. Первый, как незлобивый агнец, поручает жизнь своему коню и, в великом будучи страхе, уже его не поощряет к бегу; а второй, как алчный и разъярённый лев, отворяет свою пасть и хочет его поглотить. Уже заносит руку, уже опускает саблю,- но конь его спотыкнулся, и он стремительно упал на землю.

Он вскакивает поспешно- и не обретает ни отца, ни коня своего, ни меча. Всё в одну минуту пропало, и он видит себя на берегу небольшого острова; вместо своих воинов и противных- чёрные и свирепые валы, вместо прекрасного поля- страшную и волнующуюся пучину; он бежит к берегу, но бег его оканчивается глубоким морем. Страх его объемлет, и он в робости не знает, чему приписать внезапный сей случай; в отчаянии ударяется об один стоящий при береге дуб, который истомлённый произносит голос:

-О-ох!..

Похождение Алима и Асклиады

Аскалон, как скоро услышал сие стенание, то тотчас отскочил от дерева; члены его оцепенели, и сделался он неподвижен; чудное сие приключение привело его ещё в больший беспорядок. Наконец, перемогая себя и собрав почти уже потерянные силы, спрашивал:

-Кто произнёс сие стенание?

-Я,- отвечал дуб истомлённым и означающим последнее издыхание голосом,- пренесчастливое создание из всего смертного рода. Успокойся, незнакомый чужестранец, и не удивляйся столь много такому чудному превращению, что видишь перед собою словесное дерево. Свирепое несчастие,- продолжал он,- ежели растворит на кого алчные свои челюсти и начнёт пожирать его благополучие и спокойствие, то не только в дерево, но и в презренную всеми какую-нибудь вещь превратить его может. Сия несносная кара заключает в себе обладателя многими народами, именем счастливого государя, но бытием стенящего пленника,- человека, произведённого на свет вкусить все великие благополучия, но немилосердым роком сверженного на дно бед и отчаяния. Вся жизнь моя есть собрание мучений, или тот страшный час, которой отверзает нам двери гроба. Я всякую минуту умираю, но немилосердая и забывшая меня судьба не лишает последнего издыхания.

Аскалон если бы не чувствовал сам в сие время великого несчастия, то, конечно бы, не мог иметь никакого о нём сожаления, ибо сердцам, наполненным злостию и ненавистию, несвойственно ни малейшее соболезнование: но настоящая и собственная беда довольно имеет силы, чтоб умягчить варварскую и зверскую свирепость. Тронувшись несколько теми отчаянными и достойными сожаления словами, просил он превращённого государя, чтоб рассказал ему свои приключения,-не для того, чтоб прийти об нём в сожаление, но единственно для сведения всей великой силы несчастия.

-Я сие охотно исполню,- отвечал несчастливый владетель,- ибо, находяся здесь целый год во образе дерева, в первый раз вижу пред собою человека и для того с превеликим удовольствием изъясню тебе все мои несчастия.

Я называюся Алим, владетель двух великих островов- Млакона и Ния, лежащих в сём Варяжском море. Происхождения моего ни я сам, ни подданные мои не знают, ибо, как сказывают, после великой бури нашли меня в объятиях мёртвой женщины, выкинутого с нею на берег; я был тогда ещё младенец, и какого роду, того узнать никоим образом им было невозможно; женщина же по платью казалась азиатка. Знатные господа тех островов приняли о воспитании моём великое попечение и содержали меня весьма великолепно, ибо по проречению богов долженствовал тот быть у них царём, которого они найдут выкинутого к ним на берег,- потому что княжеское мужеское поколение прервалось смертию владевшего пред сим государя, который скончался, не имев мужеского пола детей.

Когда же стал я понимать, то определили ко мне учителей- весьма разумных и совершенных людей, которые вкореняли в меня почтение к Богу, любовь к добродетели и снисхождение к народу; учили правам гражданским, восстановлению благополучия общества, военным упражнениям и, словом, всему тому, что принадлежит до государя, из чего не трудно мне было понимать, что я назначен ими к сей высокой степени.

Пришедши в совершенный возраст, увидел я от них великое к себе почтение и для того старался содержать себя всегда в границах благородного поведения: оказывал всякому, что и я его почитаю больше, нежели он меня, к чему и природное человеколюбие меня привлекало, приносил за всё мою им искреннюю благодарность и старался предупреждать всякого учтивости. К неописанному моему счастию, судьба просветила столько мой разум, что я осмеливался давать наставления в гражданских поведениях и в том, что касалось до всего общества; и, к большему для меня благополучию, советы мои и наставления всегда имели благополучием увенчанное окончание. Народ всех степеней почувствовал ко мне великое усердие и любовь; все единодушно желали мне первого в свете счастия, и не было у них ничего такого, чего бы они мне вверить не хотели. Все дела, суды и предприятия без моего ведома не производилися в действо, и что я определял, то почитали за свято: ибо, по природной моей добродетели, пристрастия во мне никогда не бывало.

Наконец все охотно вознамерились возвести меня на престол, исполнить волю богов, вручить своё благополучие в собственное моё произволение и покориться власти моей без всякого о том сомнения.

Итак, в учреждённый на то день собрались все жители столичного города на назначенное им место, куда ожидали моего прибытия в превеликой тишине и благочинии. Как скоро появился я в собрание, то определённый провозглашатель именем всего народа вручил мне царскую власть, и после в Световидовом храме великий первосвященник и всё духовенство возложили на меня венец и сделали самодержавным.

Сия высокая степень, отверзшая дверь к роскоши и тщеславию, не сделала никакой перемены в умеренных моих желаниях. Вкоренилось в сердце моё столь сильная благодарность к возведшему на престол меня народу, что я каждого гражданина от искреннего моего сердца почитал моим отцом, которому я был обязан рождением, воспитанием и благополучием; и мне кажется, что сия добродетель предосуждена быть от всех не может. Всякую минуту неусыпно старался предупреждать все те надобности, которые требовались от государя; прилежал больше всего искоренить из подданных моих бедность, как такое чудовище, которое погибель и злоключение во многих произвести может. Того ради, чтоб не прервалось их благоденствие, определил я дни, в кои долженствовали беспомощные и бедные люди приходить ко мне самому и объяснять их надобности; и так между сими людьми находил я часто людей достойных и надобных гражданству, которых завистливые и сильные богачи утесняли; мне ж собственное моё благополучие не столько было нужно, сколько благополучие моих подданных. Я награждал их по достоинствам и возводил на приличные им степени и тем старался пресечь насилие богатых. И так сей миролюбивый народ столько мне сделался усерден, что никакое других обнадёживание, ниже просьбы и ласкательства, ежели бы оные от кого случились, не удобны были отвратить их от моего покровительства и принудить восстать против меня и против совести.

Всякое человеческое благополучие не что иное, как мечта и привидение; иметь его- удовольствия много, но потерять прискорбно. Я бы до конца препроводил жизнь мою весьма счастливо, и никакое бы злополучие похитить не могло моего удовольствия, но судьба не по желаниям нашим располагает наши участи.

В самое то время, как природа просветила мой разум, вселилась в сердце моё любовь и начала господствовать над моими рассуждениями: всё моё понятие и все чувства питалися сладкими воображениями, и чем больше помышлял я о сей страсти, тем бол


Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 353 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа