Главная » Книги

Чулков Михаил Дмитриевич - Пересмешник, или Славенские сказки, Страница 4

Чулков Михаил Дмитриевич - Пересмешник, или Славенские сказки


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

оему желанию сделалось. Ну! теперь уже довольно мы говорили о прошедшей нашей жизни, станем помышлять о будущем.

И так рассуждали мы о наступающей нашей жизни прилично страстным любовникам, располагали её по нашему желанию, или, лучше, играли весёлыми воображениями, и, наконец, расстались.

Неон и государь как возможно спешили, чтоб сочетать нас браком и для того всякий день были с нами вместе и делали приуготовление; наконец настал тот день, и мы пошли в храмСлавенский идолопоклонный закон позволял им входить в чужие храмы и приносить всякую жертву, лишь бы тот кумир имел приличную жертве должность. с великою и торжественною церемониею. Свадьба наша не меньше была царской. Сколько радовался государь, но вдвое ещё его подданные, ибо имел я счастие, получа великое достоинство, понравиться народу.

Когда окончились брачные обряды, то первосвященник Венерин в присутствии всего народа прорёк мне соизволение богов, что в день моего брака зачнётся у меня сын. Услышав сие, упал я на землю пред богинею, благодарил её и просил от сокрушённого сердца, чтоб после такого великого моего благополучия не претерпеть бы мне какой беды. Сердце моё мне предвещало, однако радость затмевала его предвещание.

По окончании всего в брачных одеждах и в венках повели нас в царские покои, где всё торжество совершалось. Оно продолжалось не менее как целый месяц, в которое время не только что двор праздновал, но и весь город находился в неописанном увеселении; а в каком я был восторге, то и в самое время изъяснить бы мне его было невозможно. Все мои несчастия кончились в одну минуту; я их позабыл и исполнился всем тем, что можно вообразить изрядного. Филомена, божественное мне имя, я теперь без сердечного движения вспомнить его не могу, приветствиями и ласканиями, сродными нежному женскому полу, умножала беспредельную мою к себе любовь. Столь благополучие моё было велико, что когда размышлял я о нём один, то казалось оно мне страшным, и после уже узнал действительно, что кто чрезвычайно благополучен, тот скоро потом бывает и чрезвычайно несчастлив.

Время текло очень скоро, и я почти совсем не видал, как кончилось бремя Филомены. Родился мне сын, который был плодом беспримерной нашей любви, божеского снисхождения и началом моего несчастия.- При сём слове Славурон вздохнул с великою прискорбностию и со слезами начал продолжать свои приключения:- Филомена любила его чрезвычайно и для того не хотела отдать в руки нянькам и предприяла воздоить своею грудью, никогда не спускала его с рук и клала с собой на одной постеле.

Может быть, определено было судьбою, чтоб начиналося моё несчастие. Некогда поутру, когда она проснулась, то не нашла подле себя своего сына, и после, как уведомилась ото всех домашних, что они не ведают о нём, тогда начала она неутешно рваться. Вопль её услышал я в моих покоях, который тотчас встревожил душу мою и сердце; я с нетерпеливостию поспешил к ней и, как обо всём уведомился, то пришёл в несказанное отчаяние, необыкновенный и нечаянный такой случай встревожил мою природу.

Скоро узнал об этом государь и весь двор; жена моя должна была подвергнуться духовному суду за то, что успала младенца. Жрецы определили ей три ночи в Плутоновом храме, чтобы тем умилостивить богов и получить прощение себе, а младенцу избавление от муки.

Довольное время в ожидании сего исполненияВ то время было узаконение у греков, что женщина после бремени не прежде очищалась, как через три года, и не входила прежде в храм. позволило родиться ещё у меня дочери наместо потерянного сына. Рождение её несколько уменьшило моей печали, однако смущение меня не оставляло; пробыть Филомене одной целые три ночи в ужасном Плутоновом храме, казалось мне, для женщины было невозможно.

Наконец пришло то время и настал назначенный день; должен я был стараться наполнить её бесстрашием; итак, целый день не выходил из её покоя и укреплял сколько мне возможно было. Уже приближился и вечер; первосвященник и два жреца посетили мой дом и повели Филомену в храм Плутонов; учредя над нею все обряды, велели мне выйти вон и сами вышли, заперли двери, у которых поставлена была от меня стража; всю ночь находился я в великом беспокойствии; домашняя жертва у меня не угасала, я просил охранителей домов и нашего здравия, чтоб не приключилось чего-нибудь страшного с Филоменою. Насилу мог я дождаться утра, и когда её увидел несмущённою, то несказанно обрадовался. Я желал нетерпеливо знать, не случилось ли ей какого-нибудь воображения. Она мне начала сказывать так:

-Вчера, когда настало время идти мне в храм, то я, забыв все твои наставления, очень много опасалась. Первосвященник поставил меня пред завешенною каплицею и окружил на полу мелом, потом, прочитав принадлежащие к тому молитвы, оставил меня, и вышли вы все вон. Напал на меня превеликий ужас, и я думала, что невозможно мне будет перенести его чрез целую ночь. Мне казалось, что весь храм в движении и всё старается меня устрашить, однако мало-помалу ужас мой начал уменьшаться, но в самую полночь пришёл он на высшую степень. Завесы каплицы тотчас поднялися к верху, и я увидела стоящего подле Плутона другого бога, которого имени я не знаю. Он был в долгом белом платье, смешанном с розовым, на голове его был венок из разных и редких цветов; он приметил, что я испужалась, и для того говорил мне нежным и тихим голосом:

-Прекрасная из всех смертных Филомена! Красота твоя принудила меня, оставив величество и неописанное небесное великолепие, сойти на землю и пребыть несколько в сей бедной моей каплице единственно только для насыщения моего взора несказанными твоими прелестями; ты видишь пред собою Плутона, присутствующего на небеси и во аде бога. Я тот, которому ты должна отвечать за твоего сына; он был в моём владении, но с тех пор, когда обратил я глаза мои на прекрасный твой образ, то отослан он в Зевесово владение в поля Елисейские; ты не должна просить о прощении такого бога, который сам просит тебя о твоём снисхождении. Со всею моею славою почту я себя несчастным, когда не буду иметь участия в твоём сердце.

Потом приближился ко мне и говорил всё то, что может страстный и разумный любовник, ласкал меня и целовал мои руки.

-Тронись, прекрасная,- говорил он мне,- и почувствуй в сердце твоём хотя малую ко мне приязнь; я бессмертен, но красота твоя, уничтожая сие достоинство, сделала меня страстным.

Всю ночь препроводил он в таких приветствиях; наконец, когда увидел, что начало уже рассветать, то укорял он Аврору как богиню, господствующую над началом дня, для чего прекращает она его удовольствие, не получив ещё и малейшего начала предприятию; ибо не видел он от меня никакой себе ласки и не прежде меня оставил, как ты пришёл ко храму и начал отпирать двери. Услышав стук, выскочил он поспешно, поцеловал у меня руку и ушёл в каплицу, которой завесы немедленно опустились.

Потом спрашивала она у меня:

-Что ты думаешь о таком привидении? Мне кажется, что это был не бог, а какой-нибудь злой дух, который из обыкновенной к нам ненависти старался искусить меня.

-Всеконечно,- отвечал я ей,- и ты всеми силами должна стараться укреплять себя: погибель твоя тотчас последует, ежели ты вознамеришься с ним разговаривать. Много уже случалось, как ты, я думаю, и сама слышала, что женщины, преступающие в сём случае жреческие повеления, лишались жизни.

Настала другая ночь; я проводил её в храм и опасался так, как и в прошедшей. Признаюсь, что такое привидение смущало меня очень, и для того ранее вчерашнего поспешил в храм. Тут уведомился я от неё, что Плутон показался ей уже без бороды, в щегольском и обыкновенном платье и что он столь был дерзостен, что она насилу могла от него избавиться. Приключение это встревожило меня, и я не хотел иметь соперником ни самого главного греческого бога Дня, не только Плутона. Греки закон свой наблюдают очень крепко, и что ежели бы жена моя не пошла третию ночь в храм, то непременно сожгли бы её жрецы, в чём уже и государь не волен; итак, избежать от того никоим образом было невозможно.

Я пошёл к первосвященнику, чтоб открыть ему такое приключение, хотя Плутон и накрепко заказал Филомене, чтоб никому о том не сказывать, однако первосвященника не мог я увидеть. Сказано, что он чрез полгода появится людям, а и в то время будет производить некоторые таинственные жертвы для испрошения милости от богов народу. Предприял я будущую ночь быть в храме, а как бы это сделать, то этого я не знал и для того послал за жрецом, которого надеялся склонить к тому деньгами, в чём и не обманулся; за некоторое число обещал он мне сделать сию услугу.

-После вечерней молитвы проведу я тебя,- говорил он мне,- в потаённое место и там поставлю.

Когда же настало время, то уведомил я об этом Филомену, и жрец меня отвёл на назначенное место. Когда храм заперли, то я не выходил к Филомене и дожидался полуночи. Во время оной появился бог в каплице; он, подошед к Филомене, склонял её ласкою. Но после, когда увидел, что она не соглашается, хотел принудить её силою. Я не мог того снести и в отчаянии моём дерзнул против бога: предприял лучше лишиться жизни, нежели чтоб сделалось в глазах моих такое мне бесчестие.

Как только я подбежал к нему, обнажил мою саблю и одним замахом перенёс пополам влюбленного бога, объял меня страх, и я не только что не мог укреплять Филомену, но едва и сам не преселился тогда в царство мёртвых. Я боялся божеского мщения и размышлял сам в себе, возможно ли, чтобы мог я умертвить бессмертного.

В сём страхе и размышлении прошла уже вся ночь; поутру, вошед в храм, жрецы увидели оный обагрён кровию и меня, стоящего вместе с Филоменою, удивились такому случаю и тотчас побежали уведомить первосвященника. Они его искали очень долго, однако то было напрасно; я его нашёл скорее всех, для того что он лежал подле моих ног; и наконец, как узнали это все, сделалось при дворе и в городе несказанная тревога; нигде ни о чём больше не говорили, как судили первосвященника и меня; иной старался оправдать меня, а другие против воли обвиняли, и не прежде умолкло дурное это эхо, как духовный и гражданский суд определили первосвященнику и мне наказание. Просьбы и воля государева тому не помогли, что было мне назначено; итак, в определённый день при собрании народа на публичной площади провозглашатель читал наше определение, которое было следующего содержания:

-Первоначальные жрецы, государь, сенат и народ двух степеней, выслушав дело бывшего недостойного первосвященника и Славурона, определяем первого сжечь и прах его рассеять по ветру за то, что он, влюбяся в Филомену и не имея способа к открытию своей страсти, приказал украсть у Славурона младенца. Во время стояния её в храме принял на себя образ Плутона, обрил бороду и хотел получить её склонность ласкою, а наконец и силою. Второго, как иноплеменника, за осквернение кровию божеского храма, выслать вон из Греции, не учиня ему никакого озлобления, наблюдая долг странноприимства; а ту Славуронову рабу, которая украла у Филомены младенца и отдала его иностранцам, приехавшим сюда на корабле, уморить в пепельной храминеХрамина сия наполнена была пеплом, и когда впускали туда осуждённого, то поднимали великую пыль мехами, которые проведены были под стеною, отчего он, задохнувшись, умирал., что и подтверждаем.

По прочтении сего сожгли тело первосвященниково и повели также рабу мою на смерть, а мне положено было сроку месяц, и по окончании оного чтобы не быть мне в Греции. Я не сожалел, что оставлю Константинополь, но болезновал о том, что должен расстаться с государем, который много меня жаловал; однако он переменил моё соболезнование в печаль другого рода. В тот срок, в который я собирался в своё отечество, он преставился. После его смерти двор совсем переменился, и не для чего мне было тут остаться, хотя б меня и удерживали. Вступил после его на престол сын его родной, которого мне редко и видеть случалось за частым отсутствием из города; итак, сожалел я только о государе, а из Греции с великой радостию ехал.

Постившись с Неоном, когда уже было всё готово, отправилися мы в путь; в оном находились не меньше месяца. Филомена, оставив своё отечество, несколько об оном тосковала, однако моими разговорами и всякою новостию, встречающейся её глазам, истребляла помалу свою печаль.

Наконец прибыли мы в Рус; с неделю времени старался я сыскивать мою родню, которых всех находил бедными, исправлял их состояние, старался познакомливаться с другими, препоручал себя в их милость, некоторых принимал сам и тем старался заслужить славу моему имени. Хотя я и должен был поехать ко двору, однако без позволения сделать того не хотел, а получив оное, немедленно начал собираться и, выбрав удобный к тому день, поехал.

Государь руский принял меня так, как военачальника, и, рассмотрев препоручение от константинопольского двора, пожаловал меня и у себя тем же названием. Я имел и тут счастие, чтоб понравиться государю и народу; и так препроводил с лишком десять лет во всяком спокойствии.

На пятнадцатом году пребывания моего в своём отечестве посетило меня самое величайшее несчастие: Филомена занемогла и в скором времени преставилась. Сколь этот удар был мне чувствителен, то, вообразя любовь мою, можешь представить и его. С сего времени жизнь моя сделалась превратною, и я уже не находил в ней увеселения. Целые два года мучился кончиною любезной моей супруги; она всегда жила в моих мыслях, и самый сон не мог укрыть её от моего воображения.

За этим последовало мне другое несчастие, которое нимало не уступало первому. Пришёл в Рус молодой человек, называемый Осан. Жрецы как скоро о нём проведали, то тотчас и взяли его на своё содержание, для того что он ничего не имел. Человек этот был весьма чудной; то жрецы, уведомив о нём князя, представили Осана оному, где и я тогда находился. Он, пришедши пред государя, говорил ему так:

-Доволен ли ты своим состоянием? Ежели доволен, то желаю тебе здравствовать, а ежели ещё чего-нибудь тебе недостаёт, так желаю тебе умереть скорее, для того что завистливые люди сами себе и другим мучители.

Государь весьма удивился такому приветствию и спрашивал его, откуда он и из какого города.

-Городов проехал я очень много,- отвечал он государю,- только в котором родился, этого не знаю; жил в таком, где очень мало земли и вся окружена она водою; растут на ней деревья и живут звери, где и я также жил с ними вместе. Некогда подъехали к этому месту люди и меня увезли с собою. Судно то, на котором мы ехали, разбило, и после я увидел себя лежащего на берегу; итак, вставши, пошёл искать таких же людей, какие меня увезли с острова. Был во многих городах, однако, не разумея того, что те люди говорят, не хотел там остаться, и здесь нашёл я таких, которых разумею, и для того не пойду уже никуда больше и стану здесь жить. Конечно, тот человек был из вашего города,- продолжал он,- которому отдан я был на корабле под смотрение и который выучил меня говорить и всему тому, что я теперь знаю.

Государь желал от него больше уведомиться, однако не мог, ибо он и сам ничего не ведал больше. По приказу князеву оставили его жить во дворце. Осан имел привычку днём спать, а ночью ходить; ел, не дожидаясь положенного между нами времени и всегда, когда ему захочется.

Некогда случилось ему войти в Перунов храм и увидеть там людей, приносящих жертву, к которым он подошед, спросил, что это такое они делают. И как уведомился обо всём, то во всю мочь захохотал и сказал им, что они глупы, что отдают божескую честь нечувствительному болвану. Жрецы тотчас вывели его из храма и после просили государя, чтобы не впускать его ни в какое капище. Государь, выключая сего, веселился его незнанием и предприял некогда в торжественный день пригласить всех женщин и девиц к своему столу, чтоб тут не было ни единого другого мужчины, а только он и Осан; надобно было ему увидеть, каким образом будет обходиться Осан с женщинами и как он их примет.

День тот настал, и все знатные женщины собрались ко двору. Государь вышел к ним в собрание и вывел с собою Осана. Он смотрел на них с великим удивлением и говорил государю, что он им очень доволен, что показал ему столько прекрасных женщин, говорил со всякою очень ласково, только без всякого ласкательства. Наконец сели они за стол, и дочери моей случилось сидеть подле Осана. Государь над ним издевался, также и все гости. С начала обеда говорили ему, чтобы он с ними разговаривал, на что Осан отвечал им, что время ещё будет. После, когда уже он накушался, то говорил государю:

-Я слышал, что ты здесь господин да ещё какой-то государь, так, пожалуй, отдай мне эту девушку, ежели она тебе не надобна, я её очень полюбил, а она мне кажется лучше всех, сколько здесь ни есть женщин.

Это была моя дочь.

-Так тебе она понравилась?- спрашивал его государь.

-Очень,- отвечал Осан,- мне ещё ничего в жизни моей приятнее её не казалось.

Потом говорил он дочери моей:

-Позволь, красавица, поцеловать себя!

-Это дурно,- сказал ему государь,- при людях этого сделать не можно.

-При людях не можно,- говорил он,- так пойдём, красавица, в другую комнату, чтоб люди не видали.

-А это ещё и дурнее того,- сказал ему, рассмеявшись, государь.

-Как же это?- вскричал с великим негодованием Осан.- Когда дурно целовать при людях, то это кажется дурнее, чтоб сидеть вместе с женщинами.

-Это делает обыкновение,- говорил государь.

-Для чего же вы не сделаете обыкновения, чтоб целовать при людях женщин?- отвечал он.

-Оно есть,-сказал государь,- да надобно ему научиться.

Осан как скоро услышал, то неотступно привязался к государю, чтоб он научил его такому искусству.

После уже, когда государь откланялся всем и долженствовали они ехать домой, тогда любовник ухватил дочь мою за руку и просил государя, чтоб он оставил её у себя; однако просьба его была напрасна, и он хотя с великим нехотением, однако должен был с нею расстаться. Разнеслось по городу эхо, и все женщины выхваляли разум и лицо Осаново; всякая старалась ему понравиться, но дочь моя, к моему несчастию, затворила всем им путь в добродетельное и непорочное Осаново сердце. Он очень часто приставал к государю и просил его, чтобы он позволил видеться ему с моею дочерью; однако страстная любовь и пылкий его разум, представив обыкновение пред его глаза, дали ему знать, что должен он произвести намерение своё тайно. Он столь сделался в сём случае умен и сведущ, что ни государь, ни я, ниже весь двор не могли приметить, каким образом скрыл он своё желание и показался нам, как будто бы совсем не было в сердце его никакой страсти. Часто ему о том шутя заговаривали, но только он извинялся так, что ни самое малое подозрение не могло быть смешено с его словами. Я радовался, что избавился от такого человека, который казался мне несносным, но радость моя недолго продолжалась.

Некогда, очень поздно прохаживаясь в моём саду, услышал я тихое эхо в беседке, к которой я подходил. Подошедши к ней осторожно, начал слушать разговоры, которых хотя начала и не застал, однако конец оных показал мне ясно, что дочь моя любовница Осанова. Они сидели оба вместе и изъяснялись друг другу. Овладел мною гнев, и я хотел очень строго разрушить их веселие, но рассуждение моё мне воспрепятствовало и принудило употребить осторожность. Однако в будущую ночь определил я разрушить их веселие; итак, старался примечать, когда они придут в своё сборище.

Наконец, когда уже довольно смерклось, тогда я, стоя в тёмной аллее, увидел Осана, что он вошёл в ту беседку. Очень в короткое время вошла туда и дочь моя. Я вознамерился, к несчастию моему, лишить его жизни, и, может быть, уже боги нарочно сделали меня свирепым, чтоб оказать надо мною, сколько человек может быть злополучен. Обнажив мою саблю, в великой запальчивости вбежал туда, но сколько ж я удивился, когда их не нашёл; овладела мною пущая ярость, и я начал искать, нет ли где потаённого хода. Нашед его, о котором прежде не ведал, немедленно туда опустился. Они услышали и искали убежища, но от ярости моей укрыться не могли. Я поразил Осана, и он при конце своей жизни выговорил в отчаянии сии слова:

-Прости, мать моя Филомена, которую я только одну знаю!

Услышав имя Филомены, я вздрогнул; рука моя опустилась, и выпала из неё сабля. Я спрашивал его о причине, но он уже мне отвечать не мог. Прежде нежели принесли туда огонь, Осан скончался. Раскаяние моё и сердечное чувство устремили глаза мои на него; и я хотя и не думал, однако начал находить в нём возлюбленного и потерянного моего сына. Немилосердые боги! Можно ли ещё больше наказать человека? Действительно я поразил того, которого родил. На груди нашли у него досканецВ древние времена было такое обыкновение, что новорождённым привешивали на шею маленькие досканцы, на которых означалось имя младенца и его матери. с именем матери его и с его собственным. В сём случае сделалась во мне великая перемена: разум мой несколько помешался, и приключился некоторый вред моему здоровию. Сколь я ни великодушен был, однако овладела мною слабость. С сих пор отворилися пути слезам из глаз моих, и я не осушал уже оных, подобно как женщина, всегда задумывался и терял настоящий путь мыслей.

Несчастия мои следовали друг за другом по порядку, и чем далее, тем свирепее. Ожесточилися на меня боги и случаи. Едва только я успел похоронить моего сына, объявили мне, что дочь моя выбросилась в окно и находится уже при смерти. Когда я услышал это, оставили меня мои силы, и я не мог подвигнуться с места; служители мои принесли меня почти нечувствительного в её комнату. Такого плачевного позорища ещё во всю мою жизнь мне видеть не случалось. Дочь моя лежала бесчувственная на кровати, образ её не имел прежнего подобия: как лицо, так руки и груди изрезаны были все стёклами; она не имела голоса и едва испускала дух.

По долгом времени моего исступления пришед несколько в себя, бросился я подавать дочери моей ненадобную уже помощь, послал тотчас за врачами, и когда их привели, то обнадёживал, что одарю их великими сокровищами, ежели возвратят жизнь моей дочери. Они приложили всё своё старание и искусство, однако ничто уже не помогло. Ей определено было судьбою, чтобы она, к моему несчастию, скончалась; а чтобы пуще ещё возмутить мои мысли и встревожить сердце, получила на время чувство и начала со мною разговаривать. Я просил её, чтобы она рассказала причину её и моего несчастия. Слова её показались мне самым чудным воображением, которое делает помешательство наших мыслей. Она рассказывала мне всё то за правду, что мечталось ей в помешательстве разума, и уверяла, что действительно то с нею случилось. Я не только чтобы верить, но слушать страшился; итак, начала она мне рассказывать таким образом:

-Осан, любовник мой и брат, никогда не выходит из моей памяти; кончина его сделала меня совсем неспособною жить на свете. Сегодняшний вечер желала я отдаться в полную власть моей печали; для того выслала всех моих прислужниц, села подле того окна, которое прямо противу гробницы Осановой, облилась слезами и проклинала жизнь мою и моё несчастие. Очень в короткое время увидела я Осана: он подъехал к моему окошку и звал меня с собою. Не мешкая нимало, выбежала я к нему на улицу и поехала с ним вместе. Он меня вёз весьма по беспокойной дороге. Наконец приехали мы в лес, который был столь част, что не было способу сквозь него проехать, однако Осан, несмотря на это, продолжал свой путь. Он ехал очень скоро, ветви и сучья хлестали меня по лицу, чувствовала я от оных великую боль, и так лицо моё оттого испортилось.

Приехали мы к одному огромному и престрашному храму, в котором обитают усопшие тени. Двери оного храма были растворены; по сторонам увидела прикованы на претолстых железных цепях два скелета ужасной величины, в белом и долгом одеянии. Когда мы подошли к ним, то они встали так, как бы делали нам почтение. Хотя это были и одни кости, однако печаль написана была на их лицах. В храме сём обитали страх, ужас и темнота; и я дрожала, когда вошла в него; подле дверей во храме прикована была тень к столбу, и, как казалось, человек был этот знатный, злой и завистливый: глаза его наполнены были кровию, которая изображала его ярость: он скрежетал зубами и рвал на себе волосы. Наконец увидела я множество теней в сём храме, иные из них ходили, другие сидели, но, впрочем, все имели печальные виды. Мне казалось, что самое это здание произносит ужасный стон от вопля в нём находящихся.

В сём храме очень было много столбов, и во всяком находилось по одной тени. Осан привёл меня к первому, отворив двери, показал тень духовной особы; оная стояла подле маленького столика, на котором была с огнём жаровня; правая рука той духовной особы лежала в оной на огне, и он стоя плакал столь горько, что мне ещё не случалось видеть толикой печали. В другом столбе стояла жрица, у которой в обеих грудях находилось по кинжалу, и она столь же были прискорбна, как и первый, и очень много видела я как подобных сим наказаний, так и разных образов страшных и неизъяснительных.

Наконец перешли мы этот ужасный храм и выступили в приятную и прекрасную долину; в ней цветы, источники и все украшения превосходили искусство человеческих рук; на всякой тропинке и во всяком месте находились блестящие жертвенники, на которых горел неугасаемый огонь. Посередине сей долины стоял храм, совсем первому не подобен, и сделан был из блистательного металла. Я почти смотреть не могла на него, и казалось, как будто бы он горел разного цвета огнями. Я понуждала Осана, чтобы скорее достигнуть нам до того великолепия. На паперти храма по сторонам дверей стояли две кровати, покрытые чёрными покрывалами, на одной лежала прекрасная женщина, а на другой мужчина, не уступающий ни в чём красоте прежней. У женщины в груди вонзён был кинжал, а у мужчины сабля. Неудовольствие их и прискорбность написаны были и на мёртвых их лицах. Я остановилась и рассматривала их очень долго и с превеликим сожалением их оставила.

Вошли мы в храм, которого великолепия и красоты объяснить я тебе не в силах. Всё, что есть редкое и пленяющее на свете, составляло его украшение; он не казался мне, чтоб сделан был человеческими руками, а какое-нибудь великое божество сооружало сие непонятное здание. Подле передней стены во храме стояла богиня Лада на престоле, украшенном разными каменьями и покрытом багряницею; пред нею находился жертвенник- в рассуждении храма, он был умерен, но в рассуждении его величества вся вселенная не удобна была его вместить в себя.

Осан принёс жертву богине, во время которой просил, чтобы она соединила с ним меня. На что отвечала богиня, что завтрашний день прошение его исполнит. Итак, поблагодарив мы оба её, вышли из храма на другую сторону и увидели недалеко весьма высокую и крутую гору, на которую всходила с превеликим трудом женщина; любопытство понудило меня пойти туда. Мы также с превеликим трудом взошли на гору и увидели, что женщина та поливала из маленького ковчежца золотую стрелу, которая воткнута была в самую вершину горы. Такое видение показалось мне удивительным; я спросила её, что она такое делает. На что ответила, облившись слезами:

-Ты видела на паперти подле храма двух молодых юношей, из которых одна дочь моя родная. Я узнала любовь их между собой, старалась им препятствовать и наконец разлучила, чего снести оба они не могли. Дочь моя лишила себя жизни; молодой тот юноша, услыша о смерти своей любовницы, прекратил также и свою жизнь. Богиня, отмщевая мне их смерть, приказала всякую зорю поливать сию стрелу из находящегося под горою источника; и когда произрастёт этот металл, тогда получу прощение, и так пребываю я в сём труде третий уже год.

После, когда мы сошли с горы, то увидела я: подле одного ручейка спала неописанная красавица, подле неё сидел молодой и прекрасный юноша; мы, подошед к ним, смотрели на них. Красавица та улыбалась во сне, и казалось, как будто бы она наслаждается теперь самым лучшим веселием на свете. Юноша тот был очень прискорбен и старался её разбудить. Мы находились тут часа с три; однако во всё это время не мог он разбудить её. Я спросила у Осана этому причины.

-Красавица эта,- говорил он,- в жизни своей весьма была безобразна, все её презирали и гнушались её беседы. Этот юноша в жизни своей был превеликий насмешник; он обладал сердцем сей красавицы; она его любила больше, нежели саму себя, но он всегда её презирал, смеялся и ругался над нею, чем, однако, не мог он истребить в ней к себе любви. Она жаловалась на его свирепство со слезами людям, но то не помогло; наконец прибегнула к богине и её просила неотступно. Великая Лада, сжалившись над её мучением, дала ей образ столь прекрасный, какой ты теперь видишь, и приказала возгордиться пред сим юношей, чтоб тем наказать его. Он, как скоро увидел её прекрасною, почувствовал к ней великую любовь и всё презрение обратил в большую ещё приязнь, начал ласкать её, просить её снисхождения и уловлять ещё больше похищенное её сердце. Красавица, будучи снисходительна от природы, забыла наставление богинино и сделалась ему покорною. Как скоро начала она показывать ему благосклонность, то богиня прекратила её жизнь и приказала принести сюда, где усыпила её естественным сном, в котором позволила наслаждаться всем тем, что может природа приносить нам приятного. Юноша должен был страдать после её смерти целые полгода; наконец, богиня приказала также перенести и его сюда. Он нашёл её спящею и так старается её разбудить и пребывает в сём труде более года.

Он уведомил меня также и о других тенях, которых мы видели в ужасном храме, потом пошёл к своей гробнице; пришедши, в оную лёг и приказал мне закрыть себя. Я же, не желая с ним разлучиться, хотела вместе с ним закрыть себя смертоносным покровом, но не знаю, какое-то забвение прекратило стройное течение моих мыслей, и мне показалось точно, как будто бы я уснула. Наконец, открыв глаза мои, увидела себя на сём месте и тебя, родитель мой. Ах, я чувствую великую слабость!- говорила она.- Дух мой занимается. Прости!..

По сих словах начала она кончаться. Премилосердые боги! Я упал тогда в обморок и насилу мог чрез час прийти в чувство. Получив оное, увидел остылое тело моей дочери; я уже не изъясняю тебе больше моего мучения, ты легко понять можешь, сколь я был прискорбен.

По погребении её тела дом мой начал разоряться, посетили домашних моих многие болезни, они умирали; имение моё со всех сторон грабили неприятели, я в пущее приходил отчаяние, и, словом, разверзлась предо мною ужасная пропасть бедствий; а чтоб пущее произвести во мне отчаяние, то приехал в город тот человек, который учил на корабле моего сына; он уверил меня действительно, что Осан был моего отродья, хотя я то и прежде узнал, потому что на грудном его досканце найдено было имя Филомены и его собственное. В сём случае жизнь моя показалась мне ненадобною, и я начал искать способа лишиться оной, но только чтоб не опорочить моего имени. Во время это продолжалась у нас война с тмутараканским государем; я начал просить моего князя, чтобы отправил он меня на войну. Государь, не видя способа воздержать меня, дал мне соизволение, и я немедленно отправился туда.

В самое первое сражение воевал я весьма отчаянно, к счастию моих сограждан, а к моему неблагополучию, осадил я город Тмутаракань. Военачальник тот, который был прежде меня в воинстве, почувствовал за сие ко мне великую злобу. Он был согласен с тмутараканским государем и хотел изменить своему отечеству; отписал он в Тмутаракань письмо, чтоб тот государь отписал ко мне так, как к изменнику, и, это письмо получив, военачальник положил ко мне осторожно в карман. Я же, не зная совсем такого подлога, скинул то платье и надел поутру другое. Письмо это найдено воинами и отослано к государю, и после того ещё два. Владетель наш начал меня подозревать, также и воинство, о чём я нимало не ведал. В последующее сражение наступал я весьма храбро и в сей запальчивости поразил не ведая сына моего государя. Усмотрев это, воины пришли в великое замешательство и бросились все назад; я старался удерживать их, чтоб тем не потерять всего воинства; но никто уже меня не слушал, почитая изменником. Город растворили, и тмутараканцы порубили многих русов. Наконец по усмирении всего обезоружили меня и заключили в самые тяжкие оковы, привезли в город как злодея, посадили в темницу и приговорили к мучительной смерти.

Когда уже приближился конец моей жизни и поутру должен я был идти на казнь, то в самую полночь отворилась дверь у моей темницы и вошёл ко мне прежде бывший мой приятель. Он объявил мне соизволение государя, чтоб последовал я за ним. Итак, привёзши меня на сие место, сказал, что он подговорил стражу, которых ты теперь видишь, Силослав, в моих услугах, поселил меня здесь и снабдил всем тем, что потребно мне к моему житью. Я пребываю здесь уже пятый год и всякие полгода имею известие о городе от моего приятеля. Время уже то проходит, и я думаю, что он скоро ко мне приедет.

Таким образом кончил Славурон своё похождение, которому Силослав очень много удивлялся и благодарил его за его известие.

После сего препроводили они ещё два дня в некоторых уведомлениях друг друга. В третий день приехал Славуронов приятель. Новоприезжий уведомил их, что в городе Русе весьма теперь дурные обстоятельства и что оный подвержен великой опасности.

-Кочующий в непроходимых горах Валдайских,- говорил он,- сильный богатырь Полкан просил у нашего государя дочь себе в супружество, но как государь ему в оной отказал, извиняясь тем, что уже она помолвлена, то объявил он войну, и теперь с часу на час ожидают его пришествия под город. Народ находится в ужасном страхе, государь опасается опровержения, и, словом, все в великом беспорядке.

Силослав хотя и не совсем уведомился об обстоятельствах Руса, однако пожелал там быть непременно. Он предложил Славурону и его приятелю, что намерен туда ехать, которые снабдили его всем тем, что принадлежит к дороге. Приезжий препоручил ему свой дом в городе и отпустил с ним своего раба. Силослав, простившись с ними, отправился в путь и от половины дороги приказал возвратиться слуге к своему господину, благодарить его за одолжение, а сам продолжал свой путь к городу, ибо он намерен был утаить от руского государя как своё имя, так и породу; итак, достиг он в скором времени до Руса.

Сей город стоял на берегу озера Ильменя, при устьях рек Ловати и Палы, которое место ныне называется Старая Русь. Он был весьма крепок и сооружён из дикого камня; одну сторону окружало озеро, а ещё другие два- объявленные реки. Силослав увидел весьма страшное зрелище: стены сего города, высокие капища и все возвышенные здания покрыты были чёрными покрывалами, народное стенание услышал он ещё поприща за два. Он подумал, что уже господствует тут Полкан, который как природою, так и обыкновениями с людьми не согласен; чего ради поспешал в город.

Вошедши в ворота, увидел двух стражей в чёрном платье, которые сидя плакали, и сколько он ни видел в городе, все были в одной одежде и равно, как и первые, стенали; улицы, домы и люди- все были в трауре. Силослав нетерпеливо желал ведать чрезвычайности такой причину; итак, спрашивал он у многих, однако ни от одного не получил никакого ответа. Наконец видя, что известиться ему никоим образом невозможно, начал искать себе пристанища. Он пришёл к одному жрецу и просил его, который его и принял, но и от того также осведомиться не мог и так принужден был смущаться сим неведением до половины дня.

Как скоро ударило двенадцать часов, то на всех городовых башнях слышна стала городовая музыка. В одну минуту город переменился из печального в светлый и торжествующий; люди показалися на улицах в богатых одеждах и с весёлыми видами; началось великое торжество; везде радостные восклицания, повсюду разлилась веселость; отроки и девицы плясали в хороводах, старые изъявляли над ними своё увеселение; пошли везде игры и смехи, и, словом, город сей из ада превратился в одну минуту в поля Елисейские. Силослав удивился сему ещё больше, нежели прежнему, и, видя всех людей в превеликой радости, также и своего жреца, надеялся получить от него известие и так спрашивал его о причине оного. Жрец согласился на сие охотно и начал ему рассказывать:

-Дочь нашего государя очень прекрасна, и от чрезмерной её красоты произошло наше несчастие: помолвлена она за сына новгородского князя, который теперь здесь. Дело уже подходило совсем к сочетанию, но не знаем, от кого проведал Полкан о красоте нашей государыни. Он присылал к нам своего посла требовать её себе в жену. Князю нашему сделать это было невозможно для того, что уже она помолвлена, и для той причины, что человеку жить со зверем невозможно. Итак, получив отказ, объявил он нам войну, которой выдержать мы никакого способа не имеем. Новгородский двор дать нам помощи не в силах потому, что Новгород осаждён от разбойника, называемого Волхв, и так сам защищать себя едва может, а не только нам помогать. Поутру, что ты видел нас в печали, это знаменовало, что в такое время должен будет расстаться государь со своею дочерью, любовник, или, лучше, супруг, со своею любовницею, а мы с нашею государынею. Ибо Полкан объявил, что во время восшествия Зимцерлы разорит наш город; а теперь, что ты видишь нас в великой радости, то во время это избавился государь от руки своего сына Аскалона, который хотел лишить его жизни.

-Что ж государь намерен предприять,- спрашивал его Силослав,- когда придёт Полкан под город?

-Отдать свою дочь,- отвечал жрец,- ибо другого способа не находит он избавиться от такого сильного неприятеля.

Силослав предприял победить Полкана и написал к государю следующее письмо:

"Государь! Некто из твоих подданных желает тебе благополучия и просит, чтобы ты не отдавал твою дочь, а нашу государыню Полкану, когда подступит он под город, а победить его принимает он это на себя; и ты увидишь в поле одного противника из твоих подданных столь многочисленному и свирепому воинству".

Нашёл он способ тайным образом вручить его сенату; сенат объявил государю, который почёл его сперва баснею, но наконец, рассуждая очень долго, обнадёжился сим уверением и в доказательство своей благодарности разослал повсюду указы, что если обещание своё тот исполнит, то он с позволения народа отдаст ему своё царское сокровище, и притом просил его, чтобы он объявился как государю, так и народу, чтобы они видели своего благодетеля; однако Силослав не хотел показаться.

Очень в короткое время покрылось поле подле города полканами; все жители взошли на стены и смотрели с превеликим ужасом на оных. Они рыстали столь быстро по полю, что пущенные изо всей силы ими стрелы догоняли и хватали их на лету, подбегали к городу и смотрели на оный с презрением, почитая игрушкою овладеть оным. Государь почти лишился чувств, увидев таких страшилищ, и ждал непременно своей кончины; весь город отчаялся и не имел надежды к спасению.

Это было утро. Силослав, уведомившись о сём, начал призывать Преврату, как охранительницу своей жизни, которая тотчас ему предстала.

-Могущая волшебница,- говорил он ей,- я знаю, что тебе всё возможно; подкрепи во мне мои силы и позволь победить Полкана. Я не имею оружия и так с твоим повелением ожидаю от тебя оного.

Волшебница вывела его из дому и привела в такое место, где не было никого людей, махнула по воздуху волшебным прутиком; тотчас подвели ей два духа коня во всём богатырском снаряде, потом принесли и Силославову одежду; она велела ему перерядиться в оную и сесть на коня, дала наставление и сама скрылась.

Силослав как скоро появился на улице во всём воинском и сияющем снаряде, то, увидя, люди бежали к нему со всех сторон и провожали с радостными восклицаниями. Тотчас дали знать во дворце, что едет их избавитель к государю, которого видеть, отчаявшись, не имели они никакой надежды. Услышав сие, государь и отчаянная молодая государыня бросились на крыльцо и с нетерпением ожидали его пришествия.

Когда въехал Силослав на царский двор, то увидя государь величественный его вид и крепкое богатырское вооружение, исполнился великою надеждою и нимало не сомневался, чтобы такой храбрый полубог не победил его неприятеля. Конь под Силославом был побольше несколько обыкновенных; стройность его, сила, бодрость превосходила всё, и не можно найти примера- пламенные его ноздри устрашали всякого, кто бы ни захотел к нему приближиться. Он имел на себе одинакую кольчугу с Силославом, которая прикрывала его всего по самые колена. Силослав имел на себе шлем из самой чистой стали, которую покрывала золотая решётка; щит и копьё сделаны были удивительным искусством из чистой стали.

Когда подъехал он к крыльцу, то отдал должную честь государю и говорил ему, что он едет сражаться за честь его и природную вольность княжны, его дочери. Государь хотя и просил Силослава в свои покои, однако он с извинением не пошёл в оные и поехал прямо из города на ратное поле. Государь немедленно шёл в Световидово капище и приказал возжечь в оном великую жертву просил бога войны, чтоб рать сия благополучно окончилась. Все жрецы и народ стояли пред кумиром на коленах и с тёплым усердием просили его защищения; некоторые из оных почитали Силослава Световидом, потому что ещё не видали такого смертного и так во время молитвы внутренне его благодарили за его милосердие.

Княжна бросилась тотчас на городскую башню смотреть противного ей сражения; она как скоро увидела Силослава, то благодарность к оному преодолела много любовь её к новгородскому князю, или, лучше, почувствовала она великую к нему склонность: рвалась уже не о том, чтоб избавиться ей от Полкана и соединиться с обрученным женихом, а что Силослав подвергается такой опасности и хочет лишить себя жизни для той, которую, может быть, он и никогда не видал. Вошед на башню, ждала с нетерпеливостию, как Силослав покажется на ратном поле.

Когда растворили ворота, то, к превеликому ужасу граждан, показался Силослав на ратном поле. Увидев его, полканы побежали многие с великим стремлением, но не сражаться с ним, а смотреть на его вооружение. Очень в скорое время обсыпали его со всех сторон, но Силослав принял их не так, как смотрителей, а так, как неприятелей. Тотчас закипела военная буря, и всё ратное поле пришло в великое движение и начало покрываться мёртвыми телами. Силослав, обнажив свой меч, сверкал, как молния, в пространном поле, находя везде себе путь сквозь множество освирепевших полканов.

Наконец, когда скрыла его густая пыль от глаз Зинаиды, тогда упала она в обморок, отчаявшись его видеть, и, нечувствительную, понесли её в покои.

Полкан, вооружась, поднялся из своего стану. Силослав, вложа свой меч, вооружился копьём. Очень скоро с превеликою яростию съехались они друг с другом; первый удар был очень силён, так что казалось, будто бы зыблилась под ними земля. Полкан упал на землю; Силослав, отъехав от него на несколько, дожидался, чтобы он встал, ибо бессильного победить казалось ему бесчестно. Полкан вооружился опять и с превеликою яростию бросился на Силослава, который вонзил ему копьё в самую грудь.

Вдруг сделался в воздухе превеликий рёв; ужасные вихри летели в ярости со всех сторон и с превеликим свистом ломали деревья, подъяли великую пыль и сделали прекрасный день ужасною ночью. В одну минуту всего убитого воинства поднялись тела на воздух, и их стало не видно; вскоре потом просияло опять солнце и ветры утихли.

Силослав от сего приключения пришёл в превеликий ужас и поспешил как возможно скорее в город. Он уже был подле самых ворот, как вдруг ужасная туча сделалась над его головою, и первый громовой удар растворил под ним землю и сделал ужасную пропасть, которая пожрала столь храброго воина. Отнялось на время его понятие, и он увидел себя в новом свете и в другой атмосфере. Когда открыл глаза Силослав, как бы после крепкого сна, то увидел себя лежащего под деревом и окружённого страшнообразными и невиданными животными, которых как на дереве, так и около его премножество находилось. Они его беспокоили различными образами и старались устрашить. Такое необычайное позорище и действительно представилось ему страшным; он вскочил и желал от них удалиться, но чем больше отступал, тем больше оных ему встречалось; они его утесняли, только не делали ему никакого вреда, отчего пришёл он в превеликое отчаяние и не знал, что ему начать должно было.

Вдруг увидел пред собою человека, который, не сказав ему ни слова, взял за руку и повёл в неизвестный путь. Вскоре появились они в таком месте, которое ежели описывать, то мало станет на это человеческой жизни. Ограда здания, в которое они вошли, сколь была высока, столь и великолепна; удивительное сплетение и разные изображения, сделанные все как будто бы из одного яхонта голубого и прозрачного цвета, представляли его обитанием какого-нибудь первостатейного бога, а не человека. Столбы, их подножия и изображения на них животных сделаны были из красного и также прозрачного камня.

Когда вошёл Силослав с проводником в растворённые ворота, то благовоние, красота деревьев, порядок стихий, умеренное солнца сияние, цветы и невообразительные фонтаны привели его в великое удивление. Он остановился и не смел идти далее, спрашивал у провожатого, который, однако, ничего ему не отвечал и только принуждал идти далее, которому Силослав предприял следовать. Встречались с ними птицы, ходящие по дорогам; они имели на головах у себя вместо хохлов блестящие звёзды, перья же были на них огненные разного цвета, от которых падали искры, отчего земля пускала благовоние и наполняла воздух наиприятнейшим в свете ароматом; другие, которые столь же были прекрасны, летали в воздухе, колебали оный крыльями и делали тем приятное прохлаждение. На деревьях малого рода, но великой приятности птички пели самыми нежнейшими голосами.

Силослав увидел в пологих янтарных берегах не весьма большой ртутный пруд, который находился весь в движении, наподобие кипящей воды; на поверхности сей ртути стояли тритоны, нереиды и сирены, которые составляли из себя хор; оный столь был приятен слуху, что как скоро Силослав его услышал, то ослабели его члены и приятный сон начал закрывать его глаза. Проводник положил его на мягкую, или, лучше, на воздушную, софу, где Силослав започивал весьма приятно. Как скоро затворил он глаза, то мечталось ему сие.

Мимо того места, где он опочивал, проходила красавица со множеством девиц, не только что неописанная, но и невообразимая; вела она за руку маленького и нагого мальчика; подошед к Силославу и взглянув на него, усмехнулась с самым приятным видом и приказала мальчику сделать то, что ему приказано. Младенец вынул стрелку из колчана, который находился у него за плечами, положил на тетиву и ударил тупым концом в самую грудь Силославову, который и во сне усмехнулся такой приятной шутке. После, спустя несколько времени, когда они шли назад, тот же младенец острою и золотою стрелкою уязвил Силослава чувствительно, который, однако, не проснулся. Красавица, подошед к нему, его поцеловала и пошла прочь.

Силослав, никогда не выпускав из мыслей своих Прелепы, проснувшись, позабыл о ней, встал и пошёл, задумавшись, искать подобной той, которая во сне ему мечталась; пленившие его приятности изображены были в глазах его; старая страсть уступала место новой и начала владычествовать над душою его и сердцем. Он уже не удивлялся сверхъестественным прелестям того места, в котором находился; страшная и непроходимая пустыня была бы ему приятнее с тою, которая во сне показалась.

Настала ночь, которая столь была темна, сколь ясен был день. Силослав, не видя нигде никакого здания и не зная, куда идти, принужден был остаться на том месте, на коем он находился. Спустя очень мало времени все деревья неописанного сего сада при корнях загорелись, и разноцветный огонь поднимался от часу выше, даже до самой вершины оных; у стоящих по аллеям статуй открылись урны, которые они в руках держали, и начало из них пыхать благовоние; словом, везде было освещено и везде наполнено ароматами; всё играло и всё старалось утешить Силослава.

Силослав, сколь ни смущён был любовию, однако не преминул, чтоб не осмотреть деревья, отчего они горели и не истлевали; он, подошед, начал осматривать листы оных и увидел, что на каждом листочке сидело по три огненных червячка, от которых светилось так, как будто бы от свечки; потом продолжал он путь, хотя и не знал куда, и в сём упражнении препроводил время даже до половины ночи.

Наконец впереди увидел великолепное здание, и чем ближе к нему подходил, тем красота и великолепие его умножалось; стены сего здания составляли некоторый неописанный род сомкнувшихся столбов, которые точно походили на те, из которых на небе бывает явление; они передвигались с места на место и тем делали, как будто бы все сие здание находилось в движении; между оными на голубой стене блистали разные каменья наподобие ярких звёзд. Верх его, ежели представить сферу, сделанную из небесных зон со всеми небесными знаками из самых прозрачных и разноцветных яхонтов, то это будет он; на нём ещё стоял солнцев престол, на котором лежало сердце, пылающее огнём, по сторонам коего сидели два купидона, играющие между собою другими сердцами. Огромное и превысокое крыльцо, сделанное из полированного и чистого хрусталя, которое всё находилось в превеликом движении, для того что посередине оного под хрусталем опускалась вниз ртуть; от её движения и от множества огней, от прозрачного стекла казалось оно одушевлённым; по сторонам на каждой оного ступени лежали живые и престрашные львы, которые в то время спали, и ежели б то был не Силослав, то от одного ужасного их дыхания должно было прийти в превеликий трепет.

Побеждаемый любовию, Силослав приступил без робости к сему великолепному и ужасному зданию; он ступил на первую ступеньку; не опасаясь сих страшилищ, и когда увидел, что она неподвижна, тогда пошёл он в него, и хотя шёл не весьма осторожно, не опасаясь львов, однако ни один из них не проснулся.

У первого покоя двери были растворены; он в него вошёл и увидел всё редкое и пленяющее на свете великолепное украшение, порядок, чистоту, и, сверх того, освещён он был премножеством свеч и лампад, только не было тут ни одного человека, для чего Силослав следовал ещё далее и находил везде растворённые двери.

Прошед премножество великолепно убранных покоев, пришёл он к зале, которая показалась ему чрезъестественною; стены че


Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 290 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа