Главная » Книги

Чарская Лидия Алексеевна - Лесовичка, Страница 9

Чарская Лидия Алексеевна - Лесовичка


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

или просто "княгиня Лиз", как ее называли ее многочисленные приятельницы, раздала пансионеркам голубые листки с мелко исписанными на них строчками. От голубых листков пахло так же хорошо, как и от самой княгини: теми же крепкими, несколько приторными духами. На голубых листках были написаны роли тех крошечных сценок из священного писания, которые сочиняла сама княгиня Лиз и которые разыгрывались ежегодно пансионерками на большом вечере с елкой в доме княгини-попечительницы.
  Княгиня Лиз была не прочь поставить что-либо и светское, но мать Манефа энергично воспротивилась этому:
  - Господь с вами, благодетельница, и так уж у них головы Бог весть чем набиты, и так уж грешим мы: на елке да на игрищах у вас после Крещения забавлялись... Светских пьес не надо, не прогневитесь, ваше сиятельство!
  И княгиня нехотя уступила Манефе.
  Хотя отрывки, выбранные княгиней из священного писания и облеченные в драматические этюды, были совсем коротенькие вещицы, но каждая из пансионерок могла проявить в них способность к читке и декламации. На выучку же роли потребовалось не более часа.
  - Ну, не будем терять драгоценного времени, - снова зазвенел серебристый голосок княгини, когда девочки, подучив тексты, написанные на голубых листках, скромно объявили, что они готовы.
  - Пройдем в залу.
  Розовый тюль и смеющееся, жизнерадостное личико княгини мелькнули впереди. За ним потянулись скромные черненькие фигурки.
  Часть большой залы была отделена сценой. Богато разукрашенная занавесь падала до низу тяжелыми бархатными складками.
  На сцене девочек уже ждал тот самый бритый, ясноглазый, как ребенок, человек, который пришел вместе с князем.
  - Ну-с, милые мои девицы, не робеть, говорить ясно и четко! - произнес он весело и громко красивым, в душу вливающимся голосом, ласково окидывая поочередно пансионерок добрым, подбодряющим взглядом. - Кто чего не поймет, говорите сразу, потом поздно будет... У нас только одна репетиция, спектакль через два дня. Прошу это помнить.
  - Сергей Сергеевич, нельзя ли еще одну репетичку, малюсенькую... - зазвенел молящими нотками голосок княгини.
  - Княгинюшка, матушка, нельзя... Ведь в вечер нашего спектакля я уезжаю, а дел у меня еще пропасть всяких!.. Вы знаете, княгиня, путь мне большой предстоит.
  - Знаю! Знаю! Вы, милый Арбатов, зря не откажете! - засмеялась княгиня.
  Арбатов?
  Где слышала Ксаня это имя?
  И девочка мучительно напрягала мысль, чтобы припомнить.
  - Ах, да!
  Арбатов - это тот знаменитый, большой актер из городского театра, про которого не раз говорили за столом у графов Хвалынских и которым так восторгался Виктор. И не один только Виктор: по его словам, Арбатова считали крупною величиною, о нем все говорили с восторгом. Ему подражали. Ему завидовали.
  "Что за молодчинища этот Арбатов! Играет, как дьявол!" - не раз говорил Виктор, отдававший свои последние карманные деньги за место в театре, чтобы только видеть и слышать этого самого Арбатова.
  Так вот он каков - Арбатов, тот человек, который умеет заставлять смеяться и плакать других людей, тот, который веселого, насмешливого, сильного Виктора зачаровывал своею игрою! Так вот он каков, "светило сцены"!
  Ксаня впилась глазами в лицо Арбатова и не отрывала от него взора.
  Но куда же и зачем он уезжает?
  И вдруг снова вспомнила Ксаня речи того же Виктора. Арбатов - не только актер, но и выдающийся режиссер - решил сам стать во главе театра и уехать в маленький южный город, где у него уже набрана своя труппа. С этой труппой он решил совершить артистическое турне по всей России.
  "Светило сцены" между тем бегало и суетилось на подмостках, устанавливая группы.
  - Не так! Не так! - усиленно жестикулировал он перед лицом Ольги Линсаровой, которая никак не могла изобразить жену Лота, превратившуюся в соляной столб.
  Ужас, охвативший оглянувшуюся на гибель Содома и Гоморры женщину и тем обрекшую себя на смерть окаменения, никак не выходил у Ольги. Она вскидывала руки и страшно выпучивала глаза; выходило гадко и смешно. Арбатов наконец рассердился.
  - Нет, так нельзя! - безнадежно развел он руками, обегая присутствующих разочарованным взглядом. - М-lle Линсарова решительно не годится в жены Лоту, - и взгляд его при этих словах встретился с черными угрюмыми глазами Ксани.
  - Ага, идея! - блеснув внезапно своим красивым, выразительным взором, произнес он. - Попробуйте вы, мадемуазель, заменить вашу подругу.
  Ксаня покорно поднялась со своего места и взошла на подмостки. Ольга Линсарова охотно передала ей свой листок, так как сама сознавала, что для трагической роли жены Лота она не годится.
  Ксаня заняла место Ольги. Зная уже содержание, Ксаня в несколько минут освоилась с ролью.
  Красивая, сильная, порывистая, с широкими движениями, рожденными вольной лесной пеленою, она сразу оказалась прекрасною женою Лота.
  А когда ее густой, низкий грудной голос произнес дрогнувшим от смущения звуком первые слова сцены: "О, Лот, я чувствую, что гибель там, за нами", Арбатов подпрыгнул от восторга.
  - Вот это я понимаю! Продолжайте, продолжайте, детка! Хорошо!
  Черные цыганские глаза Ксани блеснули.
  - "Содом и Гоморра гибнут, и тысячи грешников гибнут вместе с ними!.. - продолжала Ксаня. - Ты слышишь, Лот, как рушатся дома!"
  - Браво! Браво! - зааплодировал Арбатов.
  Артистический инстинкт актера подсказал ему, что перед ним недюжинное дарование. Голубые детские глаза Арбатова искрились. Душа наполнялась восторгом.
  - Браво! Браво! Продолжайте, черноокая фея!
  Юлия Мирская, игравшая Лота, прочла между тем:
  - "Жена, берегись смотреть назад... Ангел предупредил меня, что Господь строго запретил это..."
  - "О, Лот!.. Душа моя трепещет!.. Я чую, что кто-то гонится за нами... Сера и дым слепят мне очи... А там, сзади, гибнут друзья наши! Я никогда не увижу их больше, Лот!"
  - "Берегись, жена, берегись оглянуться! Пламень и пепел сожгут тебя!"
  - "Один лишь взгляд, Лот!.. Один-единственный взгляд!.."
  "Берегись, мать! Берегись!" - взывали Раечка и Катюша, которые должны были изображать дочерей Лота.
  - "Не могу! Не могу! Я должна увидеть гибель тех, что остались за нами! Я должна увидеть наш дом!" - почти в голос выкрикнула Ксаня, сверкая пылающими глазами, оглянулась и - с беззвучным криком, замершим на устах, - застыла с широко раскрытым взором, изобразившим трагический ужас, ужас гибели и смерти.
  Прошла минута, другая, третья... Никто не двигался в огромной зале, никто не говорил. Пансионерки замерли, изумленные, потрясенные.
  - Да ведь это актриса, настоящая, готовая актриса! - произнес где-то рядом у уха Ксани громкий голос и после маленькой паузы добавил: - Откуда вы раздобыли эту прелесть, мать Манефа?
  Ксаня не слышала, что отвечала монахиня, не слышала, что творилось на сцене, не слышала, как маленькая Соболева трогательно прочла слова Иосифа, проданного в рабство, как дочь фараона, в лице Пани Стариной, произнесла монолог над корзиной с малюткой Моисеем, или, вернее, попросту, над огромной куклой из папье-маше. Она опомнилась лишь тогда, когда кто-то взял ее руку и усадил подле, а сильный и вместе с тем нежный голос произнес где-то близко-близко от нее:
  - Матушка Манефа, и вы, княгиня, ручаюсь вам, что эта барышня будет украшением ваших представлений. Только она еще не тверда в тексте, и в то время, как прочие играли у вас уже в прошлые годы, сия девица выступает впервые... Такому огромному самородку-таланту должна быть придана надлежащая оправа, а посему я хочу подготовить барышню и заняться с нею часика два. Потом мы ее отошлем в пансион с горничной княгини... А пока, если позволите, оставим ее здесь.
  - Отлично! Отлично! - защебетала княгиня, увлекая мать Манефу и пансионерок в столовую, где был сервирован холодный завтрак. - Не надо им мешать! Не надо... Ну, поздравляю вас, матушка, у вашей духовной дочери недюжинный артистический талант! - обратилась она, вся сияя, к начальнице-монахине.
  - Талантом единым должны обладать мои дочери, - произнесла с суровым, бесстрастным лицом Манефа: - к молитве Господней, к радению перед Богом Милостивым, к посту и покаянию должно им иметь талант!
  - А... а, вы все про то... - защебетала княгиня, - но она, эта новенькая, такая прелесть, такая красавица!
  - Красота земная - тлен, - произнесли сурово сухие губы матушки, и, чтобы чем-нибудь смягчить эту суровость. Манефа пожала своей холодной, сухой рукой маленькую, пухлую ручку княгини. - Не следовало бы, в сущности, допускать
  все
  эти
  представления,
  и только ради вас, матушка-благодетельница, ваше сиятельство, ради вас допускаю девочек тешиться светскими забавами... Только ради вас, благодетельница наша, - заключила она. - Спасибо! Спасибо, милая, - звенел, переливался щебечущий, серебристый голосок княгини. Радостью сияли ее яркие смеющиеся глазки. А в белой зале в это время на подмостках наскоро сколоченной сцены звенел другой голос, срываясь от внутренней дрожи волнения.
  - Слушайте! Где вы играли раньше?
  - Нигде!
  - Не может быть!
  Голос прозвучал гневом. Добрые детские глаза Арбатова строго блеснули на Ксаню.
  - Неужели? - поправился он более мягким тоном, видя, как вспыхнули живым негодованием глаза девочки. - А я был твердо уверен, что вы уже играли... Вы знаете все приемы актрисы и замечательно владеете вашим голосом.
  - Никогда... Никогда я не играла, - тоскливо, под впечатлением его недоверия, произнесла Ксаня.
  - Детка моя, слушайте... Вы видите, я гожусь вам в отцы... У меня у самого была бы такая дочурка, если бы Бог не отнял ее от меня... Клянусь вам ею, моей покойной крошкой, что вы талант. Вы такой талант, моя детка, какого я не видывал до этих пор, и не только я; не видали ни эти стены, ни наш город, ни даже столичный театр... Это вы доказали только что исполненною вами сценою... Да, да!.. И если правда, что вы до сих пор действительно никогда не играли, никогда не выступали на сцене, то вы какой-то совершенно исключительный талант! Я много видел на своем веку начинающих артистов и артисток и говорю это на основании многолетнего опыта... Под этой черной ряской горит неугасимый и яркий светоч искусства...
  Голос Арбатова поднялся, вырос и звучал теперь вдохновенными, горячими, за душу хватающими нотами.
  - Конечно, вам надо еще много поработать над собою, надо постигнуть все тайны сценического искусства, ибо в искусстве, как и в жизни, без ученья нет уменья... Но я глубоко уверен, что раз вы поработаете над собою, из вас выйдет большая, знаменитая артистка...
  Смутно лишь понимала Ксаня, что это значит "быть актрисой, артисткой", никогда ей в голову не приходило, что она когда-нибудь будет выступать на сцене. И слова Арбатова произвели на нее огромное впечатление.
  Точно что-то ударяло молотами в голову Ксани и откликалось в сердце. И сердце это росло и желание росло тоже, - желание быть свободной и гордой и не зависеть от черных монахинь, от матери Манефы или от игуменьи чужого, неведомого ей монастыря.
  Лицо Ксани пылало, глаза горели... Ее собеседник волновался не менее ее. Он давно мечтал о новом, свежем, молодом таланте, который мог бы украсить составленную им труппу, давно искал такой талант - и вдруг неожиданно перед ним предстала молодая девушка, которая без малейшей подготовки и школы провела сцену так, что многие опытные актрисы могли бы ей позавидовать. И даже внешность этой девушки такова, как будто сама судьба предназначила ее в актрисы: лицо прекрасное, юное и полное какой-то невыраженной трагической тайны, огневые глаза с горячим взглядом, удивительно красивые, энергичные жесты и движения и, вдобавок ко всему, низкий и прекрасный голос настоящей актрисы!..
  "Откуда, откуда у этой девушки, воспитанницы монастырского пансиона в провинции, вдруг такое очевидное артистическое дарование? Откуда у нее эти плавные, изящные жесты, это умение держать себя на сцене, этот задушевный, чудный голос и способность владеть им? Откуда все это? Откуда?" - думал Арбатов.
  - Кто вы, детка? - наклоняясь к ней, спросил он. - Кто вы, кто ваша мать... ваш отец?
  - Я... я ничья... - произнесла Ксаня, - лесная!.. Мама, должно быть, умерла... Я ее почти не знаю... Приемный отец уехал... тетя и Василий, названый брат, умерли тоже... Я жила в лесу, была в усадьбе у графов, теперь в пансионе у матушки... Я лесная...
  - Лесная! Это звучит гордо и красиво! Лесная! Дитя из леса! - восторженно произнес Арбатов. - Лесная - как фея Раутенделейн из дивной гауптмановской сказки... Странно, я давно-давно ищу эту фею, то есть не фею, а актрису, которая сумела бы изобразить фею Раутенделейн!.. Но - увы! - мне не удалось найти такую...
  Тут Арбатов своими большими, горячими руками схватил похолодевшие руки Ксани.
  - Детка, у меня явилась мысль: не хотите ли вы посвятить себя сцене, искусству, театру, стать актрисой?.. В вас горит талант, настоящий актерский талант... Я это чувствую, я это вижу... Нескольких фраз, которые вы произнесли, нескольких жестов, которые вы сделали, достаточно, чтобы признать, что вы уже актриса... Я сочту за великую честь и за великую заслугу перед искусством - стать вашим руководителем, вашим учителем... Слушайте, детка: доверьтесь старому, опытному актеру, искренно любящему театр, - продолжал Арбатов, волнуясь все больше и больше, - поезжайте с моей труппой... Первая пьеса, которую я поставлю в моем театре, будет чудный "Потонувший колокол" Гауптмана, и вы выступите в нем феей Раутенделейн. В вашем успехе я заранее уверен... Да! да!.. Я надеюсь вас подготовить быстро, скоро... Вы будете великолепной феей Раутенделейн!.. Ведь вы как будто созданы для роли лесной феи!..
  Ксаня была как во сне. Нежный, отечески ласковый голос говорил ей такие заманчивые, такие светлые речи, что от них приятно кружилась голова, и сердце билось каким-то странным, неиспытанным, острым желанием вырваться на свободу, доказать, что у нее действительно талант.
  Фея... лесная сказка... о, как это все сродни ей, Ксане, одинокой лесной девочке, которую зовет на новое поприще этот добрый, с детскими глазами и серебряными нитями в волосах, ласковый человек.
  И в то же время глухой внутренний голос шептал ей:
  "А твое обещание! А монашеский клобук? А слово, данное Манефе?.. Нет! Тысячу раз нет! Ты не должна быть обманщицей, лесовичка!"
  Она поднялась со своего стула, гордая, суровая, и заговорила, задыхаясь от волнения:
  - Нет... не поеду с вами!.. Не хочу... У меня другое... Я поступаю в монастырь...
  - В монастырь? Вы, детка, вы - в монастырь? Побойтесь Бога! С вашей молодостью, с вашим талантом!.. Дитя! Кто внушил вам эту мысль? Это преступление против себя, против своей юности!.. Слушайте, детка, я не менее религиозен, нежели вы, должно быть. Я умею верить, я умею молиться... Чтобы угодить Богу, чтобы любить и познавать Его, не надо запираться в тесную келию от всего мира... Во всяком случае, тот, кто своим талантом может доставить высокое художественное наслаждение людям, тот, кому от Бога дана возможность заставить толпу волноваться, плакать, смеяться, тот, кто в состоянии привлечь внимание слушателя и показать ему жизнь, как она есть, - тот, по-моему, не имеет права прятаться за монастырские стены и совершает грех, зарывая свой талант... Конечно, людям, которые смотрят на театр, как на пустую забаву, которые не признают великого значения искусства, мои слова покажутся ересью. Но тот, кто умеет ценить сцену, кто понимает ее значение, тот признает, что я прав... Не знаю, детка, поймете ли вы эти слова старого, опытного и преданного искусству актера - потому что вы еще слишком молоды, вы не знаете жизни... Поверьте одному: у вас талант - воспользуйтесь случаем развить его, показать его... Сама судьба предназначила вам быть артисткой, и вы должны, вы обязаны посвятить себя искусству, сцене... Детка, я многих из тех девиц, которые увлекаются театром, не обладая никакими задатками таланта, отговаривал и отговорил посвятить себя сцене, зная, что их ждет там вместо славы одно разочарование... Но вас, напротив, я хотел бы убедить поступить на сцену, потому что я ясно вижу - вы созданы для театра... Доверьтесь же мне, как отцу и другу, поезжайте с моей труппой... Вы настоящая маленькая лесная фея Раутенделейн, из которой я сделаю великую актрису...
  Арбатов встал и поглядел в глаза Ксане, ожидая от нее ответа.
  - Нет!.. я не могу!.. я не поеду!.. - тихо ответила Ксаня. - Я дала обещание...
  - Я не верю... это не может быть, - волновался Арбатов, - это обещание у вас вырвано, вероятно, силою... О, я знаю вашу мать Манефу, знаю ее проделки!.. Детка моя, - продолжал он нежно, - поймите вы, что это положительно грех не использовать своего таланта... Нет, нет, вы должны согласиться ехать со мною, чтобы яркой звездой засиять на русской сцене! Да, феей Раутенделейн появитесь вы в первый раз на подмостках и этой чудною лесною сказкой ознаменуете ваш дебют сначала в маленькой труппе провинциального городка, а оттуда - кто знает - быть может, впоследствии засияете яркою звездою на всю Россию, на всю Европу, весь мир...
  - Нет!.. нет!.. Оставьте меня!.. Не уговаривайте меня!.. - вся дрожа, отвечала Ксаня. - Я не могу... я дала обещание... я должна... я...
  Она не окончила своей фразы.
  В дверях показалось розовое облако тюля, и княгиня Лиз, смеясь и звеня своими браслетами, обняла Ксаню.
  - Прелесть моя, за тобой прислали! Я бы охотно оставила тебя у себя, но... боюсь матушкиного гнева!
  И, сделав испуганное лицо, княгиня расхохоталась раскатисто и звонко.
  Ксаня отвесила по низкому монашескому поклону ей и Арбатову и быстро поспешила из залы.
  - Не правда ли, прелесть? - блеснув глазами ей вслед, спросила княгиня.
  - Она настоящая фея Раутенделейн! - восторженно произнес тот.
  - Кто? - не поняла княгиня.
  - Фея Раутенделейн из гауптмановской сказки "Потонувший колокол". Маленькая лесная нимфа, ушедшая к людям из темного леса разделять их судьбу...
  - Вы правы, назвав ее так, Арбатов! Ее история - это нечто удивительное!
  И, присев на стул подле Арбатова, княгиня Лиз тут же, на подмостках сцены, рассказала ему всю историю Ксани-лесовички в том виде, как она ее узнала от матушки Манефы.
  
  
  
  
  Глава XIV
  
   Молитва услышана. Обреченная. Паника. Героиня
  Тихо мерцает лампада перед Распятием Спасителя. Божественный Страдалец изображен с низко поникшей головою на грудь. Капельки крови, застывшие на теле, кажутся горящими рубинами чистейшей воды. Взор Спасителя поднят к небу. В нем светозарная скорбь, именно светозарная. Иначе нельзя определить эту полную неземной грусти, сладкую надежду на то, что великая жертва принесена за мир, за людей на общее людское благо.
  Ксаня сидит у подножия Распятия в пустой, холодной и полуосвещенной часовне. Ее зубы дробно стучат. Руки и ноги захолодели.
  Сегодня первая ночь "испытания". Таких ночей она должна провести шесть, прежде чем матушка отвезет ее в обитель. Так уже принято у них в пансионе, что каждая, обрекшая себя Богу, должна простоять шесть ночей на молитве от девяти до трех утра, чтобы сосредоточиться в полном одиночестве, подвести подсчеты прошлому, обдумать строго грядущее наедине с самой собою.
  Но завтрашняя ночь будет пропущена. Завтра елка и вечер у княгини и представление "божественной мистерии", как называла княгиня устраиваемые ею спектакли.
  Ах, как морщилась матушка, когда говорила ей вечером сегодня, благословляя ее идти в часовню:
  - Эти светские выдумки помешают тебе только "готовиться", оторвут высокие помыслы и заменят их суетой. Просила княгиню освободить тебя, а она и слушать не хочет. Говорит, что ты будешь украшением ее представления... Ну, и пусть!.. А завтра опять за молитву...
  Утром Секлетея принесла в классную радостную весть. "Уленьке лучше... Уленька выживет... Доктору удалось предупредить воспаление мозга!"
  Итак, молитва пансионерок была услышана. Уленька была вне опасности.
  Точно праздник Святой Пасхи была встречена эта весть присмиревшими пансионерками. Уленька-язва, Уленька-сплетница была забыта. Помнили о страждущей, болящей и несчастной Уленьке и взялись помогать сиделке, приглашенной к больной. Потом вспомнили о Лареньке.
  - Что-то она? Как доехала?
  - Надо бы узнать... в белую руину сбегать... Верно, уж лежит там письмо от Ларенькиного спасителя, - предложил Ксане кто-то из девочек.
  Из-за крещенских морозов девочек гулять не водили, и потому Ксане пришлось снова прыгать зайцем среди сугробов.
  Под мышкой мраморной Венеры лежало письмо.
  "Царевна лесная! Сим доношу, что довез вашу беглянку до вокзала и посадил в поезд, - писал Виктор. - Она вам кланяется. Сейчас получил от нее длинную телеграмму. Извещает, что благополучно доехала до своей бабушки и что бабушка к Манефе ее больше не отпустит. Как видишь, царевна, все устроилось отлично - назло всем вашим монашенкам. Лариса обещала прислать обо всем подробное письмо, которое я в свое время исправно вам доставлю. Ну, а когда же я увижу твою милость? В субботу отпрошусь в отпуск к товарищу и приду в эту разлюбезную собачью конуру. Может быть, увижу тебя или найду от тебя писульку. Прощай, друже! Рад, что сослужил тебе службу. В сущности, ведь ты славный малый, Ксанька, хотя и не хочешь знать ни меня, ни розовых графов. Ну, пока до свидания. Искренно преданный
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Виктор".
  Ксаня спрятала письмо ее верного и единственного друга.
  В субботу он обещал прийти. Но в субботу она не выйдет к нему. Она уже будет в обители. Так решила матушка, так должно быть. Она - одинокая, всеми забытая сирота, и ей только два выхода в жизни: или в лес, или в обитель. Но в лес нельзя. Ее поймают, найдут, отвезут в Розовую усадьбу. Нет! Нет! Она не хочет этого! Ни за что в мире! Лучше уж в обитель, туда, за серые стены, где плавно движутся черные тени монахинь, где жизнь катится тихо и ровно и где нет ни ненависти, ни вражды, где все время будет проходить в молитве...
  "В молитве? А разве ты умеешь молиться?" - шепчет какой-то голос внутри Ксани.
  Нет! Не умеет.
  Она не умеет, по крайней мере, не умеет так, как хотела бы молиться...
  Ее глаза поднялись на Распятие...
  Какое чистое, прекрасное, страдальческое лицо! Сколько в Нем дивного самозабвения, покорности и кроткой ласки!.. Любит ли Он, чистый и безгрешный, ее, Ксаню, несмотря на то, что она не умеет и не может молиться Ему? Говорят, Он всех любит, и добрых, и злых, и кротких, и жестоких. Она постарается понять Его, почувствовать всю Его милосердную душу... Там, в монастыре, она научится молиться Ему. Ведь там Его дом, Его обитель... Не может же она не полюбить кроткого хозяина этой обители...
  Во все глаза смотрит Ксаня на Распятие. Милостивые, кроткие очи затуманены слезами неземной скорби, рубиновые капельки крови на ладонях и ногах, рубиновые кровинки на высоком челе, увенчанном колючими терниями...
  - Да!.. Да!.. Я буду покорной и кроткой монахиней, я постараюсь научиться молиться Тебе! - без слов шептали ее губы, и какая-то непривычная, тихая радость разлилась по ее душе.
  "У вас талант, детка... Вы засияете яркой звездой на всю Европу! На весь мир!" - где-то близко-близко послышался знакомый голос подле нее, почти рядом. Она оглянулась даже, но никого не было кругом. Часовня была пуста. А между тем почти въявь перед нею стояло доброе, ласковое лицо, и восторженно сияли его детски чистые, прекрасные голубые глаза...
  Снова слышался голос Арбатова: "Вы талант, детка, талант, какого я не встречал. Вы настоящая фея Раутенделейн! Идем за мною, фея Раутенделейн из лесной сказки, я сделаю вас великой!"
  И его голос то падал до шепота, то поднимался снова и снова падал, баюкая и нежа ее, как колыбельная песнь...
  Она забылась под эти нежащие, в душу вливающиеся звуки... Забылась, приткнувшись черною головкой к подножию распятого Христа...

    x x x

  Острый, неприятный и удушливый запах наполнил часовню. Едкий дым просачивался сквозь дверную щель и замочную скважину. Этот дым разбудил Ксаню. Она с усилием раскрыла глаза. Пахло гарью, но по-прежнему кругом была тишина. Только что-то зловеще шуршало за порогом часовни. Темные клубы дыма наполняли ее. Ксаня вскочила, схватилась за голову. Голова трещала и нестерпимо ныла. Дым ел глаза, заползал в рот, в нос, застилал зрение. Она задыхалась... Туманная мысль в больной голове подсказывала страшную действительность.
  "Пожар! Горим!" - вот первое, что сознательно, молотом ударило в мозг.
  - Пожар! Горим!
  С этим криком, дико и пронзительно нарушившим тишину пансиона, она метнулась сломя голову из часовни, широко распахнула тяжелую дверь и отступила с трепетом. Огромное пламя бушевало по коридору - огненное, страшное, перемешанное с черным, едким, режущим глаза дымом. Оно начиналось там далеко, в комнате сестры Агнии, и, нарастая с каждой секундой, принимая чудовищные размеры, стремилось дальше к столовой, классной и к спальне пансионерок.
  Не помня себя, Ксаня метнулась туда.
  - Горим! Спасайтесь! - крикнула она диким, исступленным голосом, появляясь на пороге.
  Там уже знали о пожаре. С воплями, стонами и слезами девочки метались из стороны в сторону, не зная, за что схватиться, что спасать. Бледные, потерявшиеся, с распущенными волосами, в одних длинных ночных сорочках, с перекошенными ужасом лицами, они носились из угла в угол, громко и дико взывая о помощи.
  Но никто не шел, никто не приходил спасать их. От комнаты Манефы, кухни и каморок прислуги девочки были отделены этим свирепствующим морем огня.
  Мимо Ксани пронеслась вихрем маленькая Соболева.
  - Куда?
  - Туда, в пламя! Все равно не спастись! - истерически взвизгнула девочка.
  Сильные руки Ксани схватили ее.
  - Ни с места! Там смерть! - властно крикнула Марко.
  Высоким, чужим голосом Юля Мирская читала отходную. Ее худые руки тянулись к потолку. В длинной сорочке с худым, перекошенным от смертельного ужаса лицом, она походила на привидение.
  Змейка Дар, бледная и страшная, стояла на ночном столике и, стараясь осилить стоны и вопли, выкрикивала каким-то фанатически звенящим голосом:
  - Девоньки! Молитесь! Молитесь! Девоньки! Близка смерть! Умрем, как невесты Христовы!
  В это время в спальне стало светло как днем.
  Второй деревянный дом горел как свеча.
  Вопль, дикий и пронзительный, потряс спальню. Змейка тяжело рухнула со столика в глубоком обмороке.
  Стоны, крики, плач стали громче.
  Вдруг сильный, могучий возглас покрыл все эти стоны и плач.
  - Одеваться скорее! Вынуть салопы и платки! И вниз... на улицу!.. Медлить нельзя! - кричала Марко.
  Ее властный окрик протрезвил всех. Вопли, стоны и пение отходной прекратились. Змейку привели в чувство, облив ей голову водой. Соболеву успокоили. И все это сделано было по тому же властному приказанию бледной черноглазой девушки-подростка.
  Когда испуганная насмерть Манефа, Агния и прислуга появились в спальне, девочки были готовы, одеты все до одной.
  - Вниз!.. вниз!.. На крыльцо!.. На улицу!.. - срывалось с бледных, трепещущих губ матушки, и взволнованные, потрясенные монастырки, с ужасом косясь на свирепствующее пламя, бросились по лестнице.
  И было как раз вовремя. Невыносимо едкий дым душил их. Губы трескались от жары. Пламя пожара охватило все здание.
  По улице в это время, тяжело громыхая, катили пожарные. Прямо к девочкам летела княжеская коляска. Князь стоял, махал рукою и кричал:
  - К нам! К нам, матушка!.. Забирайте девочек и к нам!.. Княгиня ждет!.. Ее предупредили!..
  А пламя, подхватываемое ветром, свирепствовало все больше и больше. Со свистом и ревом огненный клубок плясал свой дьявольский танец вправо и влево... Черный дым застилал легким флером этот торжествующий праздник огня... Балки здания рушились одна за другой... О спасении пансиона не было и речи. Надо было отстаивать другие, ближние здания.
  Крики пожарных сливались с криками зрителей, собравшихся густою толпою на улице.
  Князь продолжал кричать:
  - К нам, к нам везите девочек!.. Берите коляску и отправьте в четыре приема!.. Места всем хватит!..
  Но его не слышали. Крики людей, вой пламени и шум падающих балок заглушали все.
  Среди общего гула и шума, на крыльце пансиона показалась фигура в сером платке и белом переднике.
  - Больную... больную забыли! - кричала она. - Больную вынести забыли... Нельзя... не вынести... Погибает... Сгорит.
  И, рыдая, упала на ступени.
  Ответный крик пронесся на пожарище.
  - Уленьку забыли! Уленька сгорит!
  Ужас сковал присутствующих, смертельный, панический ужас.
  - Человек погибнет!.. Человек сгорит!
  Пожарные были заняты каждый своим делом на крыше и с боков фронта. За свистом ветра и шумом пожарища им не слышно было отчаянных криков матери Манефы и девочек.
  - Спасите больную! Спасите больную! - гудела толпа.
  - Не спасти все едино!.. Ишь огнище-то! - слышались отдельные голоса.
  - Сунься-ка в пламя - капут!
  - О Господи, душа человеческая!
  - Рискнуть надо!
  - Братцы, идем!
  В ту же минуту с грохотом обвалилась горящая балка.
  Толпа отшатнулась волной.
  - Поздно теперь, шабаш! - выкрикнул чей-то голос.
  Вдруг черная фигура отделилась от толпы, и, прежде чем кто-либо мог остановить Ксаню, она ринулась вперед в самое море огня.

    x x x

  Что-то толкало ее вперед. Она летела как на крыльях среди двух потоков бушующего моря. Ее кожа и губы трескались от жары, одежда начинала тлеть. Одна мысль жгла ей мозг:
  - Больная... забытая... она... Ульяна!.. Надо спасти!.. вытащить!.. Надо... непременно надо...
  Ксаня сама не замечала, что говорит это вслух, как одержимая, как безумная.
  Вот коридор... вот часовня... Дальше, дальше... Пламя занялось... и уже стены горят... Шурша зловеще, огонь гуляет по обоям и мебели... Вот и комната Уленьки...
  Черный дым наполнял эту комнату, выбиваясь клубами в коридор... Он ест глаза Ксани, туманит голову, почти лишает мысли...
  Рядом пылает как костер приемная пансиона.
  Смертельно душно...
  Лесовичка делает скачок... другой... Вот она уже в комнате послушницы.
  Уленька лежит на кровати с закрытыми глазами.
  - Неужели задохлась?
  Ксаня прикладывает ей ухо к сердцу.
  - Нет! Жива! Слава Богу, сердце бьется!
  И Ксаня сильными руками поднимает Уленьку. Больная послушница мала и худа, гораздо меньше ее, Ксани. Но в обморочном состоянии она тяжело повисла на руках своей спасительницы.
  Ватное одеяло тянется за ней, мешая ступать, путаясь в ногах, заставляя спотыкаться. Быстрым, сильным движением Ксаня вскидывает свою ношу выше и идет... спешит...
  Огненные языки тянутся к ней, как красные чудовища, со зверским желанием лизнуть, поглотить, уничтожить...
  Она подвигается медленно со своей ношей на руках.
  - Скорее бы, скорее!
  Больная, бесчувственная Уленька стонет в забытьи:
  - Душно! Душно! Воды! Душно!
  - Сейчас! Сейчас! Потерпи немного!
  Коридор миновали... Спальню тоже... Вот и лестница... Сейчас, сейчас спасенье...
  Но что это? Целое море огня перед ними: пока возилась со своей ношей Ксаня, лестница давно занялась.
  Как сойти вниз?
  Ксаня бросилась было вперед, наперекор свирепствующей стихии - и мгновенно отскочила назад. Тяжело громыхая, что-то ринулось вниз из-под самых ног ошеломленной Ксани.
  И на ее глазах остатки обгоревших ступеней исчезли в огне.
  Кончено! Путь отрезан. Нельзя выбраться без лестницы с третьего этажа.
  Тогда, вне себя, чувствуя гибель, она метнулась к окну.
  - Спасите!.. - крикнула она своим резким, сильным голосом. - Спасите!..
  Черные, покрытые сажей фигуры были ей хорошо видны из окна.
  Люди жестикулировали, кричали ей что-то, но ничего нельзя было разобрать.
  А пламя приближалось. Поворотом ветра, ворвавшимся сквозь выбитые стекла, оно приняло другое направление. Оно свистело, как страшное чудовище, теперь за самыми плечами Ксани. Оно касалось ее волос, одежды... Сейчас оно оцепит ее всю с ее ношей, и они обе, и Уленька, и Ксаня, сгорят в бушующем пламени. Пока пожарные приставят лестницу и дойдут до них, все уже будет кончено... все... все! Они сгорят... Сгорят обе...
  Пламя все ближе и ближе... Черные глаза Ксани покосились на бушевавшее вокруг нее беспощадное огненное чудовище, которое уже трепетно охватывало ее со всех сторон.
  - Конец! - где-то со смертельным спокойствием отозвалось в глубине сердца Ксани.
  Она подняла глаза к небу, как тогда, в тот вечер, около Розовой усадьбы, когда угрожала ей такая же гибель от огня.
  Неясная мысль толкнулась в голову. Перед ней всплыл Тот, Распятый, с рубиновыми капельками на ногах и ладонях и на бледном челе, обвитом терновым венцом... Блеснули Его глаза, кроткие, добрые, милостивые, любящие...
  - Христос! - прошептала Ксаня, - Ты Спаситель мира, - спаси нас!
  - Прыгай, прыгай! - послышались голоса снизу.
  Ксаня наклонилась, третий этаж высоко. Внизу несколько покрытых сажей, закоптелых фигур держали огромный кусок сетки под самыми окнами дома.
  Ксаня вздрогнула.
  - Спасены! - вихрем пронеслось в ее мыслях, и, осторожно положив Уленьку на край окна, она обернула ее одеялом и тихонько столкнула вниз.
  Бесшумно упало на протянутую сеть бесчувственное тело больной.
  Ее приняли бережно и переложили на носилки.
  - Прыгай! Прыгай! - кричала снова через минуту Ксане та же толпа.
  Лесовичка вздрогнула, вскочила на подоконник, быстро, бессознательно перекрестилась и скользнула вниз на растянутую под окном сетку...
  
  
  
  
  Глава XV
  
   Спектакль. Дверь распахнулась настежь...
  Было семь часов вечера, когда первые приглашенные появились в "театральной" зале княжеского дома.
  В каком-то серебристо-золотистом и голубом платье встречала их княгиня Лиз, смеющаяся и розовая, как летнее утро.
  С хорошеньких губок фейерверком слетала трескучая французская речь:
  - Imaginez vous*... в двенадцать ночи набат... крики и зарево!.. Ах, это было ужасно (Смеющееся личико изображало ужас). - Paul зовет камердинера... Qu'y at-il**? Пансион горит!.. Я потеряла голову... Эти милые чернушки и вдруг... Paul скачет на пожар, привозит их всех... Et figurez vous***, я узнаю, что одна из них - героиня!.. Да, да, героиня! Вынесла больную прислугу из пламени... Разве это не подвиг! И это была та самая новенькая, лесная красавица, о которой я вам говорила. Вы ее увидите скоро, сейчас... Замечательная девушка...
  ______________
  * Представьте себе (фр.).
  ** Что случилось (фр.).
  *** И вообразите себе (фр.).
  - Но пансионерки? Как они могут играть после такого потрясения? - интересовались гости.
  - Ах, их надо развлечь. Il rant les distraire, les pauvres petites*. Этот спектакль отвлечет их мысли от катастрофы. Слава Богу, что все еще так кончилось. Ведь весь пансион сгорел дотла... Я пока приютила их у себя. А завтра их переведут в новое помещение. Я уже приказала нанять тут неподалеку.
  ______________
  * Надо развлечь бедных малышек (фр.).
  И розовое личико принимало особенное выражение.
  Между тем за сценой Арбатов выходил из себя, устанавливая группы, горячась и волнуясь как никогда.
  - Так нельзя! Так нельзя! Нужно живее! - тормошил он Юлию Мирскую, изображавшую Лота с самым возмутительно-равнодушным лицом. - Ведь за вами гибнет Содом и Гоморра, все ваши родственники и друзья!
  - И вы тоже неверный тон взяли, - налетал он на Машеньку Косолапову, которая спокойно перелистывала тетрадку, представляя из себя Вооза, называющего Руфь, т.е. Катю Игранову, своей женой.
  - Вот вы, малютка, хорошо, очень хорошо! - одобрил он Соболеву, покорно и трогательно вошедшую в роль Иосифа, проданного братьями в неволю.
  Увлекающийся и горячий Арбатов до того любил сцену, театр, что даже к постановке маленьких духовных пьес, сочиненных княгиней, отнесся с присущим ему вниманием и серьезностью. Режиссерская жилка заговорила в старом актере, и он непременно хотел, чтобы даже нелепые пьески княгини-писательницы, составленные из кусочков, диалогов и отдельных эпизодов, все же в отношении постановки вышли безукоризненно. Но особенно интересовал Арбатова предстоящий "первый дебют" будущей знаменитости, как он мысленно уже окрестил Ксаню, несмотря на ее заявление, что она не желает посвятить себя сцене. Старому актеру и режиссеру хотелось показать зрителям новый талант с самой выгодной стороны. Гримируя самолично девочек, наклеивая на лица одних длинные библейские бороды или покрывая пудрой и румянами красные щеки монастырок, Арбатов поминутно поглядывал на Ксаню, которая, совсем уже готовая к "выходу на сцену", сидела в углу и повторяла свою роль.
  В древнебиблейском костюме, с распущенными вдоль стана своими роскошными волосами, Ксаня была настоящей красавицей. К тому же Арбатов сделал тушью какие-то два неуловимых штриха вокруг ее глаз, и без того красивые глаза лесовички стали глубокими, томными и дивно-прекрасными. Ксаня удивленно посматривала от времени до времени на себя в зеркало, узнавая и не узнавая свое лицо, странно преобразившееся благодаря слою румян и пудры и штрихам вокруг глаз. В то же время она читала вполголоса свою роль, предполагая, что никто не обращает на нее внимания. Но ошиблась: Арбатов прислушивался - и на лице его заметен был восторг, когда, увлекаясь ролью, Ксаня произносила целые монологи громко, с удивительным выражением, отчетливо, ясно отчеканивая каждое слово.
  - Детка моя, - заговорил Арбатов, когда все остальные пансионерки были готовы и поспешили на сцену, - детка моя, теперь я все больше убеждаюсь в вашем успехе. Вы буквально родились актрисой... Вспомните, что я вам говорил и... и... решайтесь ехать со мною, в мою труппу... Я все устрою, нужно только ваше согласие...
  - Матуш

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 227 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа