Главная » Книги

Чарская Лидия Алексеевна - Лесовичка, Страница 4

Чарская Лидия Алексеевна - Лесовичка


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

е освещенный электричеством угол площадки, где царила унылая мгла.
  - Не хочешь плясать! - с неудовольствием протянул Мефистофель. - Какой комар тебя укусил?.. Все мои старания, как твоего профессора танцев, значит, пропали даром! Так! Этого я, признаюсь, не ожидал!.. Стесняешься, что ли? Но ведь ты танцуешь, как богиня. Ни этой Верке, ни твоей слащавой Нате до тебя не дотянуться. Они прыгают, как козы в сарафанах. У них точно ноги деревянные... А ты... ты... за тебя я не боюсь... Ксаня! Пойдем же со мной, потешь своего учителя... Голубушка!
  - Убирайся! - грубо оборвала та. А глаза ее все время, не отрываясь, глядели и глядели в чащу.
  Раздосадованный Виктор отошел от нее.
  - И говорить-то я с тобой больше не желаю! - буркнул себе под нос рассерженный Мефистофель.
  - A, monsieur Виктор! Кажется, лесная колдунья натянула вам нос? - И двенадцатилетняя графиня Вера просунула свою маленькую ручку под руку Мефистофеля. - Я видела, как вы приглашали ее, и как она вас оттолкнула, вас, лучшего танцора!
  - Правда, графинюшка, она меня оттолкнула.
  И красный Мефистофель покорно склонил перед розовой Психеей-Верой свою красивую голову, в то время как в кудрявой голове зрело быстрое решение.
  - Вас, первого танцора, оттолкнула! - еще раз произнесла графиня Вера и томно склонила свою пепельную головку на плечо Виктора.
  - Да, меня! - с комическим вздохом протянул тот.
  - Бедный! - и лукавая девочка заискивающе заглянула в его глаза. - Да как же она смела!
  - О, графиня!.. Как же она могла поступить иначе? Она не умеет танцевать.
  - Не умеет?
  - Ну, разве только с лешими у себя в чаще... Или вы не видите, что эта расфуфыренная дикарка тяжела, как слон? Даром, что она хороша, как картина.
  - Разве хороша?
  И в малокровном, безвременно увядшем личике графини Веры мелькнула зависть.
  - Очень хороша! - с самым почтительным видом произнес Виктор. - Впрочем, это все здесь говорят.
  - Лучше меня?
  Большие, серые глаза Веры широко раскрылись.
  - Лучше, графиня, - прозвучал печальный ответ.
  - А! - взор Веры завистливо и сердито блеснул. - Но танцует она худо?
  - Никак не танцует! Просто резвящийся гиппопотам!
  - Вот как! Ах, как это было бы хорошо, если бы можно было ее все-таки заставить танцевать с кем-нибудь, - воскликнула Вера. - Вот вышла бы потеха!.. Все преклоняются перед ее красотой, а вот, увидав, как эта красавица пляшет, все стали бы смеяться... Это было бы великолепно!.. Виктор, вы должны это устроить, непременно должны... Пусть протанцует хоть раз... Уговорите ее... Вот-то будет смешно!.. - злорадствуя повторяла Вера. - У меня есть танцор для нее... Тут, напротив, стоит князь Муратов... Подведите его к Ксане. Он сейчас только восторгался ею... Пусть же чувствует, как хороша в танцах эта тумба... Подведите его к ней...
  - Охотно, графиня! - И, проскользнув мазуркой по кругу, Виктор подлетел к блестящему драгунскому адъютанту и, взяв его под руку, повлек в дальний угол площадки.
  - Князь, я слышал - вы восторгались нашей лесной колдуньей, - обратился Виктор к блестящему драгунскому корнету. - Хотите быть представленным ей?
  - О, премного обяжете, mon cher*!
  ______________
  * Мой дорогой (фр.).
  И князь заскользил обок с Виктором по натертому воском кругу.
  - Ксения! - произнес Виктор, низко склоняя перед Ксаней свою кудрявую голову, - вот князь Муратов желал быть представленным вам, - и тихо тут же добавил, - если ты не пойдешь с ним танцевать, то знай, мы с тобой враги на всю жизнь!
  Впрочем, и без этого внушения Ксане нельзя было бы отказаться. Сильная рука Муратова, обтянутая белой лайкой, живо обхватила ее стан, и они понеслись в вальсе.
  Танцующие пары остановились при виде вальсирующих... Угловатая застенчивость лесовички разом куда-то пропала, исчезла, как по волшебству. Дикая, своеобразная грация Ксани сквозила теперь в каждом ее движении, законченном и стройном. От ее черных кудрей, с запутавшимися в них цветами, тянулся нежный аромат... Быстрая, легкая, она носилась по кругу огненным видением, чуть касаясь ногами земли... Звуки музыки напоминали ей звон родимого лесного ручья и треск кузнечиков в чаще... Самый лес выглядывал на нее из темноты... Она забылась... Нарядная толпа, гости, площадка - все перестало существовать для Ксани. Ей чудилось, что лесные эльфы познали ее на свой праздник, и она кружится с ними без конца...
  - Как она великолепно танцует! Как она артистически танцует, эта прелестная дикарка! - слышался восхищенный шепот вокруг нее.
  - Где ты выучилась такому искусству, дитя? Бесподобно! Не ожидала! Столько грации! Прелесть! - успела ей шепнуть на ухо графиня, недоумевающая, почти растроганная этим приятным сюрпризом.
  В это же время в углу круга графиня Вера, чуть не плача, шептала Виктору, капризно подергивая губами:
  - Вы это нарочно... нарочно... придумали, чтобы меня доконать... Злой вы! Вы знали, что она великолепно танцует, и хотели только позлить меня... Я папа пожалуюсь... Она прекрасно танцует.
  "А вы думали худо?! - расхохотался мысленно Виктор, - да, как же, выдам я вам на посмеяние Ксаньку, ждите!" И тут же добавил вслух с усмешкой:
  - Ну, что вы нашли хорошего... графиня!.. Так, скачет себе, как блоха... Не велико ее искусство...
  И отошел торжествующий и удовлетворенный своей местью...

    x x x

  Ксаня, чуть не задохнувшаяся, разгоряченная, сидела в уголку круга, куда ее примчал блестящий драгунский корнет. Ее глаза, слегка затуманенные от быстрого кружения в вальсе, снова впились в чащу.
  "Вот если сейчас спрыгнуть с площадки, то попадешь в темную полосу, - вихрем проносилось в мыслях лесовички, - несколько прыжков туда, в кусты... нагнуться только... А там, в кустах, пробраться дальше, дальше, и никто не заметит, как очутишься в лесу! В лесу! В желанном! Попробовать разве?"
  Сердце ее сжалось... Потом застучало, так застучало, точно хотело выскочить из груди... И вдруг ее бросило в жар, быстро, неожиданно, от одной мысли. "А как попасть к Васе, в сторожку? Дядя сейчас на обходе и, наверное, по обыкновению, Васю запер на ключ... Как попасть без ключа к нему, в лесной домик?" Даже голова закружилась у Ксани... Ей так хотелось хоть на самое короткое время вырваться в лес, в милую, старую обстановку, в лесной домик, к Василию, к другу... Хоть на часок, на полчаса, на минутку одну! Ведь больше месяца живет она здесь, в усадьбе, и не знает, не ведает о том, что творится там, в лесной сторожке. Что поделывает Вася? Должна же она повидать его! Ведь он ее единственный друг, ее наставник, ее учитель. Если она кого-либо на свете в состоянии полюбить, так только его, Васю... И с тех пор, как она в графском доме, все чаще и чаще она думает о нем... Василий не Ната; он никогда не говорит ей, как графинюшка: "Будь моим другом, полюби меня". А за что ее полюбить и как полюбить? Она счастливая! У нее все есть: и наряды, и кушанья сладкие, и родители заботятся о ней, не дают на нее ветру пахнуть... За что ее любить? А вот Василий, Вася, хромой, жалкий, голодный всегда! Уж если надо кого любить на свете, так его, обездоленного, жалкого калеку... Ах, повидать бы его!.. Но если даже и сбежать в лес, - без ключа не войти в сторожку. Не попасть. Заперт Вася!
  Вдруг вспомнила Ксаня, что у графини на туалете лежат ключи, целая связка ключей от каких-то сундуков, чуланов и кладовых. Захватить бы с собою. Может хоть один подойдет к сторожке... Да, да, подойдет! Наверно! Взять бы только!..
  Взор Ксани загорелся, блестит. Новая мысль так и прожигает мозг, так и сверлит душу: "Пробраться в комнату графини, захватить ключи и с ними в лес, бегом туда, бегом обратно... К концу бала вернуться... Никто и не заметит... Никто! Все танцуют, заняты своим весельем. Даже Ната, и та, забыв про свою больную грудь, носится в вихре вальса"...
  - Ксаня! Тур вальса со мною.
  И красный Мефистофель снова, как из-под земли, вырос перед ней. Она кружится с ним, как безумная. Но мысль ее кружится еще быстрее...
  - Молодец! - лепечет Виктор, - пляшешь, как богиня. Не посрамила меня! Спасибо. Сейчас к тебе вон тот ротмистр подойдет. Он лучше всех здесь танцует. Как дьявол носится... Но что это?! Куда ты?! Стой!.. Ксения! Ксаня! Куда?
  Но она не отвечает. Ловко и быстро выскользнула она из-под его руки и уже мчится по освещенной аллее прямо к графскому даму, не останавливаясь.
  У крыльца дома она переводит дыхание. Там уже прислуга накрывает столы к ужину.
  - Куда, лесная барышня? Бежите, точно украли что, - язвит старый дворецкий, который не может простить ей того, что она, приемыш лесного сторожа, обедает за одним столом с его господами, а он, старый, седой Фома, должен прислуживать ей.
  "Украла"!
  Ксаня вздрагивает.
  О, нет, она ничего не украла! И не украдет. Она только на время возьмет ключи графини, чтобы попасть в сторожку к Васе. Разве это кража! Вор тот, кто берет тихонько, без отдачи, - как мужики, которые рубили лес и увозили деревья из-под носа у отца. А она не воровка. Она вернет, положит на место. Да и потом ключи не драгоценность... Нет, нет!.. Тысячу раз нет, - не воровать она идет...
  Насмешливые голоса прислуги заглохли в отдалении... Вот прохладная, с настежь растворенными окнами, зала... Вот длинный коридор... Вот и комната графини...
  Ксаня с трепетом переступает ее порог. Вот пышный, весь увитый кружевами туалет из розового атласа. Ксаня бросает на него тревожный взгляд. В два скачка она у туалета. Венецианское резное зеркало отражает ее лицо бледное, взволнованное, отражает и ее растрепанную голову, и ее малиновые губы.
  Ключи, как она предвидела, здесь. Они лежат на самом краю туалета, подле прелестной бриллиантовой брошки, в виде бабочки - самого ценного, самого дорогого украшения графини.
  Несколько крадущихся шагов, легких, неверных, быстрых, и ключи в кармане у Ксани. Бриллиантовая бабочка, нечаянно отодвинутая в сторону, лежит одна теперь на краю туалетного стола, блестя при ярком освещении висевшей посредине комнаты лампы.
  Еще миг, и Ксаня вихрем вылетает в коридор. Звуки музыки чуть слышно доносятся сюда.
  В конце коридора на ее пути вырастает Василиса.
  - Откуда? - шипит она. - Стойте!.. Словно угорели! У графини были? Зачем?
  Ксаня молчит и молнией несется дальше.
  Через минуту в комнате графини, у туалетного стола, стоит Василиса.
  - Что она стянула? Что стянула негодяйка? - шепчет она трясущимися губами. - Ведь, неверное, что-нибудь стянула. Недаром же вылетела, как сумасшедшая.
  Но все на месте - все безделушки, украшения и туалетные украшения. Даже не тронуты с места, а бриллиантовая бабочка с двумя изумрудами вместо глаз, случайно оставленная графиней, так и сверкает манящим блеском на плюше голубой покрышки стола.
  Взоры Василисы, прикованные к бабочке, не могут оторваться. Василиса, точно зачарованная, глядит на нее. Но недолго. Какая-то странная мысль приходит ей в голову. Лицо графской домоправительницы бледнеет, усмешка кривит полные губы...
  - Двадцать лет, двадцать лет верой и правдой служила!.. - шепчет она. - И чтоб из-за первой встречной дряни выговор получить, да чтобы из-за нее грозили выгнать меня!.. Ладно же, коли так... Будешь меня помнить, колдовское отродье! Покажу же я тебе...
  И дрожащими пальцами Василиса схватывает бриллиантовую бабочку с изумрудными глазками и, стремительно опустив ее на дно объемистого кармана своего платья, почти бегом выбегает из комнаты.
  
  
  
  
  Глава XII
  
  
  
  Печальная неожиданность.
  
  
  Последняя греза. Лес... Шумит лес...
  Ветерок заполз в заметно пожелтевшую листву и шевелит чуть облысевшие ветви красного клена, золотой ивы.
  Червонным кажется лес. Луна выглянула из-за облаков и чуть сияет. Красивый, млечный стелется ее свет. Причудливые пятна и дрожащие тени кидает она... Таинственные, серебристо-золотые стоят деревья... Мнится временами, что кто-то прячется в их прозрачной листве...
  Ксаня идет спешно, быстро. Глаза прикованы к милым, знакомым местам, к родным местам... Сердце стучит... Грудь бурно вдыхает родимый воздух... И чем ближе к чаще, тем быстрее, тем нервнее шаги, тем сильнее стучит, замирает сердце девочки.
  Теперь скоро, скоро...
  Мучительного месяца, проведенного в графской усадьбе, как не бывало... Она снова на воле, на свободе, в родном своем лесу... В своем заколдованном царстве!..
  Лунный свет серебрит вершины, точно кудри великанов, лесных великанов. Те кивают ей, девочке, красной девочке с распущенными волосами, в странной одежде, со смуглыми руками, увитыми металлическими змеями.
  - Милые! Здравствуйте!
  Ксаня ликует, вырвавшись на свободу.
  - Милые, милые, милые!
  Еще прибавляет шагу, не идет, а бежит. Скоро, скоро, сейчас дома...
  Все горести, невзгоды, пережитые здесь, вся нищета, голод, колотушки - все забыто. Одна радость помнится, одни отрадные минуты... Вспоминаются длинные, за чтением пережитые, вечера, друг Вася, ее учитель... Вот сейчас она увидит его, Васю хромого...
  Лесной домик выглянул сразу, точно вынырнул из посеребренных месяцем кустов. Дверь, как Ксаня предвидела, крепко закрыта на замок. Но связка ключей с графининого туалета у Ксани в кармане - можно будет открыть.
  Дрожащей рукой Ксаня нащупывает ключи, вынимает, пробует. Один не подошел, другой, третий - тоже. Какая досада! А что если ни один не подойдет? Ее рука дрожит сильнее... Вот ключ побольше... Ага, наконец-то! С трепетным замиранием вкладывает Ксаня его в замочную скважину. Подошел!
  О, радость!
  С грохотом отскакивает тяжелый замок...
  Сердце Ксани стучит!
  Слышно его биение. Тук-тук-тук - точно дятел в лесу...
  Дверь распахивается настежь, и Ксаня входит.
  В сторожке горит ночник. Это новость. Николай Норов слишком экономен, чтобы тратить масло по-пустому. Что же случилось, почему горит ночник?
  Тяжелым предчувствием сжимается сердце Ксани. Почему ночник?
  В углу, на постели Норова, а не в своей коморке-боковушке, лежит Вася.
  Полно, Вася ли это? Лицо, как под красной маской, все пурпурово-алое, глаза не закрыты и вперены на дверь. В них огонь, блеск яркий и горячий. Губы потрескались, ссохлись. Сам он дышит тяжело, со свистом и хрипом.
  - Василий! Васенька! - рвется неистовым воплем с губ лесовички. - Вася! Что с тобой?
  Пытливо всматриваются в нее горячие, блестящие глаза. Смотрят и не видят.
  Он в забытьи.
  Не помня себя, Ксаня схватывает его за руку.
  - Вася! Вася! Что с тобой!
  Его тяжелый взгляд точно скован. Его худая, высохшая рука горяча, как огонь.
  Ксаня упала на колени перед его постелью, обхватила плечи мальчика руками, прижалась к его груди головой.
  - Вася! Вася! - повторил ее голос с мучительной тоской.
  Глаза больного мгновенно блеснули мыслью. Его пылающее, страшно исхудалое лицо внезапно озарила сознательная улыбка...
  Он приподнялся на локте, делая невероятное усилие.
  - Это ты, Ксаня? Ты пришла? Наконец! - прошептали его запекшиеся губы.
  И дивно осветилось неземным восторгом исхудалое лицо.
  - Вася! Дорогой! Узнал! Наконец-то!
  - Узнал, - с тем же заметным усилием прошептали запекшиеся губы, - узнал... Ждал тебя... Долго... С тех пор ждал, как заболел, как свалился... Ведь ты - лесная царица, да?..
  - Нет же, нет! - с досадой и тоской прошептала она, - я Ксаня! Твоя маленькая подружка Ксаня, пойми...
  - Нет! Нет! Не лги! Не мути мне голову, мне и так трудно думать!.. Ты царица... Старый лес сжалился надо мной и выслал мне одну из своих дочерей, добрых волшебниц, лесных цариц... Я так ждал тебя, так грезил о тебе... прекрасная фея!.. Какие у тебя волосы!.. Все в цветах... Золото на руках и шее... Ты богата, ты могуча и не побрезгала бедным хромым!
  - Да нет же, нет, Вася! Не царица я, а Ксаня, Ксаня! Взгляни мне в глаза, милый. Я Ксаня, друг твой!
  - Зачем ты лжешь, - сурово произнесли запекшиеся губы больного. - Ксаня - бедная, оборванная девочка. Ксаню взяли к себе розовые графы и держат, как птичку в клетке... А ты... ты свободная лесная фея... Ты царица лесная!.. О, ты...
  Он не договорил и закашлялся глухо и долго. На запекшихся губах показалась красноватая пена.
  Ксаня с ужасом заметила алое пятно крови на подушке. Теперь она поняла все. Смертная тоска сжала ей сердце. Ее друг умирает. Ее друг при смерти. И она ничего не знала! Она вертелась там, в вихре бала, как бабочка на кругу!..
  Не то стон, не то вопль вырвался из ее груди. "За что? За что?" - шептали ее побледневшие губы.
  С тоскою обхватила она сильными руками худые плечи юноши и заговорила нежно, горячо, глядя ему в глаза.
  - Василий, слушай, - трепетно срывалось слово за словом с ее взволнованно дрожащих уст. - Вася, это я, твоя Ксаня. Эти одежды - это костюм, только костюм лесной колдуньи, царицы леса. Меня в него нарядила графиня... Я - Ксаня. Гляди на меня... Я прежняя Ксаня, твоя ученица, твой друг, сестра... Я скучала без тебя, Вася... Не выдержала и пришла. Без спросу пришла к тебе, убежала... Понимаешь! Я бы убежала и раньше, если бы могла, но меня стерегли, не пускали... А теперь говори мне - давно ты болен? Говори, голубчик. Не терпит время... Я только до утра могу остаться с тобой...
  Глаза больного теперь прояснились окончательно. Сознательная мысль, казалось, вполне овладела ими.
  Легкий вздох вырвался из его груди. Лицо озарила жгучая радость.
  - Ксаня! Родненькая! Подружка моя!
  И его исхудалые руки протянулись к ней.
  - Ксаня! Ксаня!
  Они бросились в объятья друг друга.
  - Я болен... Давно болен, милая... Кашляю кровью... Лихорадка по ночам... Горю, как в огне... Тебя звал... Не приходила, - с тяжелым хрипом полились слова с запекшихся уст больного. - Отец днем со мной, ночью на обходе... Дмитрий тоже... Нельзя оставаться... Лес рубят... Воруют... Помираю я, Ксаня!.. - неожиданно сорвалось с его губ.
  - Что ты! Опомнись, Вася!
  Дикий ужас отразился в огромных глазах Ксении.
  - Помираю! - глухо повторил больной. - Так и пускай! Мне что? Разве это жизнь?! Голубушка, мне тяжело!.. Калека я ведь недужный... Пока ты была, - солнце мне сияло... Люблю я тебя, как сестренку богоданную, Ксанюшка, болезная... А ушла ты, - нет солнышка у меня! Померкло оно... Ксаня, радость моя, сестричка моя, любименькая, ухожу я отсюда... ухожу на небо, к матерям нашим ухожу... Твоей маме от тебя поклон снесу! Снести, Ксаня?
  Глухим рыданием ответила Ксаня на слова больного.
  - Не плачь, Ксаня!.. Не надо, милая!.. На тебя глядеть сверху стану... Оттуда... С неба... Ой, легко будет мне там, Ксанечка! Ни болезней, ни тоски... Прощай, милая...
  - Не умирай, Вася, не умирай!
  - Ах, Ксаня, нельзя заказывать Богу!.. Его святая воля на все! Захочет - жить буду, а не захочет - умру...
  - Вася!
  - Умру, Ксения!.. Не тоскуй!.. Не жалей, голубушка! Так лучше... Убогенький я... Все равно не жилец, отцу в тягость только... Мне что? Мне радостно... Лучше, чем жить так-то... Милая, одно горько было: тебя не видел... А увидел, - сразу стало безбоязно, светло... И умирать мне теперь легче... Милая! Какие очи у тебя, какие волосы, и вся ты в золоте... Что это? Зачем?.. Иль ты и впрямь царица лесная?
  Его глаза разом померкли. Снова начинался бред.
  - Постой... царица моя... - шепнули со свистом его губы и что-то заклокотало в горле, - постой... нет... Ступай в чащу, царица... А то поздно будет... Видишь рассвет... Утро... Ступай, моя греза светлая, царица моя! Ступай... Придут люди на заре... Отец... Дмитрий... Плохо, когда застанут... Иди... Иди...
  Но Ксаня не послушалась.
  Как она уйдет? Как оставит его, больного?
  Он заволновался.
  - Иди! - вырвалось из его гортани хриплым звуком. - Ступай! Я так хочу! Прощай!
  - Вася! Брат мой! Не гони! - просила она.
  - Ступай! - выкрикнул он через силу и вместе с новым приступом кашля и хрипа повалился навзничь на подушку.
  Не помня себя, как безумная, Ксаня выбежала из лесной сторожки.
  
  
  
  
  Глава XIII
  
  
   Бриллиантовая бабочка. Ужас
  Было уже светло, солнце восходило, и петухи заливались на птичнике, когда Ксаня подходила к Розовой усадьбе. Гости разъехались. Последний экипаж давно отзвучал колесами, копытами и бубенцами на дворе Хвалынских, когда Ксаня, бледная, взволнованная, тенью появилась на террасе.
  Она была уверена, что все уже давно спало в доме по отъезде гостей, и неприятно вздрогнула, когда широкая фигура Василисы встретила ее на пороге.
  - Ага! Наконец-то! - как-то зловеще, сквозь зубы процедила она, - давно вас дожидаемся, маточка, пожалуйте на расправу!
  Вздрогнула Ксаня. Какая расправа? Что еще надо?
  Толстые пальцы Василисы вцепились в ее руку. Домоправительница схватила Ксаню и потащила за собой.
  Словно во сне, следовала за нею девочка. Она все еще находилась под впечатлением только что пережитого в лесной сторожке и ровно ничего не понимала, что с ней хотели делать.
  - Вот, матушка-графиня, привела беглянку. Судите сами преступницу, благодетельница наша! - прошипела Василиса, вталкивая Ксаню в гостиную, где, несмотря на ранний час, сидели граф, графиня, Ната с неизбежной Жюли и Мурин с сыном. Все были еще в бальных костюмах и на лицах всех была написана, помимо бального утомления, ясная тревога.
  - Графиня, матушка! Преступница налицо, - торжествующе произнесла домоправительница, - благоволите сделать ей строгий опрос.
  Ксаня удивленно повела глазами на не в меру взволнованную экономку. Она, эта смуглая лесная девочка, по-прежнему ровно ничего не понимала, застигнутая врасплох.
  В полузакрытую дверь высунулись любопытные лица прислуги.
  В чертах графини, ее мужа, Жюли и даже Наты Ксаня прочла что-то недоброе по отношению к себе. Один Виктор поглядывал на нее подбодряюще и ласково своими серыми, бойкими глазами. Минуту длилось молчание, пока, наконец, графиня встала.
  - Где ты была, Ксения? - строго прозвучал ее голос.
  Ксаня взглянула в обычно капризное, но доброе лицо графини и не узнала его. Что-то враждебное почудилось ей в холодных теперь чертах графини.
  - Я была в лесу, - спокойно отвечала Ксаня.
  Граф и графиня молча переглянулись.
  - В лесу? - переспросил после короткой паузы граф. - Странно! И не сочла даже нужным сказать кому-либо, что идешь в лес! Кто же позволил тебе оставить гостей и среди бала идти в лес; зачем тебе вдруг так понадобилось идти в лес?
  Ксаня молчала.
  Потянулись минуты, тоскливые, тягучие.
  - Кто тебе позволил это и что тебе нужно было в лесу ночью? - еще раз переспросил граф.
  Отчаянный прилив смелости охватил лесовичку. Какая-то жгучая злоба поднялась со дна ее души. О, как ненавидела она теперь их всех, всех в эту минуту!
  Там, в лесном домике, умирал ее одинокий покинутый друг. А эти сытые, здоровые люди надумали чинить допрос ей, уничтоженной и разбитой; вздумали упрекать ее за то только, что она послушалась голоса сердца и ушла ненадолго в родные места.
  На минуту ее глаза встретились с глазами графини. Необузданная ярость овладела вдруг душой лесовички. Не помня себя, она закричала:
  - Какое кому дело?! Была и пришла! Чего пристали!
  Марья Владимировна передернула плечами.
  - Я думаю, прежде чем уйти, надо было спросить разрешения на это, - прозвучал язвительно ее голос, и тотчас же румянец гнева залил ее тонкое лицо.
  - Marie! Умоляю тебя, не волнуйся! - шепнул граф на ухо жене.
  - Ты прав. Не стоит, - протянула та и умышленно спокойным голосом проговорила снова, - дело не в этом. Скажи мне лучше, куда ты скрылась с круга перед тем, как уйти в лес?
  Ксаня вспыхнула. Она ждала всего, только не этого вопроса.
  Она скрылась за ключами, за теми самыми ключами, что остались теперь забытые висеть на двери лесной сторожки. Ключи она унесла, думая вернуть, и не вернула, забыла.
  Что только подумают "они"?
  Она вспыхнула, а потом побледнела, хотела ответить, но язык не повиновался ей. Что-то сдавило горло.
  Глаза присутствующих впились в Ксаню, как иглы. Их взоры жалили ее.
  Надо было отвечать, но отвечать она не могла.
  - Что ж ты молчишь? - снова произнесла графиня. - Отвечай, что ты взяла в моей комнате с туалета! А?
  Этот вопрос страшил Ксаню; колючий холодок прошел по ее телу. "Узнала, - вихрем пронеслось в ее мыслях, - узнала про ключи!.."
  Ее лицо запылало. Глаза обежали враждебные ей лица присутствующих, с каким-то злорадством смотревшие на беглянку.
  Один Виктор глядит все так же подбодряюще на нее.
  Она молчит...
  О! как долго, убийственно долго тянется время!
  Графиня переглядывается с графом, Натой, Жюли и другими присутствующими, затем быстрыми шагами подходит к Ксане и, прожигая ее насквозь своим пристальным, немигающим взглядом, говорит:
  - Молчи и не запирайся. Ты взяла бриллиантовую брошь с моего туалета. Василиса видела все. Ты украла мою бриллиантовую бабочку, ты - воровка!
  Удар кнута не подействовал бы сильнее на Ксаню.
  Вся кровь хлынула ей в лицо.
  Она украла? Она - воровка? О!
  В ее сердце быстро, быстро заметалось что-то. Жгучий клубок подкатился к горлу.
  Она воровка?! Она?!
  "Лжете! - хотелось крикнуть ей на всю комнату, - лжете, лжете! Лжете все, не бабочку, а ключи я взяла... И не с целью украсть взяла, а на время, чтобы попасть к Васе, к моему дорогому Васе. Лжете, не воровка я!.."
  И вдруг запнулась...
  Ведь если она воровка, ее не будут держать ни минуты в этом доме. Ее прогонят из Розовой усадьбы назад в лес, к Васе, в чащу... И тогда, тогда - кто знает? - может быть, нежными заботами и безостановочным уходом она спасет еще больного, умирающего друга!..
  О, это так просто! Так просто! Ей стоит только сказать: "Да! да, я украла вашу брошь и закинула ее в пруд из злобы на вас, за то, что вы отняли у меня свободу и запретили мне возвращаться в лес".
  Эта мысль жгучим огнем опалила ей голову...
  А подле нее уже Василиса, злорадствуя, нашептывала ей в уши:
  - Украла, небось! Сознайся, что украла!..
  Ксаня обернулась и взглянула на злорадствовавшую экономку. Вероятно, взгляд ее жгучих, черных очей был очень страшный, потому что Василиса сразу замолчала, боязливо отпрянула назад, попятилась и, как-то странно съежившись, стала у порога.
  А в это время Ксаня, гордо подняв голову, усмехнулась и, вся торжествующая, бросила враждебно и зло прямо в лицо графине:
  - Да! Украла... Ищите в пруду вашу брошку... Там она... Сами виноваты... Зачем заперли, как в клетку, меня, вольную, лесную... Украла... Да!
  Графиня вскрикнула.
  Нате сделалось дурно. Граф сердито забегал из угла в угол.
  Несколько минут в комнате царствовало молчание.
  Его прервал Виктор, который громко и внятно, срываясь со своего места, закричал:
  - Неправда! Не верьте ей! Она лжет на себя! Она не крала!
  Но никто не обратил внимания на слова гимназиста.
  И опять в комнате наступило молчание.
  Но вот около Ксани очутилась Василиса.
  - Воровка! - шипела она, - воровка! Чем благодетелям своим заплатила, дрянь этакая!.. А я ведь это предвидела... говорила... Бесстыдница такая, воровка!..
  Все разом смешалось перед глазами Ксани.
  
  
  
  
  Глава XIV
  
  
  В заключении. Василиса торжествует.
  
  
  
  Необычайный посетитель
  Сколько времени прошло с тех пор, Ксаня забыла. Может быть, сутки, может быть, двое, может быть, и трое.
  Ночь.
  Идет дождь, нудно шлепая о крышу усадьбы.
  - Ах, тоска! Боже, тоска какая!
  Ксаня сидит одна. После целого ряда допросов, унижений, ее заперли в одной из пустых комнат верхнего этажа усадьбы. Как пленницу заперли.
  И день, и ночь проводит Ксаня, точно преступница-воровка, в тюрьме. Сидит и ждет своей участи. Она думала, что, как только скажет "украла!", ее тотчас же прогонят, тотчас же дадут ей возможность бежать обратно в лес. Но случилось то, чего она не предвидела, не могла предвидеть: ее силой заперли в комнате.
  Ночь. Тьма за окном, черная, жгучая тьма. В комнате холодно, сумрачно, тоскливо. Ксаня сидит, положив руки на стол и наклонив голову.
  Мысли вертятся, как мухи, в голове пленницы и жужжат тоже, словно мухи...
  Утром приходила к ней молодая графинюшка.
  Пришла, села против, такая холодная, чужая, и сказала ей:
  - Ксаня! Я обманулась в тебе... Я хотела, чтобы ты стала моей подругой, я полюбила тебя... Но ты нехорошая... Моли Бога, чтобы Он сделал тебя иной, пока не поздно... Ты - грешница. Моли Его! А я тебя не знаю больше! Прощай!.. Я уезжаю и, вероятно, больше тебя не увижу...
  Действительно, в полдень Ната уехала с Жюли на юг, далеко.
  Весь дом горевал о Нате. Теперь успокоились все, уснули крепким сном. Одна Ксаня не спит...
  Под вечер приходила Василиса. Принесла хлеб и воду ей, пленнице, и злорадно заявила:
  - Кончились твои деньки в графской усадьбе, кончились... И заступницы-то твоей, графинюшки Наты, больше нет... Уехала... Послезавтра отвезут тебя в город на исправление... Там подлость твою выбьют...
  Ксаня сделала вид, что не слышит, но сердце ее сжала тоска.
  Не в лес, значит, а в новое заточение!.. О, горе! горе!
  Если б умела она плакать, зарыдала бы навзрыд. Но плакать не умела Ксаня, как и молиться.
  Еще тяжелее стало с этой минуты на душе...
  - В город! Зачем? К кому? Что ждет ее там?
  А впрочем, не все ли равно к кому и что ее ждет? Ее гораздо больше занимает другая мысль: что с Васей?
  Не вырваться ей теперь в лес... Ни за что не вырваться... А между тем участь хромого мучит и гложет ее душу. Что с ним, больным, прикованным к постели? Полегчало ли ему хоть малость?
  Мысль Ксани играет диковинно и странно...
  Ах, как бы хотелось повидать его, - живого или мертвого!.. Как хотелось бы находиться с ним рядом, говорить с ним, облегчить его страдания!.. Но как? Как?
  Мысль все работает, работает без конца...
  Тихо, тихо кругом. Спит господский дом, спит усадьба... Звуки ночи молчат...
  Только дождь нудно и однообразно барабанит о крышу...
  Убежать разве через окно, выскочить, или спуститься как-нибудь по трубе?.. и бежать, бежать в лесную избушку, к Васе?..
  Мысль эта вихрем проносится в мозгу Ксани и тотчас же замирает. Окно находится над самым прудом. Бросишься из него - утонешь. Нельзя!.. Нельзя!.. Судьба и тут против нее, Ксани...
  И она снова погружается в странные, несбыточные мысли... Но ненадолго.
  Чуткий, болезненно напряженный слух схватывает холодный отзвук ночи. Вот где-то вдали будто стукнуло что-то... Потом опять и опять... Странный, необычайный звук... Шаркающие туфли, чуть слышная походка... Кто-то словно крадется по коридору... и все ближе и ближе... Вот шаги слышны уже тут, за дверью.
  Чуть дыша, замерла Ксаня... Скрипнула дверь... Кто-то извне отодвинул задвижку, нажал ручку. Дверь распахнулась почти бесшумно.
  Холодком потянуло от порога...
  Кто-то вошел в комнату и едва слышными шагами подошел к столу и стал против Ксани. Но кто - не видит Ксаня да и не решается взглянуть...
  Что-то странное творится с ней. Не то жутко, не то сладко...
  "Надо взглянуть... Надо взглянуть!" - выстукивая, шепчет сердце.
  Затихла ночь... Дождь остановился... Маятник точно замер под часами на стене...
  Холодком повеяло снова, будто подуло.
  - Ксаня! - послышался сдавленный, хриплый голос над ней.
  Она подняла голову.
  - Василий! Вася! Пришел-таки! - тихим криком вырвалось из груди.
  Он стоял перед ней, опираясь на костыль, весь в чем-то белом, точно в саване, весь словно прозрачный, словно сотканный из воздуха, и бледный, бледный.
  - Пришел... Ты хотела... - произнес он глухо, - ты хотела повидать меня, Ксаня... - глухо, как будто откуда-то издалека звучит его слабый голос.
  И руки, костлявые руки тянутся к ней.
  Ей становится жутко... Ей, бесстрашной...
  А он, с трудом передвигая ноги и постукивая костылем, приближается к ней совсем близко-близко.
  - Пойдем со мной! Одному страшно!.. Умирать страшно! - лепечет он глухо, - хочешь, возьму тебя с собой!
  Что-то сдавливает ей горло... Судорога сводит губы... Она хочет крикнуть и не может... Как будто невидимая рука давит ей горло, давит грудь... Жутко... Душно... Невыносимо...
  А он медленно и уверенно приближается к ней, хромающий, бледный.
  - Нет, Ксаня, ты оставайся... Ты здоровая... сильная... не как я... Живи! Живи, и будь счастлива... прощай, прощай навсегда, Ксаня!..
  Глухо и страшно звучит его голос.
  Костлявые руки протягиваются к ней, прямо к ней.
  Она с диким криком вытягивает свои руки к нему и... разом приходит в себя.
  Нет больше странного призрака, нет Василия. Перед ней Фома, старый дворецкий.
  - Выдь в кухню на одну минуту, - говорит он, - работник от лесника пришел, сказать тебе что-то хочет...
  В два-три прыжка, едва дослушав его, Ксаня уже в кухне.
  Ей навстречу тяжело поднимается с лавки приземистая фигура Дмитрия. Его лицо, выглядывающее из-под резинового кожуха, казалось сосредоточенным и грустным.
  Угрюмо кивнув головой и не глядя ей в глаза, Дмитрий произнес сурово:
  - Нынче... около полуночи... Василий помер...
  Без крика, без стона, Ксаня тяжело опустилась на лавку...

    * ЧАСТЬ ВТОРАЯ *

    В МОНАСТЫРСКОМ ПАНСИОНЕ

  
  
  
  
  Глава I
  
  
   Мать Манефа и ее воспитанницы
  - На колени! На колени сию же минуту! Все на колени!
  И черная фигура матери Манефы выросла, как призрак, на пороге классной.
  Одиннадцать девочек, возрастом от двенадцати до шестнадцати лет, одетые одинаково в черные люстриновые халатики, вроде монашеских рясок, и в коричневые тиковые передники, в белых косыночках на головах, покорно и бесшумно опустились на колени.
  - Так!.. Теперь петь покаянный псалом!
  Голос матери Манефы звучал какой-то зловещей торжественностью. Сама она, высокая, костлявая, в длинной черной мантии с треном, в монашеском клобуке на голове, походила на какую-то страшную птицу.
  Ее высохшее, желтое, как пергамент, лицо, ее злые, серые, немигающие глаза и бескровные, плотно сжатые губы наводили трепет на пансионерок.
  - И петь покаянный псалом! - еще раз процедила сквозь свои длинные, желтые зубы матушка и подняла костлявый палец кверху.
  Тонкая, бледная, черноглазая красавица лет 16, с золотисто-белокурыми косами, струившимися из-под скромной белой косынки, задала тон свои мягким грудным голосом. Это была самая старшая из пансионерок, Лариса Ливанская, богатая сирота, прозванная подругами "королевой" за красоту и какую-то чарующую, властную пленительность в каждом ее движении, в поступи, в способе речи.
  Десять остальных девочек подхватили ноту Ларисы, и стройными, молодыми звуками понесся гимн под сводчатый потолок огромной, темноватой классной.
  Особенно усердно пели стоявшие в стороне от прочих, в углу классной, под образом, три девочки: Машенька Косолапова, дочь богатого купца и городского головы, прозванная "головихой", толстая, приземистая, широкая, как тумба, с тупым, сытым и самодовольным лицом; Зоя Дар, тоненькая, изящная, гибкая, как змейка, и носившая это прозвище, данное ей подругами, с невинным лицом и плутоватыми зелеными глазами, хорошенькая, лукавая и подвижная, и, наконец, Катюша Игранова, бойкий четырнадцатилетний сорвиголова, или "мальчишка", отчаянная, бесшабашно-смелая и дерзкая, но предобрая девочка, предмет искреннего негодования пансионного начальства.
  Громче всех и как-то задорно выделяясь, звучал голос последней.
  Коротко остриженная, вихрастая, Игранова вполне оправдывала данное ей прозвище "мальчишки". Несмотря на строжайшую дисциплину, царствовавшую в пансионе, быстроглазая Катюша успевала-таки бедокурить и проказить под самым носом начальницы. В строго патриархальном учреждении матери Манефы Катюшу терпели только из-за ее отца, занимавшего какой-то важный пост в ближайшем городе и не скупившегося на подарки матери Манефе и ее помощницам, лишь бы они вывели в люди его "бесенка", как он называл дочь.
  Впрочем, это был не первый "бесенок", отданный на исправление матери Манефе.
  Будучи монахиней одной из самых старинных обителей, мать Манефа, сама отличавшаяся строгостью нрава и суровостью, решила, что невелика заслуга спасать самой свою душу, запершись в четырех стенах обители, а что гораздо угоднее Богу спасать и

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 249 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа