Главная » Книги

Соловьев Всеволод Сергеевич - Жених царевны, Страница 7

Соловьев Всеволод Сергеевич - Жених царевны


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

перед боярином и дьяком, то, видимо, оказался перепуганным не на шутку, побледнел и на обращенные к нему вопросы о том, кто он и откуда, не сразу даже мог ответить.
  - Молчать станешь - так попытают, - обратился к нему Львов с обычным ободрением.
  Басистов заговорил.
  - Родом я из Вильны, - сказал он, - служил казачью службу, а теперь живу в Смоленске и торгую с мещанами.
  - Зачем же ты здесь, на Москве, оказался?
  - Да вот приехал для своей бедности с табаком.
  - Полно, с табаком ли? - усмехнулся Львов. - Не для того ли приехал, чтобы королевича датского из Москвы в литовскую землю вывести?
  Басистов перевел дух и довольно решительно ответил:
  - Нет! Слышал я это точно, про датского королевича, только совсем его не знаю и вывести из Москвы никому не обещался, а вот что правда, то правда... хотел я вывести с собою... только не королевича, а его ловчего. Ловчий этот посулил мне пятьдесят рублей, только солгал, денег не дал... Про королевича я ни от кого и слова не слыхал... и в уме у меня того не было, поклепали меня в том напрасно.
  - Ведите его! - распорядился Шереметев.
  И повели Басистова через двор в избу, дали ему встряску - молчит. Пождали немного, дали другую, застонал он, замычал сильно и все-таки виниться не хочет. Стали отсчитывать ему удары, на пятом закричал:
  - Ослобоните! Невмоготу! Ведите к боярам... во всем повинюсь...
  Привели его к Шереметеву и Львову. Едва он на ногах держался и точно, повинился.
  - Хотел, - говорит, - вывести королевича из Москвы в Смоленск, да не один, а вместе со смолянином Михайлой Власовым. Он, Власов, уже давно живет в Москве и торгует табаком.
  - Как же ты уговорился с королевичем? Где его видел? - спросил Шереметев.
  - Нигде не видал, не с ним уговаривался, а с его ловчим. Сулил мне за это ловчий сто рублей; ждал я королевича недели с три и больше, а потом ловчий пришел ко мне и сказал, что делу этому не бывать, что королевичу выехать из города невозможно.
  - Ну вот, - сказал дьяк Львов, - теперь ты уж говоришь другое, оно хоть и не совсем, а все же на правду похоже. А про табак ты что сказывал? Табак тут при чем?
  - Привез я в Москву восемь пудов табаку, - объяснил Басистов, - пуд продал, взял за него пять рублей, два пуда табаку у меня украли, а пять пудов я спрятал на Ходынке, в лесу закопал их в землю.
  - Ну пока довольно! Уведите его, - распорядился Шереметев и тут же приказал разыскать табак и тех людей, которым продавал его Басистов.
  На следующий день стрельцы притащили пять человек - того самого смолянина Михаилу Власова, с которым Басистов хотел вывести королевича, да еще четырех дорогобужан. Оказалось, что прятались они с табаком в гумнах против Бутырок, в деревне князя Репнина.
  Прежде всего обратились к Власову, и так как он начал с того, что ничего не знает, его прямо стали пытать.
  С пытки он сказал, что действительно слышал от Басистова о том, что тот хочет вывести из Москвы королевича, но сам он в этом деле не принимал никакого участия.
  Тогда Шереметев и Львов опять призвали Басистова и стали его допрашивать.
  - Скажи ты нам, смоленский воевода Мадалинский что с тобою приказывал? И король с панами радными знают ли про это дело?14
  - Мадалинский мне приказывал, - отвечал Басистов, - чтобы я всей Речи Посполитой сделал добро - королевича в Литву проводил, чтобы впредь из-за королевича литовским гонцам не ездить через их имения и убытков королевской казне и им не делать. А король и паны радные о том не знают.
  - Ну а скажи теперь допряма, когда же ты с королевичем-то виделся? - спросил Львов.
  - Ведь я уж говорил, что ни разу не видал королевича и в лицо его не знаю. Вот те Христос! Истинная это правда! - уверял Басистов. - Толковал я с ловчим королевичевым, его только одного, из всех датских людей, и знаю.
  - Как же ты узнал его?
  Басистов замялся было, но, сообразив, что сейчас, если не скажет правды, его поведут опять пытать, объявил:
  - А с ловчим свел меня немец Захар, стекляничный мастер, да зять его, Данила.
  Увели Басистова, и тотчас же Шереметев, конечно, приказал достать немца Захара и Данилу...
  Дело кипело, и ежедневно на житный двор приводили новых людей, допрашивали их, пытали, но ничего нового узнать не пришлось.
  Королевич хотел бежать из Москвы, поручил устроить это дело своему ловчему, который действовал через московских немцев, имевших доступ во двор датского посольства, но так как стража, следившая за королевичем, была сильна и после первой попытки бегства неусыпна, королевич должен был отказаться от своих планов.
  XI
  Медленно тянулось время, не принося Вольдемару ничего нового, никакого утешения, никакой надежды.
  Прошло все лето, началась осень, затем зима надвинулась. Датчанам разрешалось выезжать со двора, кататься по Москве, но с таким конвоем, что нечего было и думать о каком-либо решительном новом действии.
  Королевич за это время сильно переменился, с лица осунулся, стал молчалив и ко всему как бы получил отвращение. Ничто его не занимало, не развлекало.
  Иногда по целым дням лежал он на лавке. Порывы бешенства, отчаяния - все это прошло. Он убедился, что ничем не может помочь себе, что должен ждать помощи извне и нет у него никаких способов поторопить эту помощь. Появление Маши, свидание его с царевной представлялись ему далеким сном, от которого осталось только смутное, сладкое воспоминание.
  К нему не доходило не только никаких вестей из терема, но даже и с царем он не видался ни разу. Всякая пересылка грамот, всякие переговоры были кончены, и с той и с другой стороны все уже оказывалось сказанным.
  О чем было теперь говорить? И так слишком долго толковали об одном и том же; обе стороны крепко стояли на своем.
  Конечно, королевич хорошо понимал, что от него зависит выйти из этого невозможного положения. Ему стоит только согласиться на требование царя и московитов.
  Некоторые из его приближенных, не зная, что и делать, советовали было ему изъявить согласие на переход в православную веру, исполнить все обряды, спасти этим себя и своих людей, а потом, при первой возможности, снова вернуться к лютеранству.
  Эти советы для королевича были большим соблазном. Он подолгу, с раздражением и злобой думал о том, как он отплатит своим мучителям.
  Ну да, хорошо, он примет для виду православие; женится на царевне, но так как все это будет вынужденным, неизбежным для спасения свободы и жизни, - потом он уедет с женою в Данию и насмеется над своими мучителями.
  Такие планы роились и развивались в горячей голове его; сердце кипело. Но вот проходили часы злобного раздражения, и благоразумие взяло верх. Он начинал ясно видеть, что такой образ действий и недостоин его, и чересчур рискован. В нем поднималась гордость, самолюбие, чувство собственного достоинства, и он уже не слушал своих советников и на все слова их только качал головою.
  - Прежде всего неизвестно, спас ли бы я себя этим? - говорил он. - А главное, я не хочу обманывать ни людей, ни Бога, не хочу действовать так, чтобы отец мой мог меня стыдиться. Лучше умру, но останусь достойным сыном короля Христиана.
  И тянулись скучные, однообразные дни, недели, месяцы.
  - Не мытьем, так катаньем, а доймем мы "немца"! - толковали ближние бояре.
  Однако все же пришлось сделать некоторые уступки. Из Дании от короля Христиана пришли к датским послам грамоты, и после долгого обсуждения решено было гонца пропустить, чтобы не нажить какой-либо большой беды и чрезмерных обвинений.
  Послам датским разрешено было явиться к царю и представить полученную ими от короля грамоту.
  28 ноября Пассбирг и Биллей были у государя с грамотами. Король Христиан, изумляясь столь непонятно долгому молчанию и проволочке, требовал, чтобы царь исполнил все то, в чем обязался по договору, заключенному с Петром Марселисом. В противном же случае чтобы он отпустил королевича и послов с честью.
  Целый месяц молчал царь и только 29 декабря призвал к себе королевича.
  Вольдемар даже отступил и вздрогнул, увидев царя, - так его поразила происшедшая в нем перемена. Перед ним был будто другой человек, ему совсем неизвестный.
  Михаил Федорович сильно состарился, как-то опух. Цвет лица его был темен, в глазах никакого блеску. Он встретил Вольдемара уже не с прежней ласкою, да и королевич смотрел на него с едва скрываемой ненавистью.
  - За что, ваше царское величество, вы меня так мучаете? - начал он прямо. - Зачем берете такой тяжкий грех на душу? Я перед вами ни в чем не повинен: я ни от чего не отступался и не отступаюсь. Сколько раз просил я отпустить меня, теперь вот и король, отец мой, того же просит, того же требует. Нельзя меня держать силою, если вы не желаете исполнить договор, заключенный вами с отцом моим.
  Царь громко вздохнул и с большим трудом хриплым голосом проговорил:
  - О чем тут толковать, нельзя тебе, без перекрещения, жениться на царевне Ирине, и отпустить тебя в Данию тоже нельзя, потому что король Христиан отдал тебя мне, царю, в сыновья. Крестись в нашу православную веру и будь мне сыном.
  Королевич только блеснул глазами, сжал себе руки так, что они хрустнули, и молчал. Замолчал и царь, только было слышно, как тяжело он дышит.
  Так и кончилось это свидание. Прошло еще несколько дней. Новый, 1645 год настал.
  9 января15 королевич написал царю:
  "Бьем челом, чтобы ваше царское величество долее наг не задерживали; мы самовластного государя сын, и наши люди - все вольные люди, а не холопья; ваше царское величество никак не скажете, что вам нас и наших людей, как холопов, можно силою задерживать. Если же ваше царское величество имеете такую неподобную мысль, то мы говорим свободно и прямо, что легко от этого произойти несчастью, и тогда вашему царскому величеству какая будет честь перед всею вселенною? Нас здесь немного, мы вам грозить не можем силою, но говорим одно: про ваше царское величество у всех людей может быть заочная речь, что вы против договора и всяких прав сделали то, что турки и татары только для доброго имени опасаются делать. Мы вам даем явственно разуметь, что если вы задержите нас насильно, то мы будем стараться сами получить себе свободу, хотя бы пришлось при этом и живот свой положить".
  Получив это письмо, царь послал на королевичев двор Шереметева, приказав ему сказать датским послам, чтобы они королевича унимали, чтобы он мысль свою молодую и хотение отложил. Если же, по его мысли, учинится ему какая-нибудь беда, то это будет ему не от государя и не от государевых людей, а самому от себя.
  Послы на это отвечали Шереметеву, что они тут ни при чем, что королевич совещается не с ними, а со своими приближенными...
  И опять потянулись скучные, холодные зимние дни. Королевич написал отцу, рассказав подробно обо всем и умоляя поскорее прийти к нему на помощь, выручить его, а не то он или с ума сойдет, или руки на себя наложит.
  Письмо это было вручено гонцу, но очутилось в посольском приказе.
  Для того чтобы Вольдемар не исполнил своей угрозы, не наложил на себя руки, его стали развлекать всячески. Устроили для него медвежью облаву, потом возили его на царскую потеху, на бой кулачный.
  Пришлось поневоле всем этим развлекаться, во всем этом находить удовольствие, иначе действительно можно было сойти с ума.
  - И нет никого, кто бы за меня заступился, кто бы внушил этим людям, что нельзя так поступать, как они поступают! - жаловался Вольдемар своим послам.
  Наконец Пассбирг нашел союзника, в дело вступился польский посол Стемпковский, но как вступился! Он пришел к королевичу и стал его уговаривать исполнить царскую волю.
  - Подумайте, принц, - говорил Стемпковский, - ведь царь, раздраженный вашим упрямством, может соединиться со Швецией против Дании, тогда вас заточат в дальние страны - подумайте хорошенько об этом!
  Королевич подумал и послал Стемпковскому свой ответ в письме:
  "Я могу уступить только в следующих статьях, - писал он, - Пусть дети мои будут крещены по греческому обычаю.
  1) Я буду стараться посты содержать сколько мне возможно без повреждения здоровью моему.
  2) Буду сообразоваться с желанием государя в платье и во всем другом, что не противно совести, договору и вере. Больше ничего не уступлю. Великий государь грозит сколько хочет, пусть громом и молниею меня изводит, пусть сошлет меня на конечный рубеж своего царства, где я жизнь свою с плачем скончаю, и тут от веры святой не отрекусь; хоть он меня распни и умертви. Я лучше хочу с неоскверненной совестью честною смертью умереть, чем жить с злою совестью. Бога избавителя своего в судьи призываю. А что королю, отцу моему, будет плохо, когда великий князь станет помогать шведам против него, то до этого мне дела нет, да и не думаю, чтобы королевства датское и норвежское не могли справиться без русской помощи. Эти королевства существовали прежде, чем московское государство началось, - и стоят еще крепко.
  Я готов ко всему, пусть делают со мною что хотят только пусть делают поскорее!"
  Но больше того, что уж было сделано, с Вольдемаром ничего не делали.
  - Крепкий паренек, выносливый, - толковали про него ближние бояре царские, - а все ж таки мы его переупрямим. Год выдержал, другой выдерживает. А не наступит еще конец второго года, сдастся он, чай жить тоже хочется, а это что за жизнь! В плену! Еще как обойдется-то! И вот как, Бог даст, уладится все, пройдет год-другой, сам станет на себя дивиться: из-за чего так долго ломался. Выдержать только надо, не уступать. Хоть мягок государь, а в этом деле он не уступит!...
  И не уступал Михаил Федорович. Он знал, как и все знали, что хоть помирать, а в таком деле уступить невозможно. И помирал он от этого дела, тоскуя и мучаясь, ни в чем не находя себе утешения.
  С каждым днем чувствовал он себя все хуже и хуже. Опять прошумели весенние воды, опять тепло, греет солнце, но царю холодно, знобит его, и никак не может он согреться. Дохтур уговаривает его делать побольше движений, быть на чистом воздухе. Встанет царь, пойдет - ноги подкашиваются, дышать нечем. Нет, лежать лучше!
  Возвращается он в свою опочивальню, ложится на кровать широкую и думает невеселые думы.
  XII
  Неоткуда взяться у царя спокойным и радостным думам. Не одно это несчастное дело с королевичем его мучает - со всех сторон приходят тревожные, смущающие вести. Будто мрак какой отовсюду надвигается, окутывает царя и дышать ему не дает.
  Великий царь всея Руси, самодержец! Ведь живы еще люди, немало их осталось, которые в глубине сердца, конечно от всех тая свои мысли и чувства злобы, завидуют его доле. Помнят эти люди Михаила Федоровича робким и скромным отроком в семье боярской в смутное время.
  Странна была эта семья, залегла в ней какая-то тайная, особенная сила. И отец, и мать Михаила Федоровича были люди необычайной крепости, твердой воли, большого разума; про них говорили: "Нашла коса на камень". Близкие родственники полагали, что не добром кончится брак Федора Никитича - жена ему не уступит, он перед нею не согнется, пойдут беды всякие, раздоры, ненависть...
  Но ничего этого никто не видел. Ни Федор Никитич, ни боярыня его из избы сору не выносили. Что было между ними и как они поладили, осталось их тайной. Не дали они потешиться над собою языкам людским, разошлись втихомолку для Божьего дела. Она стала инокиней, он - иноком. Но не таковы они были люди, чтобы ограничить свою жизнь четырьмя стенами тесной кельи...
  На руках строгой, разумной и честолюбивой матери воспитывался Михаил.
  Федор Никитич, превратясь в Филарета, служил великие службы своей родине. Выносил он польскую неволю, не дрогнул и спокойно ждал лучшего времени.
  Инокиня вырастила сына и - невидного, неслышного отрока, о котором никто не думал, которого мало кто знал, - посадила на престол московский. Народ его выбрал по Божьему соизволению. Да, народ, да, конечно, в избрании его был виден перст Божий; но первым орудием Божьей воли все же была эта сильная волей и разумная инокиня. Не будь у юного Михаила такой матери, быть может, иная выпала бы ему доля!
  Дождался Филарет Никитич лучших времен, вернулся он из тяжкой, долгой неволи и оказался истинным распорядителем судеб России. Наложил он свою могучую руку, свою несокрушимую волю на все дела, крепко ухватил он новосозданный престол своего сына и в трудное время, среди едва утихнувшей бури, оставившей неисчислимые следы разрушения, держал этот престол до тех пор, пока не почувствовал его поставленным на твердую, непоколебимую почву.
  Сын оказался не совсем в отца и в мать. Он склонен был больше слушаться своего сердца, чем разума. Мягкого характера, богобоязненный, без отцовской и материнской опоры и поддержки никак не мог бы он удержаться на своем месте. Но мать воспитала в нем послушного сына, и не способен он был выйти из родительской воли.
  Он был верным эхом отца и матери, и в конце концов, отходя в иной мир, оба они сумели-таки вложить в него, несмотря на всю мягкость его характера, несмотря на его невольное стремление слушаться своего сердца, те разумные, твердые взгляды, которыми он должен был руководствоваться как царь и как человек.
  Потом, уже без них, не раз готов он был дрогнуть и отступиться от какого-нибудь серьезного решения, но всегда в таких случаях вставали перед ним, как живые, родители, и он явственно, почти физически, слышал их голос и оставался, как и в прежние юные дни, послушным этому знакомому голосу. Оба они умерли, но дух их жил у московского престола, жил и действовал.
  Нередко случалось, что Михаил Федорович, приняв какое-нибудь решение, давая согласие на какую-нибудь меру строгости, чувствовал себя очень неловко: его чуткая совесть начинала упрекать его в жестокости. Но строгий голос отца звучал над ним.
  "Или забыл ты, чему я учил тебя? Я, патриарх, служитель Божий, не смущался таким делом, не боялся, что меня назовут жестоким. Я говорил тебе, что венец Мономаха, возложенный на твою голову, принуждает тебя к многому. Ты должен забыть, забыть все и помнить только о том, что твоя первая обязанность - величие и крепость твоей родины, что для этой крепости все тебе разрешается. Если ты исполнишь великий долг свой, тебе простится многое, не исполнишь его, поступишься чем, хотя бы ради доброго чувства, и все с тебя взыщется сторицею."
  Вслушивался царь Михаил в эти слова, и замолкали все его сомнения, и крепло сердце, будто одеваясь железною бронею...
  "Чти отца твоего и мать твою и долголетен будешь на земле"16.
  Святое исполнение этой заповеди обещало царю Михаилу долголетие, и вот, когда в нестарые еще годы, он уже чувствовал приближение не только старости, но смерти, смущало его это обетование. Как ни искал он в глубине души своей и в тайниках своей памяти какой-нибудь вины против заповеди, не находил он ее.
  По совести, с чистым сердцем, как на духу, мог он сказать, что был верным, почтительным сыном, что, хоть и трудно ему приходилось порой от крутого отцовского и материнского нрава и тяготила иной раз долгая отеческая опека, он оставался непреклонным. Никакие искушения не отвлекали его хоть на миг один от исполнения великой заповеди, а долголетия, видно, нет, видно, все же хоть и не знает чем, а провинился он!
  Он не знал, этот первый царь новой династии, что ему уготовано иное великое долголетие, именно то долголетие, обетование которого и звучит в словах заповеди Божьей. Заповедь обмануть не может. Она говорит о долголетии в потомстве, о крепости на земле того, кто строит дом свой на твердой основе лучших отеческих преданий.
  Страдал, болел и, видимо, приближался к преждевременной смерти царь Михаил, но престол русский, устроенный, укрепленный патриархом для сына, получал с годами все больше и больше твердости и являл несомненные признаки обетованного долголетия.
  Царь Михаил, верный и послушный сын отца своего, не забывая отцовских советов и вслушиваясь постоянно в родительский голос, неустанно работал над закреплением того, что составляло истинные основы для долголетия его рода... И все шло хорошо. Милость Божия была над царем и над Россией. Оправлялось мало-помалу государство от таких бед, от такого разгрома, перенести которые, казалось, было совсем невозможно. Бывало временами очень трудно, грозили всякие опасности, но тяжкое время проходило, являлись новые обстоятельства и несли с собою успокоение, надежду.
  А тут вот, в это последнее время, вдруг со всех сторон стали надвигаться черные тучи, будто вдруг разом исчезли прежние удачи.
  Бывает такая полоса в жизни каждого человека, и ни золотой трон, ни высшее могущество, ни все богатства мира не могут избавить человека от такой полосы. Нахлынет волна, и ничего с ней не поделаешь! Одна за другой идут беды...
  - Божье испытание! - давно уж говорит себе благочестивый царь и прибавляет в своих мыслях: "Не испытывает Господь сверх сил, надо быть твердым, надо не падать духом"
  Но легко это сказать себе, легко понять всю необходимость этого, да трудно, подчас невозможно, совладать со своею слабостью. Коли и дух бодр - плоть немощна.
  XIII
  С каждым днем все немощнее и немощнее становится плоть царя Михаила. Каждое новое тревожное известие жестоко ударяет его в самое сердце, и трепещет сердце, болит, слабость оковывает все члены, дух замирает, дышать нечем. А тучи все сгущаются, беды все прибывают. Старое зло, которому, казалось, уже конец наступил, снова появилось. Приходят дурные вести о самозванцах. Приходят они из Турции и из Польши.
  В октябре 1644 года греческий архимандрит Амфилохий прислал из Царьграда грамоту, извещая, что два турка приехали к султану с грамотою, написанною по-русски, и просили переводчика. Вот им и указали на архимандрита Амфилохия. Прочел он их грамоту, но не понес ее к султану, а переслал ее в Москву.
  В ней написано было такое обращение к султану:
  "Милостивый и вельможный царь, смилуйся надо мною, бедным невольником. Ты мне отец и мать, потому что не к кому мне прибегнуть к другому. Когда я шел из земли персидской в польскую, то встретились мне твои люди, казну у меня взяли, самого меня схватили, к тебе не везут, а запродали жидам. Если ты надо мною смилуешься, то будешь отцом и матерью мне, грешному и бедному невольнику, московскому царевичу. Если по милосердию твоему овладею землею московскою, то будет она мне пополам с тобою".
  Грамота эта подписана: "Князь Иван Дмитриевич, московской земли царевич, рука властная".
  Но то далеко, в Турции, а вот гораздо ближе, в Польше, еще хуже дела делаются. Поляки не унялись, по-прежнему зло замышляют, по-прежнему готовят, воспитывают самозванцев. Один называет себя Семеном Васильевичем Шуйским, сыном царя Василия Ивановича, и доказывает свое царственное происхождение тем, что у него пятно на спине. Взяли будто его в плен черкасы17, когда царя Василия из Москвы везли в Литву, и с тех пор жил у черкасов. Теперь подскарбий коронный18 Данилович, по приказу шляхты и всей Речи Посполитой, держит его и бережет, учит русскому языку и грамоте.
  А в Бресте-Литовском, в иезуитском монастыре, другой вор-самозванец. На спине у него, между плечами, тоже герб, и сказывается он сыном Лжедмитрия.
  Царь послал в Польшу надежных людей с тем, чтобы всеми мерами добыть этих самозванцев, но первого не достали; поляки отговаривались полным неведением относительно того, куда он делся.
  Между тем польские паны говорили в Кракове русским послам:
  "Если у вас, послов, с панами радными в государственных делах соглашения не будет, то у нас Димитриевич готов с запорожцами и черкасами на войну".
  Наконец, приехал к московским послам коронный канцлер Оссолинский и говорил, что король поручил им сказать, что он ради братской дружбы и любви великого государя не постоял бы за такого мужика, который выдает себя царевичем, но мужик этот не виноват ни в чем. Он не царевич и себя таковым не именует, он простого отца сын, из Подляшья19. Воспитал его поляк Белинский и назвал царевичем, сыном Марины Мнишек. Этим он хотел выслужиться перед королем, но король велел отослать его к Гонсевскому, а тот стал его держать у себя и учить, полагая, что он может пригодиться, так как тогда были враждебные отношения между московским государством и Польшею.
  Но ведь теперь заключен мир на вечное докончание, и никто того мужика царевичем не называет, скитается он без приюта по шляхтичам и о московском государстве не думает. Он поляк, а не русский и желает как можно поскорее сделаться ксендзом. Имя его Иван Дмитриев Луба, и выдать его царю как ни в чем не повинного человека невозможно: перед Богом грех и перед людьми стыдно.
  Но послы московские: князь Львов, думный дворянин Пушкин и дьяк Волошенинов - на этом не могли успокоиться. Пустили они в ход все свое красноречие, убеждали панов всяким манером, так пристали к ним, с такою чисто московскою упрямкою, что пришлось полякам сдаться. Поехал в Москву великий посол королевский, Стемпковский, и повез с собою самозванца Лубу.
  Этот Луба, действительно ни в чем не повинный, несчастное орудие козней панов польских, оказался человеком тихим, робким, безобидным. Его воспитали, внушая ему мысль, что он московский царевич. Когда обстоятельства изменились и существование подложного царевича уже стало ненужным, ему объяснили, что он вовсе не царевич. Воспитали во всяком довольстве, дали порядочное образование, подготовили к той роли, которую, может быть, придется ему играть, а теперь взяли да и пустили по миру.
  Луба примирился со своей участью, простил людям великую обиду, возмутительное издевательство над ним и стремился к одному - сделаться служителем Божьим, посвятить всю свою жизнь церкви и добрым делам.
  Между тем в Москве все эти обстоятельства, изложенные Стемпковским, и самый вид несчастного Лубы не произвели никакого действия.
  Лубу требовали от Стемпковского, но тот его не выдал. Бояре донесли об этом царю, и царь, не имевший ровно ничего против этого человека, знавший одно, что он не может допустить его существования ради спокойствия России, велел сказать Стемпковскому, что если Луба не будет отдан, то он, царь, боярам и думным своим людям ни о каких делах с ним, послом, говорить и его посольских речей слушать не велит.
  Списались с польским сеймом и королем. Король ответил:
  "Луба человек невинный, никакого лиха и никакой смуты не чинил и чинить не будет, но монашеского, духовного чина желает, и не для того он при нашем после к вам послан, чтобы его выдать, а только для того, чтобы невинность его и ни к какой хитрости неспособность перед вашим царским величеством была обнаружена. Вам, брату нашему, известно, что в нашем великом государстве нельзя и не ведется природного шляхтича выдавать, а если окажется виноватым, то его тут же и казнят. Но на Лубе никакой вины не объявилось, и вам бы при великом после нашем этого Лубу поздорову отпустить не задерживая".
  Таким образом, затянулось это дело, затянулось так же, как и дело королевича. Смущает оно царя, не дает ему покою. Порою кажется ему, что все против него, все действуют только для того, чтобы досадить ему, его принизить действуют от зависти.
  А то придет и такая минута, - чувствует царь, что неладное что-то и он творит вместе с боярами. Вот и король относительно Лубы, и королевич с послами датскими относительно их отпуска пишут так вразумительно, что даже читать царю неловко. Никому он не желает зла, никакой в нем нет жестокости, желает он только блага и добра одной России, а выходит будто так, что он сам зачинщик всякой неправды, что творит он только жестокости: тут вот невинного человека требует, чтобы казнить его, здесь отказывается от договора и силою удерживает королевича пленником из-за того, что тот не хочет отказаться от своей веры!...
  Приходит царю на мысль: "Ну а что кабы меня заставляли отказаться от нашей святой православной церкви!" Жутко царю и помыслить об этом, "Да, но ведь то Лютерова ересь, то басурманы! А коли королевич православие ересью считает?... Как же он может, как же смеет считать?"
  Закипает больное царское сердце, и не может он никак разобраться в этих противоречиях, не может потому, что не умещаются они в голове его, не в таких взглядах воспитали его отец с матерью, а новых понятий о справедливости, о том, что можно и чего нельзя, взять еще неоткуда. Тяжко и тошно царю.
  - Господи, помоги мне! Воззри на слабость мою, не по силам мне испытание! - стонет он, и слезы муки стекают из потускневших глаз его по бледным опухшим щекам.
  XIV
  - Что, батюшка? Что, мой золотой? Опять, видно, неможется? - говорит царица, входя в царскую опочивальню и приближаясь к кровати, на которой лежит царь в обычной ему теперь позе, подложив руку под голову, на правом боку, так как на левом не пролежать и минутки, - тотчас же будто под сердце вода подольет. Замрет оно, потом шибко заколотится, дух захватит.
  Царь поднял усталые глаза на свою верную, Богом данную ему подругу и глядит на нее пристально. Видит он, и в ней за это время большая перемена, и поражает его перемена эта, несмотря на то что лицо царицы, по обычаю, все набелено, щеки нарумянены, глаза и брови подкрашены. Видит он перемену и в походке ее, в звуке ее голоса, в тихом вздохе, который она скрыть не может.
  - Да и тебе, видно, тоже неможется, Дунюшка? - говорит он, указывая ей на кресло у изголовья своей кровати.
  Она присела.
  - Что ж обо мне-то толковать! Тебе, государю моему, хорошо - и мне хорошо, тебе худо - и мне худо.
  - Это ты неладно рассудила, Дунюшка! - старается улыбнуться царь. - Изводить тебе себя, на меня глядючи, нечего. О детях должна думать.
  - Невеселые думы!... Вот Иринушка совсем меня сокрушает...
  Царица сама испугалась, как это так обмолвилась, как выдала царю ту тревожную мысль, которая теперь ее не оставляет, с которой она пришла и сюда, - да уж сказанного слова не воротишь...
  - Что Иринушка? - спросил царь. - Нешто и она нездорова? Говори прямо, не то, хоть и трудно, сам пойду ее проведать, сам стану ее расспрашивать.
  Царица махнула рукою.
  - Да что расспрашивать! От нее ничего не добьешься, молчит она, ни на что не жалуется.
  - Коли нездорова, полечить ее надо. Я и сам заметил, что она ровно похудела.
  - Уж и не говори! - вздохнула царица. - С каждым днем худеет. По ночам плачет, княгиня Марья Ивановна сказывала.
  Царица не замечала теперь, как она проговаривается. Хотела ничем не расстраивать больного мужа, испугалась своего первого слова, а теперь и высказывает все, что на сердце. Забыла она теперь сразу, в одну минуту, что он болен, что его беречь надо, думает только о дочери, видит только ее перед собою.
  - Что ж ты об этом мыслишь? - тревожно спросил царь.
  - Жених все наделал! - решительно высказала царица.
  Михаил Федорович приподнял голову с подушек и сел на кровати.
  - Да нешто она знает? Ведь приказывал скрывать от нее, ей про это дело до поры до времени знать нечего.
  - Так, так! - кивала головой царица. - Я ли не наказывала строго-настрого, чтобы никто ей одним словом не проболтался, да как тут убережешь. Хоть день и ночь не спускай глаз, а все же чего не надо знать, то узнается. Сколько народу у нас в тереме, и народ все хитрый-прехитрый, видно, давно ей шепнули, и я так полагаю теперь, что ей все доподлинно ведомо.
  - Ох! Уж этот мне жених! - схватился царь за голову руками.
  - Говорила тогда, не начинать бы...- невольно вырвалось у царицы.
  Побагровели бледные щеки царя, крикнул он хриплым голосом:
  - Ты опять о том же! Ведь говорил я, говорил тебе!...
  - Прости, батюшка! Прости, государь! - зашептала царица. "Ох, я глупая! - думала она с мученьем и тревогой. - Голова идет кругом, никак не могу удержать своего сердца. Убей он меня, в толк не возьму, зачем это так нужно? Зачем всю эту кашу заварили! Поискать, и свой бы хороший человек нашелся. Эка невидаль - заморский, басурманский королевич!"
  Между тем царь, победив в себе волнение, которое было слишком для него мучительно, говорил:
  - Что же меня и мучает пуще всего, как не это дело!... Начато оно, кончить его надо, беспременно надо, а как тут кончить?
  Царица опять не сдержала сердца.
  - Зачем было немцу Марселису наказывать, чтобы он уверял Христиануса, что королевичу помешки в вере не будет?
  - Это уж мы так тогда с боярами решили! - в раздумье произнес царь. - Оно и точно, кабы не уверял Христиануса Марселис, так Вольдемара бы на Москву не отпустили.
  - А что же теперь, лучше, что ли? Вот он здесь, и никакого толку, только срам один, только языки все чешут, мы с тобой убиваемся, а на Иринушке лица нет!
  - Кто такое мог помыслить, чтобы он оказал столь лютое упрямство? Ведь я то ж... я не дурного чего прошу от него и требую, а к Богу привести хочу...
  - Нешто он может понять это? - перебила царица. - На то он и басурман. Вот помяни ты мое слово, хоть десять лет ты его держи тут, он от своего еретичества не отстанет.
  - Это и он сам пишет мне.
  - Ну вот видишь!
  - Да что видеть-то! - в приливе нового отчаяния воскликнул царь. - Вижу одно: необходимо Ирине быть за ним, и нельзя оставить этого дела!
  - Что же тут!... Ты никак держишь в мыслях, что можно ее обвенчать с нехристем? - испуганно спросила царица. - Так ведь ежели бы мы такое сделали, не токмо бояре и боярыни, но и весь народ русский перестал бы почитать нас!
  - Это я и без тебя знаю, жена! - мрачно сказал царь. - И никогда у меня в мыслях не было венчать ее с еретиком! Нет, - ухватился он за единственную надежду, которая его еще поддерживала, - угомонится королевич! Попервоначалу-то он рвал и метал, бежать собирался, а теперь затих. Выдерживать надо, время все исправит - сдастся он.
  Царица отрицательно покачала головою.
  - Не жди ты этого!
  Царь с сердцем отвернулся от нее, и голова его опять упала на подушки.
  - А ты лучше смотри за нею! - тяжело дыша, заговорил он. - Да накажи Марье Ивановне, чтобы она глаз не спускала... Так-то!... Ты вот от меня что-то нынче все скрывать начинаешь, а довелось мне услышать, у тебя в тереме неладное творится: воры объявляются; всякие зелья у девчонок находят... какая такая девчонка с зельем поймана?
  - Э, государь, пустое! Не тревожься ты, Христа ради. Кабы что было важное, стала ли бы я скрывать от тебя?
  - То-то пустое! Нет, видно, не пустое, коли я говорю. Прикрыли, затушили дело, а о деле том вся Москва кричит, - какая такая девчонка с зельем попалась, спрашиваю, а ты отвечай мне прямо!
  - Да есть тут одна... к Иринушке приставлена!...- с великой неохотой и новой тревогой прошептала царица.
  - То-то и есть, к Иринушке приставлена!... Быть может, от этой девчонки и беда вся.
  - Нет! - воскликнула царица. - Кабы она в чем была виновата, не стала бы я покрывать ее. Иринушка больно ее любит, так в нее и вцепилась, сама плакала, на коленях меня упрашивала. Не троньте, говорит, Машутку, люблю я ее, она ничего дурного не сделала и сделать не может.
  - Машутка...- прошептал царь, припоминая. - Ах да, бойкая такая, быстроглазая! - вспомнил он. - Чего ж это Иринушка так к ней привязалась? Неладно тут что-то. Не она ли и ослушивается нашей с тобой воли? Не она ли и про королевича Иринушке шепнула да и вести ей всякие передает о нем?
  Царица заволновалась.
  И как это ей самой до сих пор не пришло в голову. Ведь и то правда!
  - Смотри в оба! -между тем говорил царь. - Чтобы хо рошенько следили за этой Машуткой, и как только что - не покрывать ее! Да и что за приятельство между нею и нашей дочкой?... Ох, тяжко мне! - вдруг простонал он, хватаясь за грудь, и замолчал.
  Царица тоже ничего не говорила.
  Так прошло несколько минут. Царь задремал.
  XV
  В это время в укромном уголке царицына терема, в опочивальне царевны Ирины, происходила тоже беседа, горячая и быстрая, под страхом, что кто-нибудь придет.
  Царевна говорила Маше:
  - Ну что ты мне душу надрываешь, Машуня, чего ты меня успокаиваешь? Что ты твердишь мне, зачем я худею да скучаю? С чего же мне радоваться? Вся жизнь опостылела. Да и на себя посмотри, та ли тоже и ты, что была прежде?
  Действительно, за этот год большая перемена произошла в обеих девушках. Обе они созрели, обе похорошели, но при этом вид их был печален, не тот, что прежде. Даже Маша уже не казалась бесенком. В ее больших темно-серых глазах явилось совсем новое выражение. Она теперь слушала царевну и вздыхала.
  - Подумай только, ведь целый год прошел с того далекого вечера, - продолжала Ирина, - целый год я его не видала! И не было за это время не только дня, но и часу, чтобы не думала я о нем, не вспоминала. На миг один он был со мною, но кажется мне, будто весь век его знала и любила!...
  Маша вздохнула при этом еще глубже.
  "А я...- мелькнуло в ее мыслях, - ведь и со мной то же. Кабы она знала... только никто о том и никогда не узнает!..."
  - А он... что с ним? - жаловалась царевна. - Ведь вот уж сколько времени мы ничего, как есть ничего про него не знаем. На Москве ли он еще или уже уехал?
  - Ну, это-то мы знаем, - перебила Маша. - Говорят, вот и хочет уехать, да держат его, не пускают, в плену он... и все из-за своего упрямства...
  - Да вот видишь! А ты тогда что говорила?
  - Что же я говорила, царевна?
  - Забыла, видно!... Я-то не забыла. Ты ведь уверяла меня, что стоит ему повидаться со мною - и он откажется от своей еретической веры и крестится в веру православную.
  - Да, это точно я говорила, - вспомнила Маша, - так и теперь повторяю то же. Сама поразмысли: кабы ты его попросила хорошенько, он бы и не смог отказать тебе, а ведь виделись вы тогда всего на одну малую минутку, ни слова не сказали друг другу.
  Царевна покачала головой и горько усмехнулась.
  - Нет, Машуня, видно, я ему пришлась не по нраву. Кабы так полюбил он меня, как я его полюбила, не выждал бы он этого долгого, тяжкого года; кабы любил он меня - не стал бы упрямиться. Он и думать обо мне позабыл, одно только и в помышлении у него, как бы выбраться отсюда скорей в свою басурманскую землю. Видно, там девицы лучше меня, больше ему по вкусу!...
  - Ах, нет, нет, не говори так, царевна! Что такое мы знаем? Может, он истомился пуще нашего... пуще твоего, - поправилась Маша.
  - Да пойми ты, пойми, Машуня, не могу я так больше жить - тошно мне, душно! Уж хоть бы один конец, а то что ж это такое?
  Царевна замолчала и, не в силах будучи совладать с собою, залилась горькими слезами.
  Маша глядела на нее каким-то особенным пристальным, странным взглядом, и все больше и больше сдвигались ее тонкие брови. Она, видимо, решилась на что-то. Вдруг она тряхнула своей русой головкой, в глазах ее загорелся прежний огонек.
  - Ныне же я попытаюсь его увидеть, - прошептала она, бледнея и чувствуя, как от одной мысли об этом свидании застучало, забилось ее сердце, но не от страха, не от робости...
  Остановились царевнины слезы, поднялась она с места, ухватила Машу руками. На лице изобразился ужас, но и в самом этом ужасе как бы светилась надежда.
  - Что ты? Что ты? Опомнись! - шептала она. - После того, что было?... О двух ты головах, что ли?
  Усмехнулась только Маша и тряхнула своей густой косой.
  - Голова-то у меня одна, да и той не больно-то жалко. Коли пропадет - туда и дорога. Да нет, зачем пропадать.
  - Ведь следят за тобою, Машуня, по пятам следят, сама знаешь, да и я знаю, ведь уж как помог только Бог тебя от напраслины отстоять, от пытки избавить, а тут ты сама так прямо в руки своим злым ворогам и лезешь. Нет, нельзя этого - нечего и думать!
  Но по лицу Маши царевна видела, что она вовсе не желает отступиться от своего безумного плана. Вздохнула царевна.
  Боже милостивый! Чего бы ни дала она, чтобы иметь возможность согласиться на предложение подруги! Но согласиться нельзя. Тоскует и сохнет она по королевичу, только ведь от этого ей не меньше жаль Машу, не меньше от эт

Другие авторы
  • Колосов Василий Михайлович
  • Львов-Рогачевский Василий Львович
  • Водовозов Николай Васильевич
  • Циммерман Эдуард Романович
  • Соловьев Владимир Сергеевич
  • Керн Анна Петровна
  • Курганов Николай Гаврилович
  • Мартынов Авксентий Матвеевич
  • Соймонов Федор Иванович
  • Дмитриев Михаил Александрович
  • Другие произведения
  • Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - Новаторы особого рода
  • Сумароков Александр Петрович - Эпитафии
  • Леонтьев Константин Николаевич - Леонтьев К. Н.: Биобиблиографическая справка
  • Лермонтов Михаил Юрьевич - Испанцы
  • Величко Василий Львович - Кавказ
  • Диккенс Чарльз - Лавка древностей
  • Грин Александр - А. Грин: Биобиблиографическая справка
  • Заблудовский Михаил Давидович - Свифт
  • Развлечение-Издательство - Ошибка Пинкертона
  • Аверкиев Дмитрий Васильевич - Русский театр в Петербурге. Павел Васильевич Васильев
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 122 | Комментарии: 3 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа