Главная » Книги

Соловьев Всеволод Сергеевич - Жених царевны, Страница 4

Соловьев Всеволод Сергеевич - Жених царевны


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

sp;А Маша обещает все устроить, конечно, не вдруг, не сразу, не завтра, не послезавтра, а все же в скором времени. Как она устроит - она еще и сама не знает, но вся она кипит: она верит в то, что ей удастся сделать так, как она хочет и свою твердую веру передает и царевне.
  XXI
  Вольдемар проводил невыносимо скучные, однообразные дни, переходя от порывов злобы и отчаяния к надежде. Ему все же в конце концов казалось невозможным такое грубое насилие. Он думал, что пройдет еще несколько времени, и царь поймет незаконность и опасность своих поступков. Очевидно, у царя плохие советники. Надо найти кого-нибудь из ближних бояр, кто бы взялся за это дело.
  Пришлось позвать Марселиса, на которого королевич очень сердился, хотя и склонен был теперь думать, что тот сам обманут, сам попался.
  Вольдемар расспросил Марселиса о ближних боярах, и тот указал ему на боярина Федора Ивановича Шереметева как человека благоразумного и ласкового, пользующегося к тому же царским расположением.
  Вольдемар послал просить к себе Шереметева, и, когда тот к нему явился, он, всячески обласкав его, убеждал его похлопотать перед царем об отпуске. Королевич говорил:
  - Я знаю, что ты большой, ближний царский боярин, справедливый и разумный, а поэтому бью тебе челом: помоги мне, чтобы царское величество послов и меня отпустил.
  - Хорошо было бы тебе с царским величеством соединиться в вере, - ответил Шереметев, - а ехать такую дальнюю дорогу, ехать назад непригоже.
  - Соединиться с царем в вере я не могу, - возразил Вольдемар, - об этом и говорить нечего - пусть меня отпустят. Но если меня честно отпустят, я стану громко прославлять царское величество.
  Шереметев обещал донести царю о желании королевича и сделать все, что от него зависело, для убеждения государя исполнить это желание. Но ответ был самый плачевный: стража вокруг двора королевича оказалась усиленной.
  Тогда датские послы отправились в посольский приказ, но там им прямо объявили, что нечего и думать о браке королевича с царевной без соединения в вере.
  - Вы обязаны, - говорили бояре, - упрашивать и уговаривать вашего королевича принять православие.
  - Нам это не наказано, - ответили послы, - и если мы только заикнемся королевичу о том, чтобы он отрекся от своей веры, то король велит снять с нас головы.
  - Да хотя бы королевич и соединился верою с царем, - прибавил Пассбирг, - то все же он во всем другом не сойдется: в постных кушаньях, питье и платье. Теперь мы ясно видим, что тому делу, для которого мы сюда приехали, нельзя свершиться. Королевич веры своей не переменит, и говорить об этом даже напрасно. Нам одно остается - уехать; пусть нас царское величество отпустит как подобает, мы не пленники, и держать нас силою нельзя: от этого могут быть великие и неприятные последствия.
  Но бояре, очевидно, ни о каких последствиях не думали. Они решились не мытьем, так катаньем добиться своего и полагали, что, раз королевич залучен в Москву, в конце концов всего и можно будет достигнуть.
  Пассбирг и Биллей возвратились к Вольдемару с очень неутешительным известием: отпуска нет и не предвидится.
  Вольдемар решился терпеть, пока сил хватит, а пока прилежно занимался русским языком с Иваном Фоминым, иностранцем.
  Способности королевича к языкам были поразительны. Каждый день запас его знаний в русских словах и оборотах русской речи быстро увеличивался: он уже бегло читал и писал по-русски изрядно. Если бы не трудность произношения, он мог бы вести бегло какую угодно беседу. Он рассчитывал при первом свидании с царем приятно поразить его, так как мог уже с ним объясняться без помощи переводчика.
  В ожидании решения своей участи датчане изощрялись коротать время без особенной скуки. Быстро растаявший снег и невылазная грязь лишали их возможности выезжать и выходить из дому, да и неизвестно еще, мыслимы ли были такие прогулки и поездки, ведь они находились под стражею. Но при доме был обширный прекрасный сад; его уже очистили от снега: на деревьях уже приготовлялись почки, погода стояла такая чудесная, солнце так приветливо грело! Вольдемар со своею свитой проводил долгие часы в этом саду, придумывая всякие забавы.
  Иногда из сада раздавались звуки музыкальных инструментов, пение датских песен, веселые возгласы. Датчане пировали, вино оказывалось в изобилии, и им не пренебрегали. Не будь вина, трудно было бы справиться с одолевавшей скукой.
  21 апреля явился к королевичу, уже раньше бывший у него, Дмитрий Францбеков, принес ему письмо от патриарха и говорил так:
  - Государь королевич, послал меня к тебе государев отец и богомолец святейший патриарх Московский и всея России, велел он твое здравие спросить, как тебя Христос милостью своею сохраняет? И велел тебя известить: "Слух до меня дошел, что ты, государь королевич, у царского величества отпрашивался к себе, а того великого дела, для которого приехал, с царским величеством не хочешь совершить". Так святейший патриарх Иосиф о том к твоему величеству советное за своей печатью, письмо послал, просит тебя письмо прочесть и ответ ему дать.
  Королевич на этот раз сам стал разбирать письмо и в конце концов разобрал.
  "Прими, государь королевич, Вольмар Христианусович, - писал патриарх, - сие писание и, прочтя, уразумей его любительно и, уразумев его, не упрямься. Государь царь ищет тебе и хочет всякого добра и ныне и в будущем веке. Своею упрямкою доброго, великого, любительного и присвоенного дела с его царским величеством не порушь, но совершенно учини во всем волю его. По Боге послушай, не от Бога тебя он отгоняет, но совершенно Богу присвояет. Да и отец твой, Христианус-король, показал совет свой к его царскому величеству и присвоиться захотел, тебя, любимого сына своего, к царскому величеству отпустил, чтобы тебе жениться на его дочери, и с послами своими приказывал, что отпустил тебя на всю волю его царского величества, так тебе надобно его царского величества послушать, да будешь в православной Христовой вере вместе с нами. Мы знаем, что вы называетесь христианами, но не во всем веру Христову прямо держите и всеми статьями разделяете от нас, и тебе бы, государь королевич принять святое крещение в три погружения, а о том сомнения не держать, что ты уже крещен. Несовершенное вашей веры крещение требует истинного исполнения, таким образом и будет единокрещение в святую соборную и апостольскую церковь, а не два, и у нас второго крещения нет".
  Дальше Вольдемар не стал читать, а прямо сел и написал такой ответ:
  "Так как нам известно, что вы у его царского величества много можете сделать, то бьем вам челом, попросите государя, чтобы отпустил меня и господ послов назад в Данию с такою же честью, как и принял.
  Вы нас обвиняете в упрямстве, но постоянства нашего в прямой вере христианской нельзя назвать упрямством. В делах, которые относятся к душевному спасению, надобно больше слушаться Бога, чем людей. Мы хотим отдать на суд христианских государей: можно ли нас назвать упрямым.
  Как видно, у вас перемена веры считается делом маловажным, когда вы требуете от меня этой перемены для удовольствия царского величия, но у нас такое дело чрезвычайно великим почитается и таких людей, которые для временных благ и чести, для удовольствия людского веру переменяют, бездельниками и изменниками почитают.
  Подумайте о том, если мы будем Богу своему не верны, то как же нам быть верным царскому величеству? Нам от отца нашего наказа нет, чтобы спорить о мирском или о духовном деле; царское величество нас обнадежил, что нам, нашим людям и слугам никакой неволи в вере не будет. Мы хотим вести себя перед царским величеством, как сын перед отцом, хотим исполнять его волю во всем, что Богу не гневно, нашему отцу не досадно, нашей совести не противно, и ничего не желаем, как приведения к концу договора, но для этого не отступим от своей веры.
  Вы приказываете нам с вами соединиться, и если мы видим в этом грех, то вы, смиренный патриарх, со всем освященным собором, грех этот на себя возьмете. Отвечаем: всякий свои грехи сам несет, если же вы убеждены, что по своему смирению и святительству можете брать на себя чужие грехи - сделайте милость, возьмите на себя грехи царевны Ирины Михайловны и позвольте ей вступить с нами в брак"
  Как ни казалось разумно и убедительно это письмо, ему не суждено было произвести никакого впечатления на патриарха и помочь делу. Время шло, а датчане чувствовали себя пленниками и не знали когда же наконец окончится их неволя.
  XXII
  Как- то, в начале лета, после скучного, однообразного дня, вышел королевич под вечер в сад.
  Вечер был тихий и теплый грава уже поднялась высоко, вербы стояли одетые бледной, нежной листвой, от тополей далеко разносилось смолистое благоухание. Солнце давно зашло, на темно-синем небе загорались звезды.
  Королевич забрался в самую глубь сада и бродил взад и вперед по березовой аллее, за которой шел высокий бревенчатый забор.
  Что там такое, за этим забором, - королевич не знал, да и мало интересовался. В мыслях его и в сердце было очень смутно, гак что только юность да значительная беззаботность нрава заставляли примиряться с невозможным положением, в котором он теперь находился. Утомленный всеми неприятностями, он просто отдавался ощущению этого великолепного вечера и, сам того не замечая, уже начинал грезить о царевне-невидимке, ради которой подвергался таким неслыханным бедам.
  Невольно он запел, и звуки нежной, любовной датской песни огласили притихший сад.
  Но вот песня кончена; снова все тихо вокруг королевича, и только раздаются шаги его по влажному песку в березовой аллее.
  Что это? Как будто кто позвал его, будто чей-то тихий, странный, нежный голосок произнес по-русски: "Королевич!"
  В нескольких шагах от него мелькнуло что-то, и среди дымки вечера он различает небольшую стройную женскую фигуру.
  Он даже протер себе глаза, так явление это было странно, почти невозможно. Но нет, небольшая женская фигура к нему приближается, вот она перед ним. Он видит премиленькую девушку, почти еще ребенка, с быстрыми, живыми любопытными и смелыми глазами.
  - Королевич, ты меня понимаешь? - спрашивает она.
  Его сердце так и забилось, будто хочет выпрыгнуть из груди. Он так счастлив, что может ей ответить: "Понимаю". Он хочет спросить ее: кто она? откуда? Живое ли она существо или призрак? Но он молчит, глядит на нее во все глаза, слушает, а она ему шепчет:
  - Я от царевны Ирины Михайловны, я служу ей... Вот уже пятый вечер я здесь, перелезаю через забор и тебя поджидаю. Вчера я видела тебя издали, но с тобой были люди, и я притаилась, не смела идти. Нас никто не слышит?
  - Никто нас не слышит, никто, прелестная девица! - прерывающимся голосом, стараясь выговаривать русские слова понятнее, яснее, отвечает Вольдемар.
  - Царевна приказала мне тебе кланяться, - шепчет Маша и при этом так мило улыбается, так смело и плутовски глядит на королевича, что он едва удерживается, чтобы не обнять и не расцеловать ее. - Царевна приказала спросить о твоем здоровье, - между тем продолжает бесенок, - царевне бы хотелось повидаться с тобою...
  Он молчит, он до того изумлен, так растерян, что ему кажется все это сном. Вот-вот он очнется - и нет перед ним этого милого призрака.
  - Возможно ли это? - проговорил он. - Ты не обманываешь меня, девица?
  - Вот те Христос, не обманываю! Говорю чистую правду.
  Маша перекрестилась.
  Приходится верить невероятной действительности.
  - Скажи царевне, что я благодарю ее, кланяюсь ей, желаю ее видеть. Для того чтоб видеть ее, готов на всякие опасности, готов умереть.
  Маша в восторге. Вот это она понимает - ведь и она тоже не боится никаких опасностей, и она тоже готова умереть, лишь бы только исполнить то, что задумано в голове, что загорелось в сердце.
  - Как же, где я увижу царевну? - спрашивает Вольдемар.
  - Не знаю я, ничего еще не знаю, - отвечает Маша и все лукаво улыбается, все ласкает его своими блестящими глазами. - Но я буду думать, мы придумаем, мы все устроим, мне надо было только узнать, хочешь ли ты... нет, я была уверена, что ты хочешь, но мне надо было тебя видеть, говорить с тобой... теперь я все знаю... Я снесу твой поклон царевне. Если бы ты знал, королевич, какая она красавица, царевна!
  - Я знаю, - отвечал Вольдемар, бессознательно любуясь Машей, которая в эту минуту для него как-то странно сливается с царевной.
  Неподалеку раздаются голоса, слышатся шаги.
  - Прощай, - быстро и испуганно шепнула девушка.
  - Когда я тебя увижу? - спрашивает королевич, кидаясь к ней.
  - Скоро!... Завтра...- расслышал он, - об эту же пору...
  Мгновение, и нет никого. Как проворная белка взобралась она на невысокий бревенчатый забор и исчезла по ту сторону.
  XXIII
  Это неожиданное приключение имело на Вольдемара огромное влияние, оно совершенно изменило всю внутреннюю жизнь его. Тоска и скука пропали бесследно. Он почти всю ночь не спал и грезил о своей невесте. Только этот неведомый чудный образ то и дело сливался с образом хорошенького бесенка, посланного царевной.
  И бесенок, явившийся так фантастично, среди прозрачного сумрака летнего вечера, представлялся, конечно, гораздо более прелестным и соблазнительным, чем был в действительности.
  Ведь с самой Вильны королевич не видел ни одного молодого женского существа! К утру, еще и не помышляя изменять своей невесте и мечтая о ней, он все же был уже совсем влюблен в ее посланницу. Никому не проговорился он ни словом и с сердечным замиранием ждал вечера.
  Если Вольдемар, навидавшийся на своем недолгом веку чего угодно, так волновался, - можно себе представить, в каком состоянии была Маша, а еще более того царевна.
  Быть может, кому-нибудь покажется просто невероятным такое приключение в тереме, среди семнадцатого века, а между тем здесь рассказывается только самая невинная из теремных историй.
  Стены московских теремов, а царского в особенности, если бы кто порасспросил их и умел их слушать, могли рассказать немало удивительных историй, доказывающих пылкость воображения, хитрость, изворотливость и поразительную смелость теремных затворниц. Чего никогда и в голову бы не пришло женщине, поставленной в иные условия жизни и не лишенной известной свободы, то не только приходило в голову, но и тотчас же исполнялись, со всею силою женской страстности, русскими затворницами.
  Требования природы во все века - одни и те же и если им не дается естественного простору - они находят себе самые невидимые лазейки и просачиваются через них с. энергией и силой, по меньшей мере равной силе задерживающих препятствий.
  Конечно, в старом русском тереме вырастало достаточное количество женщин неспособных на борьбу и поэтому осужденных безропотно подчиняться всем требованиям обычаев. Такие женщины, по большей части, жили день за днем, уходили в узкие материальные интересы. Если они страдали, то страдания их были бессознательны, как страдания животных, рожденных и выросших в клетке, не знающих, что есть иная жизнь, что где-то, далеко, шумит дремучий лес со своим привольем, со своею вечной, манящей тайной.
  Встречались также иные характеры, иные организации, в которых подчинение существующему складу жизни не было признаком бессилия и узости умственного кругозора. Такие русские женщины старого времени глядели на свою трудную, малорадостную жизнь как на подвиг.
  "Темна женская наша доля, - говорили они в ответ на ропот и слезы прибегавших под их защиту и за их советом, - недаром про долюшку эту жалобные песни сложены, а все же таки не след нам роптать, гневить Господа Бога. Все мы должны претерпеть ради души спасения. Счастье-то да радости не здесь, а там, где нет болезней и воздыхания. Да и здесь не все ж таки горе одно. Коли ты замужем, будь ему верной, покорной женой, душу свою за него положи да за детушек, живи, дыши ими, и ох как дышаться-то легко тогда будет! Ну, а коли нету у тебя ни мужа, ни детушек - живи для Бога, молись Ему, отдай себя делам добрым..."
  Под влиянием таких женщин, а их было немало, развивалось и крепло истинное благочестие, глубокая и непреоборимая вера. Эта вера, со всеми ее дарами, не только давала возможность жить, но и наполняла, по-видимому, однообразную и темную жизнь богатым внутренним содержанием и светом. Эта вера творила иной раз чудеса, поднимала русскую женщину из ее приниженности и безответности; она-то охранила ее от вырождения, пронесла "живою" сквозь века испытаний и открыла ей широкую, плодотворную будущность.
  И пока русская женщина крепка в вере, пока живет, чувствуя себя под отеческим Божьим оком и не забывая о земных своих задачах, в лучшие минуты стремится к небесной отчизне, - она не погибнет, не выродится в уродливое, болезненно-преступное создание, а, расцветая все краше и краше, будет играть видную и прекрасную роль в истории человечества.
  Однако среди бессильных, отупевших существ, способных только на животные проявления, поскольку это им разрешалось, среди женщин, богатых верою, терпением и сознательными семейными добродетелями, всегда встречались представительницы третьего типа - живые, страстные и беспокойные натуры.
  Они уж так рождались живыми, страстными и беспокойными: теремное воспитание не могло уничтожить их природных, врожденных особенностей, клетка только портила их, извращала их инстинкты, зачастую превращала их в существ хитрых, лживых, способных на всякое тайное преступление ради достижения своих целей.
  Русская девица того времени, принадлежавшая к этому третьему типу, едва придя в возраст, являлась живым протестом всему складу теремной жизни. Она не могла примириться со своей обособленностью, отчужденностью от мужского общества. Если б ей дана была возможность вращаться среди мужчин - она, быть может, удовлетворилась бы этим, удовольствовалась бы мужской оценкой своей красоты и хранила бы сердце до прихода истинного суженого, на всю жизнь Богом данного и добровольно, по собственному влечению, ею избранного.
  Но ведь она знала, что, выдавая ее замуж, о влечении ее не спросят. "Выдадут за немилого, за постылого!" - жалобно пела она в минуты мечтаний.
  Ей же хотелось милого, дружка сердечного, и начинала она стремиться к нему, искать его всеми мерами, всеми хитростями и выказывала при этом искании поразительное упорство, невероятную смелость. Препятствия только прибавляли ей силы и изворотливости. Начиная с самых идеальных представлений, путая в себе самые чистые чувства, она, после первого трудного шага, после первого греха по понятиям терема, начинала чувствовать себя преступницей и говорила себе: "Ну, пропадать так пропадать! Все равно не простят, коли узнают. Значит, так тому и надо быть. За семь бед - один ответ!... По крайности потешу свою душеньку, чтоб было что вспомнить, чтоб было за что страдать, о чем лить реки слезные!..."
  При таком взгляде она уж не знала себе удержу, "тешила свою душеньку" и потом, когда все выходило наружу часто "лила реки слезные" в тесной и сырой монастырской келье. Точно так же поступала, только, может быть, с еще большей смелостью отчаянья, жена, которую выдали против воли за "постылого". Главное же, чем больше было препятствий, тем смелее становилась любовная драма.
  А препятствий всего больше было, конечно, в царском тереме. Там вырастали, под тройной охраной, царевны. Для них положение боярышень и дочерей купеческих представлялось чуть ли не идеалом запретной свободы. Для них все оказывалось недозволенным. Наконец, и мужа, достойного их, найти было трудно, а потому, в большинстве случаев, царевна готовилась к вынужденно одинокой жизни. Таким образом, немудрено, что некоторые царевны боролись со своей долей, со своей печальной судьбой не на живот, а на смерть...
  Шереметев в последнее свое свидание с королевичем Вольдемаром говорил ему, убеждая его не сердить царя, принять православие и не требовать отпуска.
  "Быть может, ты думаешь, что царевна Ирина Михаиловна не хороша лицом? Так успокойся - будешь доволен ее красотою; также не думай, что царевна любит напиваться допьяна; она девица умная и скромная, во всю жизнь свою ни разу не была пьяна!"
  Но достоинства юной невесты далеко не исчерпывались этим характерным панегириком. Быть может, глядя на других, она от скуки когда-нибудь и хлебнула бы лишнее, только мама, княгиня Хованская, этого бы ни за что не допустила, ибо сама была женщина непьющая и на сей счет весьма строгая. Ирина имела характер ласковый, большую доброту сердца, всех она жалела, за всех готова была просить, всех прощать, всем отдавать все, чем сама владела.
  Про нее прислужницы и ближние боярышни говорили:
  "Уж добра же, добра наша царевна, не будь она царевной, не имей всего вдосталь да распоряжайся всем по своему изволению, кажись, для бедного человека последнюю сорочку бы с себя сняла да так, нагишом, по улице бы и побежала!"
  Они подсмеивались, эти ближние боярышни и прислужницы, но в их подсмеиванье звучала невольная симпатия к царевне.
  Такие добрые девушки бывают обыкновенно и сердцем нежны и горячи; любя всех, всех жалея, они чувствуют влечение и к любви страстной, полюбив, жертвуют всем для любимого человека, делаются сильны и смелы. Такие девушки очень склонны к мечтательности, воображение у них богатое и пылкое, чувствительность их возбуждается быстро, потрясает их сильно, и переход от чувствительности к часто бессознательной чувственности совершается незаметно, естественно, сам собою.
  А что какова женщина в наше время, такова была она и во все времена, в этом не может быть никакого сомнения. Время, нравы и обстоятельства имеют, конечно, большое, но все же, главным образом, внешнее значение - внутренние человеческие свойства и проявления их остаются неизменными на многовековом пространстве. Не будь этого - древние памятники человеческой жизни оставались бы для нас непонятными. Не будь этого, Шекспир, несмотря на свою гениальность, не мог бы создать таких лиц, которые и по сей день живы, которых мы встречаем и теперь и узнаем, забывая всякие "анахронизмы".
  Неизвестно, как бы отнеслась царевна к появлению в Москве королевича Вольдемара, до чего бы дошла она своим умом, если бы возле нее не оказалось бесенка Маши. Но бесёнок был на лицо тоже такой добрый, или, вернее, способный на всякое добро и зло бесенок, какой может создаться во всякое время и во всякой обстановке. Чего по воспитанию и положению еще не хватало Ирине - смелой инициативы того у Маши было столько, что хоть отбавляй.
  Она сразу, еще до приезда королевича, овладела царевной; теперь же просто отождествилась с нею, они были одно существо...
  Когда Маша вернулась со своей опасной прогулки и прошмыгнула в терем, было уже поздно, и она не могла увидеться с царевной. Пробраться в ее опочивальню ей тоже не удалось. Настасья Максимовна, искавшая весь вечер бесенка и не доискавшаяся, поймала его наконец за ухо в одном из коридорчиков. Не говоря худого слова, за ухо же, свела она Машутку в темный чулан, пихнула, заперла дверь чулана на ключ и внушительно объявила:
  - Тут и сиди до утра, полуночница! Другой раз не будешь пропадать неведомо где весь вечер... Чтоб тебя крысы за ночь съели!
  И ушла.
  Маша, вся еще трепетная от смелости и удачи, вся еще полная впечатлений свидания и беседы с королевичем, упала в темноте на какой-то довольно мягкий узел, высунула язык и состроила такую гримасу, что Настасья Максимовна, кажется, убила бы ее на месте, если бы только могла вообразить себе нечто подобное, несомненно относившееся к ней самой и ни к кому более.
  "Ну и что же! - думала Маша. - И посижу до утра, и не съедят меня крысы, а завтра, хоть ты тут лопни, с царевной переговорю и все устрою тут же, у вас под носом... а вы только глазами будете хлопать!..."
  Она почесала и потерла себе разгоревшееся от неожиданной ласки Настасьи Максимовны ухо, свернулась калачиком на большом узле, как истый котенок, и вдруг сразу, тоже как котенок, заснула крепким, сладким сном - следствие юности, усталости и пережитых за этот вечер волнений.
  XXIV
  Строгая постельница сдержала свое слово, так и не выпустила провинившегося бесенка до утра из чулана. Да и утром, в хлопотах, не сразу о нем вспомнила.
  - Машутка, Машутка! - звала она, выходя в коридорчик и заглядывая направо и налево. - Опять пропала, анафемская девчонка!...
  Но тут Настасья Максимовна хлопнула себя по лбу:
  - Матушки, да ведь никак я ее в чулан заперла!
  Подошла к чулану, отперла дверь, впустила свету и видит: спит Машутка на узле, в клубок свернувшись, спит и похрапывает.
  Еле- еле растолкала ее Настасья Максимовна. Вот наконец вскочил на ноги бесенок, глаза кулаками протирает, потягивается и никак понять не может, что это такое?
  - Да ну тебя, вылезай, что ли! Беги умываться-то!
  А самой вдруг с чего-то жалко стало бесенка.
  - Чай, проголодалась?... Как умоешься да приберешься, иди уж ко мне, там у меня всего осталось...
  Маша убежала, а Настасья Максимовна пошла в свою светелку, выложила на стол пирог, краюху хлеба, кувшин с молоком, поставила и стала дожидаться. Когда Маша робко вошла, она велела ей сесть к столу и с видимым удовольствием следила за тем, как девушка ест.
  - Молока-то, молока побольше пей, в твои годы молоко на пользу большую, здорово оно, от него тело растет и белеет... А молоко-то чудесное, коровушки уж вешней травки отведали, - говорила постельница таким тоном, будто это совсем и не она чуть не оторвала у Маши ухо, в чулане на узле ночевать ее заставила и пожелала, чтоб ее съели крысы.
  Между тем Маша, отлично выспавшаяся и свежая, розовая от умыванья, быстро соображала все выгоды своего положения.
  "Максимовна-то подобрела, - думала она, - видно, совесть в ней заговорила... Ишь, ведь меня улещает, потчует. Ну и пусть! Значит, нынче по пятам за мною бегать не станет, а мне только того и надо!..."
  Она делала умильную рожицу, наелась и напилась до отвалу, потом встала из-за стола, утерла себе рот рукою и низко поклонилась Настасье Максимовне.
  - Ну, сыта? Богу-то, Богу помолилась? Где уж, чай, да и времени не было... так ты хоть теперь...
  Маша послушно подошла к киоту с образами, стала креститься и класть земные поклоны. Трудно сказать, была ли она в молитвенном настроении, но поклоны ее и продолжительность молитвы произвели на Настасью Максимовну хорошее впечатление. Она глядела на Машу с удовольствием и при этом бессознательно любовалась ее грациозной, стройной фигуркой.
  Наконец девушка кончила молитву подняла свои хорошенькие глаза, в которых теперь выражалась кротость на Настасью Максимовну и тихо сказала:
  - Царевна велела мне быть у нее пораньше... Никак я уж и опоздала... браниться она будет.
  - Это царевна-то браниться? Хорошо бы оно было, если б она тебя хоть разок побранила! Да нешто она браниться умеет? Потакать тебе да баловать тебя, это ее дело... Уж иди, не мнись, уж иди себе, коли тебе точно от царевны приказано!
  Маша не заставила себе повторять этого и мигом очутилась у двери царевниного покоя.
  Вот сейчас, сейчас все она расскажет царевне! То-то обрадует!
  Вошла и сразу остыла, опустила глаза и затаила дыхание: рядом с царевной сидела княгиня Хованская и вышивала в царевниных пяльцах.
  "Вот тебе бабушка и Юрьев день!" - подумала Маша. - Кикимора расселась, того и жди, надолго, ведь это она любит... от пялей-то ее и не оторвешь!..."
  Маша низко поклонилась, подошла к руке царевны, а потом и княгини-мамы, которая, вся погрузясь в свою работу, не обратила на нее особого внимания.
  - Ты за уроком? -спросила, вся вспыхнув, царевна, а глаза ее. устремленные на Машу, говорили совсем другое. "Где пропадала? Отчего вчера тебя вечером не было? Отчего не пробралась ночью? Да и теперь почему пришла так поздно? Что случилось? Не удалось, видно? Я весь вечер, всю ночь, все утро промучилась, тебя дожидалась!" - говорили глаза царевны.
  - За уроком, царевна, по твоему приказу,-ответила Маша почтительным шепотом, стала за спиной княгини и, почувствовав себя в безопасности, совсем преобразилась.
  Она кивнула головою, сделала счастливое лицо, схватила себя за ухо.
  Царевна отлично поняла: "Все благополучно... самые чудные вести... Не была до сих пор, потому что Максимовна задержала и опять пришлось пострадать уху".
  Царевна так вся и просияла, забыв даже пожалеть о бедном вечном страдальце, об ухе своей подруги.
  Она бросила мгновенный взгляд на княгиню и едва заметно передернула плечом: "Видишь, сидит, пожалуй, уйдет не скоро! Вот наказанье-то!"
  "Кикимора!" - совершенно ясно проговорили глаза бесенка.
  Минуты с две продолжалось молчание. Княгиня прилежно не поднимая головы, вышивала, искусно нанизывая на шелк блестящие бисеринки.
  Вдруг Маша, вздрогнув, бросила торжествующий взгляд на царевну. Вздохнула она раз, вздохнула еще глубже, еще слышнее другой
  - Чего это ты вздыхаешь? - спросила царевна.
  - Королька жалко! - с новым вздохом печально выговорила Маша.
  Княгиня оторвалась от работы, обернулась, взглянула на девушку и быстро спросила:
  - Что Королек? Про что ты говоришь?
  Дело в том, что Королек был любимый царицын попугай которого выучили, каждый раз как царица проходила мимо клетки, кричать: "Здравствуй, матушка-царица, ты царица, а я заморская птица!"
  - Да как же не пожалеть-то его, княгинюшка?! - печальным голосом, чуть что не со слезами на глазах стала объяснять Маша. - Ведь даром что он - птица, а все ж таки у него чувства есть и ему очень больно...
  - Что больно? Говори толком! - совсем встревожилась княгиня.
  - Иду я и вижу. - продолжала Маша. - вижу я, дурка-арапка подобралась к клетке, отворила дверцу, руку просунула и выщипывает у него перышки, а Королек-то кричит не своим голосом: "Больно, ой, матушки, больно!"
  - Да ты не врешь?...
  Маша сделала недоумевающее, изумленное лицо.
  - С чего ж это я врать стану! Неужто врать можно!
  - Ну, уж я ж эту арапку! Уж я ж ее! Не впервой замечаю, что она все что-то с Корольком возится... Не дай Бог замучает его, захиреет он, что тогда царица-то скажет. Вот так народец... Отвернись только, и того и жди всякой напасти! - Княгиня, говоря это, поднялась с места и быстро вышла из покоя.
  Маша крепче приперла за нею дверь и засмеялась, кидаясь к царевне.
  - А у Королька-то перышки все целе-е-ехонькие!... А арапке-то задаром доста-а-анется! - с блаженным выражением в лице протянула она.
  - Зачем же ты это, Машуня?! - упрекнула царевна. - Нешто тебе не жаль арапку?!
  - А то что же, жалеть мне ее, что ли! Благо она на язык мне подвернулась, пусть и отдувается! Я ей пряничка, леденчика за это дам, смерть она до сладкого охотница, кабы не она, век бы нам княгиню-то не выжить...
  Царевна потеряла всякую жалость к дурке-арапке и с шибко забившимся сердцем, почти беззвучно спросила Машу:
  - С чем же ты? Говори скорее! Неужто вчера удалось тебе?
  - Удалось, удалось, моя золотая царевна, все удалось, как по писаному! - кипела и трепетала от восторга Маша. - Наконец-то вчера вечером видела я королевича...
  - Ох! - даже тихонько простонала Ирина, схватываясь рукой за сердце.
  - Да и не только видела, но и беседу с ним вела.
  - Что ты? Не верю я... да и как же ты с ним могла беседу вести, ведь он немец... по-нашему, сказывали, не понимает...
  - Ан и соврали люди! Как еще понимает-то... как еще говорит-то!... Получше Королька говорит, иногда только слово какое у него не выговорится, а все понять можно...
  - Ну...
  - Красавец он какой!...
  Маша зажмурила глаза и развела руками.
  - Да не томи ты меня, Машуня, и, Бога ради, не ври, говори все как было, ничего не пропусти, только и не прибавляй ничего! - шептала Ирина, крепко сжимая Машины руки и впиваясь ей в глаза затуманившимся, влюбленным взглядом.
  Маша стала передавать быстрым шепотом все, что было с нею, изо всех сил стараясь ничего от себя не прибавить и не пропустить никакой подробности.
  Ирина то вспыхивала, то вся холодела.
  - Как же нам быть теперь? Что ж ты ему нынче вечером скажешь? - наконец проговорила она, умоляюще глядя на разгоревшегося бесенка и с замиранием сердца ожидая его вдохновения.
  - А скажу я ему, что если я могла вырваться из-под надзора Максимовны, да и не раз вырваться, а каждый вечер вырываться, так он и подавно, королевич-то, может добраться до забора нашего садочка, а уж там будет мое дело, дорогу я ему укажу чай лазить-то он не плоше моего мастер! - объявила Маша.
  - Что ты! Что ты! А забыла, ведь вокруг их двора немецкого стража понаставлена, чтобы не сбежал королевич! - в ужасе прошептала Ирина.
  - Кабы стражи не было, кабы мог он среди бела дня в колымаге золоченой к нам подъехать, так и толковать нам было бы не о чем! - засмеялся бесенок. - Ведь вот он говорит: умереть, мол, готов за царевну, только чтобы повидать ее... ну, так чего ж тут!. Да и совсем дело простое: откуда я у них через забор перелезаю, оттуда и он вылезет, какой дорогой я домой возвращаюсь, такой дорогой и он пойдет... Матушки! - вдруг вскрикнула она, - Что такое я придумала-то! И как это до сей минуты не догадалась?
  - Что еще такое? - так и впилась в нее глазами царевна.
  - А то, что в садочке опасливо, да и неведомо еще, какова погода стоять будет... Лучше я вот что: я его бабой одену да в тот чулан приведу, где ночевала нынче... от чулана-то и выход в двух шагах... и никого там не бывает... на что ж лучше!... Вот и придумала.!
  Но Ирина побледнела.
  - Нет, нет... Боже сохрани! Как такое можно..., его сюда! Машуня, ты с ума сошла... Ведь ежели накроют... смерть и ему, и мне, и тебе...
  - А ты нешто боишься смерти? - весело спрашивала Маша. - По мне вот, все равно: умирать так умирать... Да и какая тут смерть?. Жутко вот... а все же... Тем-то и хорошо, что жутко!...
  В конце концов она добилась своего, получила согласие царевны и, когда солнце зашло, когда стало понемногу смеркаться, с большим узлом в руках ускользнула из терема.
  Точно так же, как и вчера, тихий и ясный вечер. Как и вчера, королевич бродит один в березовой аллее. Вот чутким ухом слышит он шорох. Он спешит к забору. Вдруг к самым ногам его падает узел. В недоумении он отскочил, потом взглянул наверх и увидел над забором улыбающееся хорошенькое лицо царевниной посланницы. Миг - она ловким, быстрым движением спрыгнула с забора. Еще миг - и она очутилась в его объятиях, и он жадно целовал ее, сам не понимая, что делает.
  Наконец она тихонько высвободилась и лукаво глядела на него, качая головою.
  - Ах, королевич! - проговорила она, улыбаясь. - Ты, верно, принял меня за царевну, а я всего-то бедная девчонка-сиротка... и мне каждый день дерут уши...
  Он пришел в себя, но все же глядел на Машу нераскаянным грешником.
  - Это что? - спросил он, указывая на узел.
  Девушка проворно развязала узел и стала вынимать из него принадлежности женской одежды. Королевич глядел с изумлением.
  - Одевайся! - повелительным тоном произнесла Маша.
  Королевич сразу все понял и, не говоря ни слова, не теряя ни одной секунды, стал исполнять ее приказание. Она ему помогала и тихонько смеялась.
  XXV
  Невидимки-бесенята, любители всяких смелых шалостей и полуневинных шуток, умеющие ловко отводить глаза людям и дурачить их всяким манером, очевидно, добросовестно помогали своей приятельнице и родственнице - Маше.
  Как задумала она, так все и вышло по писаному. Впрочем, ведь подобные проделки иной раз и без помощи бесенят с рук сходят.
  Не прошло и пяти минут, а королевич уже превратился в весьма изрядную девицу.
  На нем оказалась длинная, до пят, и широкая сорочка из набивной индийской ткани и с такой невероятной длины рукавами, что он, сбирая их вверх, думал, что и конца им не будет.
  Поверх сорочки Маша надела на него телогрею, а висящие рукава ее она связала назади за спиною в перекладку друг на друга.
  Потом она нагнула ему голову и надела столбунец - высокую цилиндрической формы шапочку с прямой тульею, а поверх нее набросила покрывало.
  Этим наряд был окончен.
  Вольдемар окутал себе лицо фатою, перелез вслед за Машей через забор, хотя это и оказалось не особенно удобным в новом, непривычном для него наряде.
  Он огляделся и увидел в полумраке вечера, что они находятся среди пустыря. Однако в недалеком расстоянии начались жилища.
  - Ты не бойся королевич. - запыхавшись, едва переводя дыхание, вся дрожа от волнения и восторга, поясняла Маша, - я тут, по этой дороге, каждый камушек, каждую песчинку знаю, проведу тебя все задворками, все задворками, никому мы на глаза не попадемся...
  Вольдемар ее понял и засмеялся.
  - Я не боюсь, веди меня!-сказал он.
  И действительно, никакого признака робости и смущения в нем не было. С этим нежданным милым путеводителем он готов был бежать хоть в преисподнюю.
  Ему только неприятно было сознавать себя в женском наряде, в своем обычном виде, с оружием в руках, он чувствовал бы себя еще гораздо свободнее и смелее. Но он, конечно, понимал, что обстоятельства требовали превращения его в московитку, и весело покорился этим обстоятельствам.
  Через пустыри и по задворкам, с каждым шагом приближавшим их к царскому терему, мчалась легкая небольшая фигурка Маши, и за нею едва поспевала чересчур высокая в женском платье фигура королевича. Только раз в пути из-под какой-то подворотни кинулась было на них собака, но грубый мужской голос позвал ее, и собака с рычанием влезла обратно в подворотню.
  Вот они перед забором. Забор этот довольно высок. Маша обернулась и шепнула:
  - Смотри! Куда я - туда и ты! - и как белка начала карабкаться по толстым, выступавшим бревнам.
  Королевич не отставал от нее и тоже быстро карабкался, приподнимая платье, стараясь не разорвать его.
  Перелезли через забор, прислушались и спрыгнули на землю.
  Они снова в саду, в густом, совсем заросшем саду.
  Вдоль забора, по узкой тропинке, на каждом шагу останавливаясь, повела королевича Маша.
  Между тем почти уже совсем стемнело.
  Перед ними высокая стена; из маленьких окошек мелькают огоньки.
  - Это и есть наш терем, - шепчет Маша, - постой, не шевелись, жди меня. Я пройду сначала, посмотрю, все ли тихо, чтобы кому на глаза не попасться.
  Она исчезла.
  Он стоял не шевелясь, затаив дыхание. Наконец устал так стоять. Ему казалось, что прошло уже очень много времени, а Маша не возвращается.
  "Ну что, коли она и не вернется? Может быть, она насмеялась надо мною, эта хорошенькая девочка? - вдруг подумал он. - Может быть, это ловушка! Ведь я здесь стою, придут люди, схватят меня... ну, так что ж!..."
  Он ощупал под широкими складками своего женского платья кинжал и совершенно успокоился. Он решил ждать до глубокой ночи, а затем, перед рассветом, если девушка не придет, он перелезет через забор, сбросит с себя платье и уже в своем обычном виде вернется.
  Дорогу он хорошо запомнил, вообще на места у него была всегда отличная память.
  Однако только от нетерпения и волнения ему казалось, что много прошло времени, прошло всего с полчаса, не больше. Он услышал наконец возле себя шорох, расслышал шепот Маши. Она объясняла ему что-то, но так тихо, так быстро, что он не понимал ее.
  Она объяснила, что вошла в терем благополучно, нашла дверь отпертою, да только тут же сейчас и повстречалась с постельницей, которая шла запереть дверь на ночь.
  Надо было отвести глаза этой постельнице, так заговорить ее, чтобы она оставила ключ в двери, а не унесла с собою, и это удалось Маше.
  Тогда нужно было выждать, чтобы все кругом угомонились, чтобы все ушли подальше, и вот теперь можно идти без опасения кого-либо встретить.
  Маша в темноте взяла королевича за руку, и они бесшумно двинулись вперед. Маша нащупала низенькую д

Другие авторы
  • Котляревский Нестор Александрович
  • Амфитеатров Александр Валентинович
  • Достоевский Михаил Михайлович
  • Киреев Николай Петрович
  • Тургенев Николай Иванович
  • Алтаев Ал.
  • Кривич Валентин
  • Бересфорд Джон Девис
  • Урванцев Лев Николаевич
  • Щастный Василий Николаевич
  • Другие произведения
  • Андреев Леонид Николаевич - Жертва
  • Милюков Павел Николаевич - Речь П. Н. Милюкова на заседании Государственной думы
  • Островский Александр Николаевич - Блажь
  • Чужак Николай Федорович - Вокруг "Непопутчицы"
  • Ваненко Иван - Ах, мороз, морозец...
  • Успенский Глеб Иванович - Из цикла "Мельком"
  • Уайльд Оскар - Еще несколько радикальных мыслей о реформе одежды
  • Мякотин Венедикт Александрович - Смерть Б. П. Острогорскаго, Н. К. Шидьдера и А. М. Лазаревского
  • Федотов Павел Андреевич - Федотов Павел Андреевич
  • Достоевский Федор Михайлович - Рисунки Федора Достоевского
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 196 | Комментарии: 3 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа