Главная » Книги

Крыжановская Вера Ивановна - Из царства тьмы, Страница 2

Крыжановская Вера Ивановна - Из царства тьмы


1 2 3 4 5 6 7

прежнего процветал материализм, люди предавались всяким безумствам, а "наука" измышляла способы уничтожить старость и сгладить морщины: все должно было быть молодо, чтобы возраст не мешал наслаждаться жизнью. Культ плоти первенствовал, а пренебрегаемая душа омрачалась все больше и больше: видя, как осмеивались и попирались долг, честь, вера, она теряла почву под ногами и погружалась в сумерки флюидических эпидемий. Опьяненная беспутством и жаждой наслаждений, слепая толпа справляла свою вакханалию среди этой зараженной атмосферы убийств, самоубийств и безумий, избегая или забрасывая грязью тех, кто еще не отрекся от Бога, которого исполинская тень духа зла скрывала от людей, сделавшихся недостойными понимать Творца и чувствовать Его присутствие.
   Ввиду нравственной и физической опасности, которую представляло для человечества подобное положение, мудрые учителя решили послать в мир некоторых из своих учеников и попытаться создать противоположное течение, чтобы привлечь и просветить тех, кто еще чувствовал потребность верить во что-либо, помимо вожделений этой хрупкой и мимолетной земной жизни.
   Надо было уметь пользоваться обстоятельствами, размягчающими душу человеческую. Это: несчастья, испытания, болезни и, особенно, страх смерти. А эта мрачная и таинственная гостья является обыкновенно неожиданно и, не стесняясь, нарушает веселье, увлекая, одинаково, неверующего, нечестивого или горделивого и великого мира сего в неведомую область.
   Между избранниками для этой миссии находились также князь Елецкий и доктор Заторский, оба уже достаточно подготовленные для такого дела.
   Князю было поручено устройство публичных чтений по оккультным вопросам и герметической науке, разумеется, в границах, дозволенных учителями. Особенно рекомендовалось ему издавать книги по этим вопросам, но изложенным простым, новым и доступным всем языком, без громких фраз и туманных незнакомых терминов, словом, без той надутой, псевдомистической шумихи, которая ничего не объясняет, а только затуманивает понимание читателя, смущает его, и, в конце концов, вселяет подозрение, что, должно быть, автор и сам не понимает того, чему намеревается учить других.
   Все это время князь жил в Лондоне, с жаром занимаясь науками в "Братстве восходящего солнца". Теперь он собирался отправиться в Петербург и увезти с собой Заторского, которому поручалось устроить санаторий с применением флюидически-астрального лечения. С бароном Козеном и Лили он также переписывался и всегда искренне радовался усердию своей юной ученицы.
   Давно уже простодушные письма девочки выдали князю ее невинную любовь, но чувство это было чрезвычайно скромно, чисто и чуждо эгоизма: она желала лишь быть достойной дружбы и уважения человека, которого считала высшим существом. И князя все это очень трогало. С откровением и доверием, словно он был ее братом, Лили поверяла Елецкому все мельчайшие события своей жизни и с восторженной радостью сообщала о каждом своем новом успехе.
   "Подумайте только, дорогой наставник, каких великолепных результатов начинаю я достигать, а все благодаря счастью быть вашей ученицей, - писала она. - Вы ведь знаете, что я стараюсь по возможности помогать несчастным, которых встречаю, а папа дает мне так много денег на мои туалеты и прихоти, что при некоторой экономии у меня всегда есть свободный остаток. Между бедняками, которых я поддерживаю, оказалась вдова рабочего с шестью детьми: младшему было восемь месяцев, когда отец погиб во время железнодорожной катастрофы. Эта бедная женщина живет недалеко от нашей виллы, она очень добрая и благочестивая, а дети прехорошенькие, и я очень люблю всю семью.
   Недавно Эвзания заболела и, несмотря на старания докторов, болезнь все усиливалась, наконец, они откровенно сказали, что мало надежды спасти несчастную. Видя мое горе, папа дал мне триста лир на погребение и первоначальную помощь детям. Но что значат деньги, когда речь идет о жизни, драгоценной жизни матери шестерых детей?
   Вечером, когда я горячо молилась, мне вдруг вспомнилось, что вы говорили о целебном свойстве магнетизированной воды. Я тотчас же взяла полный стакан воды, стала магнетизировать ее, как вы меня учили, и, вообразите! - своими глазами видела, как из моих пальцев истекали золотые капельки и падали на дно, а тем временем вода приняла голубоватый отлив, и стенки стакана словно покрылись росой. Было еще не поздно, я взяла горничную и отправилась к Эвзании. Она бредила и, видимо, ей было очень дурно, но выпив с поразившей меня жадностью весь стакан, она уснула, а на другой день проснулась уже в полном сознании и попросила есть. С тех пор я ежедневно носила ей стакан такой воды. Слава Богу, она уже встала и теперь на пути к выздоровлению.
   Как я благодарна вам, дорогой учитель, за ваши наставления и доброе внушение применить их на практике, так как я убеждена, что все мои хорошие мысли исходят от вас".
   Князь собирался ехать в Тироль, чтобы по пути в Россию взять Заторского, как вдруг получил от барона Козена письмо, но уже из Петербурга.
   "Вот я и вернулся, друг мой, - писал тот, - и не без сожаления покинул свой тихий приют возле древнего Сполэто. Я уже писал вам, какие причины заставили меня принять такое решение. Мой сын должен продолжать образование на родине, да и Лили исполнилось восемнадцать лет. Это удивительно странная девушка: она не любит ни общества, ни шумных обязанностей вывозить ее. Как я счастлив, что вы также приедете сюда: не могу даже высказать, как я желаю видеть вас. Все эти годы вы работали у источника света и, наверное, научились очень многому, а я, признаюсь, рассчитываю на вас в надежде разобраться в том, что тяготит мою душу.
   Я нисколько не упрекаю себя за убийство жены: она была скверная женщина. Но смерть Заторского мучительно терзает мою совесть: сколь он не виноват, а у него было благородное сердце.
   Иногда по ночам у меня бывают кошмары, особенно с возвращением сюда: точно тяжелый камень давит мне грудь, и у меня является чувство, будто около меня кто-то стоит, кого я не вижу. Это ужасно неприятно и, не знаю почему, но меня гнетет мысль, что дух жены преследует меня. Мне грустно, и даже милая археология не утешает меня более.
   Вы найдете меня на новом месте. Я продал свой дом, который слишком напоминал прошедшее, И приобрел другой, на Каменном острове. Новый дом - как маленький дворец, с огромным садом и достаточно вместительный для приемов, которые я имею ввиду. Для детей этот переезд также будет полезен. Я хочу, чтобы они забыли мать и ее злополучную жизнь. А в Зельденбурге я ни разу не был: он мне противен и я жалею, что не могу продать его, так как это наше родовое гнездо. По-видимому, в замке все еще неспокойно, и никто не желает в нем жить. Управляющий писал мне, что там бродят покойная баронесса и несчастный Карл, а крестьяне уверяют, что он сделался вампиром и задушил несколько человек. Недавно его могилу нашли разрытой, и в труп был воткнут заостренный кол. Такой способ уничтожить вампира считается в народе самым действенным. Виновных не нашли, но Карл, как говорят, прекратил свои подвиги.
   По поводу Зельденбурга забыл рассказать вам интересную новость. Вы помните, конечно, Мэри Суровцеву, ставшую невестой бедного Вадима Викторовича почти накануне его смерти. Это была очаровательная девушка: она тогда заболела с горя, но поправилась, когда мы уезжали в Италию. Потом я слышал, что на семью обрушились страшные бедствия. Отец - богатый человек, банкир - потерял состояние и повесился. Его банкротство наделало много шума, но что стало с разорившейся семьей я ни от кого не мог узнать. Вообразите же мое удивление, когда недавно я встретил Мэри на Стрелке в великолепном экипаже и элегантном туалете. Через несколько дней после того мы с Лили опять встретили ее в Ботаническом саду, и она подошла к нам. Тут я узнал, что она вдова некоего Ван-дер-Хольма, очень богата, живет в собственном доме и зимой собирается выезжать. Она чрезвычайно похорошела, но в ее красоте есть что-то демоническое и в глазах недобрый огонек. Никогда вы не угадали бы, что она мне предложила - отдать ей в найм Зельденбург на два-три года. А когда я сказал, что про замок идет дурная слава, она как-то неприятно рассмеялась и ответила, что не суеверна. Тогда я заметил, что она не найдет прислуги, так как все бегут от злополучного дома, а она на это опять засмеялась.
   - Мои слуги ничего не боятся. А мне Зельденбург дорог по воспоминаниям о счастье, которое мне там улыбнулось, - возразила она, злобно глядя на меня.
   Несмотря на ее обаятельную красоту, она произвела на меня неприятное впечатление, да и на Лили тоже. Охотно верю, что она и ее слуги не боятся даже самого дьявола. Я согласился отдать ей в наем замок, и вчера мы заключили соглашение. Пусть живет там на здоровье, если не боится Пратисуриа.
   Теперь обращаюсь к вам с просьбой, Алексей Андрианович. Если хотите доставить мне удовольствие, примите мое гостеприимство. Дом очень велик и одно, вполне свободное, крыло выходит в парк. Я могу предложить вам меблированное помещение в пять комнат, с людской и отдельным ходом. Вы будете совершенно, как у себя, между тем, внутренняя лестница ведет прямо в мою библиотеку, и мы сможем видеться, когда захотим. Обедать и завтракать вы можете с нами: мы будем вместе работать и беседовать не выходя из дома. Не отказывайтесь, дорогой Алексей Адрианович, ваш отказ ужасно огорчил бы меня. Вы - мой единственный друг и поддержали меня в самую трудную минуту моей жизни: поэтому ваше присутствие доставит мне радость и будет опорою в горькие минуты".
   "Бедный друг, - подумал князь, складывая письмо. - Ясно, что его преследует супруга, а что сталось с несчастной Мэри - про то я знаю. Но погодите, господа сатанисты, последнее слово-то ведь еще не сказано относительно этой вашей жертвы! Очевидно, готовится заключительный акт драмы, судя по тому, что все актеры собираются. Я сейчас же отвечу, что принимаю любезное приглашение барона и буду рад пожить вблизи друга и милой моей ученицы, Лили, но попрошу так же принять и моего приятеля, индуса, с которым приеду".
   Князь тотчас же написал барону и, получив от него телеграмму, что он с удовольствием примет его приятеля-индуса, простился с учителем и выехал в Тироль.
   Глубокая радость осенила его душу. Учителя нашли его первое посвящение законченным и он впервые выезжал из Лондона уже в качестве уполномоченного представителя белой магии, будучи обеспечен поддержкой своих наставников и помощью Веджага-Синга. Кроме того, он вез с собой, конечно, и охотничий рог, спасший их в минуту опасности.
   На вилле Елецкого встретили с распростертыми объятиями, и Дахара тотчас провел его в лабораторию, где работал Заторский. Увидев князя, взволнованный доктор вскочил, бросился ему навстречу и протянул обе руки, а Елецкий обнял его и по-братски расцеловал.
   - Теперь мы братья, Вадим, и я с удовольствием вижу, что ты не чувствуешь себя несчастным в новом положении.
   - Несчастным!.. Нет, Алексей, напротив, я не нахожу слов для выражения своей благодарности за то, что ты спас меня. Умереть слепым невеждой и преступником, а затем возродиться зрячим, на пути к свету и духовной жизни, полной мирной гармонии! Разве это не высочайшее благодеяние?!
   - Твои слова и признательность - лучшая мне награда за то, что я рискнул без твоего согласия спасти тебя. В глубине души я все-таки сомневался, что ты пожалеешь когда-нибудь о прежнем утраченном положении и о необходимости начать совершенно новое, навязанное тебе существование.
   Доктор покачал головой.
   - Нет, я был бы вполне счастливым человеком, не терзай меня ужасная участь моей бедной Мэри: а помимо этого ужасного воспоминания, я совершенно счастлив. В эти несколько лет я так многому научился, такие чудные горизонты раскрылись передо мной, что когда думаю о прошлом, то не умею выразить словами, каким смешным невеждою был в то время, несмотря на громкие, украшавшие меня ученые звания "доктора и профессора".
   Дахара скромно удалился, а Вадим Викторович увел друга в свою комнату, и когда они уселись, то с минуту улыбаясь с любопытством разглядывали друг друга.
   - Ты всегда был красив, князь, а теперь еще похорошел, и сердце маленькой Лили будет совсем подавлено. Ты и тогда уже был идеалом для милой девочки, - шутя заметил доктор.
   - Как знать! Может быть теперь ее вкус изменился, - весело ответил Елецкий. - А тебя, Вадим, я узнал бы с трудом. Ты стал совсем другим.
   Действительно, доктор очень изменился. Он похудел, казался выше, тоньше, моложавее, и выражение лица стало совсем иное, а в глазах, ставших как будто темнее прежнего, светилась удивительная могучая воля. Белый цвет лица теперь стал бронзовым, как у индуса, а густые волосы, борода и брови, прежде темные, с золотистым отливом, теперь были синевато-черные.
   - Конечно, я должен быть другим, чтобы меня не узнали там, где я жил и имел много знакомых, - ответил доктор с легким вздохом. - Я понимаю, что тебя удивляет мой восточный цвет лица, мои черные волосы и новая форма бровей, которые точно срастаются на переносье. Все это превращение произведено, друг мой, по велению учителей. Уже много времени я моюсь и ежедневно купаюсь в воде с особым веществом, которое мало-помалу темнит мою кожу. Волосы же и брови я натираю замечательной помадой, от которой они усиленно растут и принимают, как видишь, прелестный цвет воронова крыла. О! Если бы продавать эту помаду, то можно скоро разбогатеть, потому что все плешивые и лысые сделались бы кудрявыми и лохматыми, - добавил он, смеясь.
   - Пока довольствуйся тем, что ты сам лохматый, и не думай торговать секретом братства. А теперь поговорим о делах, - весело сказал князь. - Я пробуду здесь три дня, а потом мы отправимся в Петербург, там нас ждет барон, вернее меня и моего друга, молодого индуса из касты браминов, Равана-Веда. Не забудь свое новое имя. Я уверен, что никто не угадает в тебе доктора Заторского.
   - Мудрено было бы угадать это, так как доктор Заторский умер и погребен. При том, я действительно теперь другой человек, а не прежний легкомысленный, развращенный материалист, пораженный пулей барона. Я нисколько не жалею о том, что эта смерть вырыла пропасть между мною и моим прежним обществом. Одно глубоко волнует меня - это мысль увидеть опять Мэри. Ты говорил, что она живет в Петербурге, значит, встреча неизбежна. Не понимаю, кто этот Ван-дер-Хольм, за которым она была замужем? При очень обширных знакомствах я никогда не слышал этого имени. Но мы ведь попытаемся спасти ее, Алексей, не правда ли? Мои учителя обещали мне помочь.
   - Разумеется, мы сделаем все, чтобы вырвать несчастную из когтей демонов. Веджага-Синг обещал свое содействие и сказал, что пока она не имела плотских сношений с демоническими существами, она может быть спасена.
   - Да, да! Гаумата сказал мне то же самое, и до сих пор нам удавалось ограждать ее от осквернения, благодаря зажженной учителями восковой свечи, которая всегда извещает меня в минуту опасности. Сколько добра можно бы сделать ближним, если бы они не были слепы и знали законы, приводящие в движение могучие силы, которые спасли бы многих людей и предотвратили не одну опасность.
   - Любовь, во всяком случае, может творить чудеса. Не отчаивайся же, Вадим. Я твердо надеюсь спасти Мэри, а если она очистится, то, может быть, ты еще и женишься на ней. Я тоже должен жениться по приказанию учителей, ввиду того, что духам, стремящимся возвыситься путем новой и достойной жизни, надо дать возможность воплотиться в семьях, где блюдутся начала благочестия и добра. А в современных семьях, даже для духа с наилучшими стремлениями трудно оставаться твердым. Наследуемые наклонности родителей, их преступная небрежность в отношении воспитания детской души, нравственная зараза зачумленной школьной среды, грязные книги и общая развращенность общества - все это вместе действует растлевающе, и зачастую лучшие люди разочаровываются, и получив отвращение к жизни и лишившись опоры в вере, падают в пропасть самоубийства.
   - Бывают, однако, и исключения, например, Лили. Кто бы мог сказать, что этот чистый, прелестный ребенок с самыми возвышенными стремлениями - дочь развратной ведьмы, Анастасии Андреевны, которая одним своим примером могла бы иметь на дочь дурное влияние, - задумчиво заметил доктор.
   - Она превосходно выдержала испытание, - ответил князь. - Зато отец Лили честный и добрый человек, ученый, с глубоким умом и развитием. Очевидно, от него и заимствовала Лили субстанции, более соответствующие ее личности. Обыкновенно так и бывает, что ребенок поглощает нужные ему элементы от того из родителей, который более подходит ему по моральному содержанию. Недаром хранится народное определение: "Вылитый отец" или "портрет матери".
   - Как важно было распространить в обществе, даже среди простонародья, знакомство со всеми этими неведомыми законами. Ведь есть же еще люди, жаждущие просвещения, - заметил доктор.
   - Так ведь для этого нас и направляют в Петербург. Не воображай, однако, что дело это легкое. На таких, как мы, являющихся помехой разгулу, весьма недружелюбно смотрят те, кто во что бы то ни стало ищет наслаждений, они не признают ничего, кроме настоящего часа, и руководствуются удобным для них изречением: "после нас хоть потоп". Лишь только у нас явятся последователи, как все болото всколыхнется, почуяв опасность, угрожающую обществу со стороны людей, которых надо бояться пуще, чем динамитчиков. Ведь мы - "маньяки", смеющие проповедовать, что у человека есть душа, для которой не все кончается со смертью, и подрывающие блаженное утешение, будто всякая гадость допустима, лишь бы она удалась и не влекла за собой ответственности. О!.. Надо сделаться толстокожим, чтобы не дрогнуть при этом натиске под градом "лестных" прозвищ: "сумасшедших", "болванов" и т. д. Я заранее знаю, что вокруг выпущенных мною книг создастся заговор молчания. Да и ты, Вадим, не воображай, что твои чудесные исцеления покроют тебя славой. Диплома-то у тебя уже не будет, и потому, чем более ты станешь излечивать таких, которые присяжной наукой будут признаны безнадежными, тем скорее прослывешь шарлатаном и аферистом, домогающимся втереться в высшее общество. Сыны Эскулапа - если даже и сами нередко бывают дипломированными шарлатанами - живут по-царски за счет людских страданий, ибо ничто так не прибыльно, как "неизлечимые болезни". Итак, горе тому, кто потревожит их.
   - Все, что ты говоришь, конечно, справедливо, Алексей, но чем труднее задача, тем более заслуги. А мне предстоит искупить столь тяжкое прошлое, что я менее кого-либо имею право сторониться даже от самых злокачественных ран, физических и нравственных. Я сам был таким нищим духом, что на мне лежит двойная обязанность возвещать истину слепцам и проповедовать учение наших учителей. А каждую душу, которую мне удастся спасти в бурном море страстей человеческих, я буду считать лучшей наградой за мои старания и терпение.
   -О! Терпение - это самое тяжкое испытание для ученика, - вздохнул князь. - Веджага-Синг сказал мне однажды: терпение наставника - это лестница, по которой восходит ученик, и чем прочнее эта лестница, тем больше жаждущих могут пройти по ней. Кто желает поучать невежд, должен вооружиться терпением, и он скоро убедится, какая магическая и гипертоническая силы таятся в терпении, которое представляет истинный талисман, возносящий душу на высокие ступени знания и очищения.
   - Значит, недаром профаны гордятся своим терпением и считают его большим достоинством, - засмеялся доктор.
   В дальнейшей беседе Алексей Адрианович упомянул о своем намерении на другой день изготовить для их будущей миссии портреты Веджага-Синга магическим способом, преподанным учителем, а весьма заинтересованный доктор выразил желание присутствовать при этом любопытном опыте, чтобы увидеть индусского мага.
   - Несомненно ты будешь присутствовать, учитель разрешил это. Он очень добр и всегда охотно открывает те неведомые нам чудеса, которые мы уже в состоянии постичь. Ну, а твое желание увидеть его, надеюсь, осуществится в Петербурге.
   - Веджага-Синг предполагает приехать в Россию? - обрадовался доктор.
   - Нет, но это не помещает тебе увидеть его. Расстояние для него ничего не значит, так как ему известна тайна сжимания атмосферы: но каким образом это осуществляется - секрет великих посвященных.
   На следующий вечер князь раскрыл привезенный с собой сундук и достал из него длинную картонную цилиндрическую коробку, внутри которой была свернута трубкой какая-то удивительная желатинообразная и тонкая, как бумага, материя. Затем он сколотил части большой рамы, словно для портрета во весь рост, и натянул на нее упомянутую материю. Установив эту раму, он опустил занавески и зажег волшебный фонарь, который поставил на круглый столик так, чтобы он освещал экран. Поверхность натянутой материи волновалась вначале, подобно облачной массе, отражая все цвета радуги, а по мере того, как сильный, но мягкий зеленый свет озарял раму, волнистая поверхность сглаживалась, а затем стала ровной и блестящей, как зеркало. Наказав доктору не шевелиться и внимательно наблюдать, князь принес треножник, наложил на него сухих трав, осыпал белым порошком и полил какой-то густой жидкостью. После этого он достал с груди палочку с семью узлами на цепочке, поклонился на четыре стороны света, произнес формулы и принялся кружиться, подняв жезл над головой. Через несколько минут на конце палочки вспыхнул огонь, а князь тотчас же остановился, не ощущая, видимо, ни малейшего головокружения, и этим огнем зажег треножник. Произошел легкий взрыв, взвилось большое многоцветное пламя, а потом комнату наполнили клубы густого дыма, не причинив, впрочем, неприятного ощущения, так как чувствовавшийся в комнате сосновый запах, смешанный с озоном, был мягок и освежающ.
   На минуту экран совершенно скрылся из вида, потом из-за густой дымки отчетливо вырисовался широкий луч света от волшебного фонаря, и поэтому изумрудному фону скользнуло по направлению к раме что-то смутно очерченное. С головокружительной быстротой эта, так сказать, паутина исчезла во внутренности рамы, и столь же быстро сгустился дым на поверхности студенистой материи, а затем точно всосался в нее. Вслед за тем фонарик осветил картину, представлявшую обвитую ползучими растениями террасу с балюстрадой, на которой, как живой, стоял мужчина высокого роста в белоснежной одежде и с чалмой на голове. Одна его рука была поднята, из тонких пальцев исходили голубые лучи, так же, как и из черных глаз, и этот странный фосфорический свет его очей, казалось, выходил из рамы и терялся в пространстве.
   Доктор не мог удержаться, чтобы не вскрикнуть от изумления, и жадно любовался чудной, явившейся из пространства, картиной, которая вблизи казалась нарисованной масляными красками и поражала своей жизненностью, а странные лучи, исходившие из глаз и рук, можно было заметить, только если рассматривать на некотором расстоянии.
   Князь сиял от восторга и благодарности к магу и тотчас приступил к изготовлению других портретов. Получился еще один портрет - бюст и два небольших, овальной формы, которые князь вложил в золотые медальоны на цепочках, очевидно приготовленные заранее. Один он повесил на себя, а другой дал Вадиму Викторовичу, наказав ему всегда носить на шее для предохранения от зла и для развития собственных астральных сил.
   Два дня спустя они нежно простились с друзьями-наставниками и, покинув виллу, отправились в Петербург.
   Покинув Комнор-Кастл после покушения бывшего мужа, едва не стоившего ей жизни, Мэри поехала сначала в Париж, где рассталась с Уриелем, а затем направилась в Канн, с намерением везти мать в Петербург.
   К своему великому сожалению, она нашла Анну Петровну очень изменившейся и больной. Пережитые тяжкие испытания, лишения и унижения подорвали здоровье слабой женщины, привыкшей ко всяким удобствам и роскоши. Болезнь печени приняла тревожный оборот, а к ней присоединилась болезнь сердца.
   Мэри нашла невозможным перевозить больную в суровый петербургский климат и написала об этом Уриелю, выразив надежду, что братство не будет препятствовать ей остаться около матери, но обещала во всем остальном сообразовываться с указаниями наставников. Желаемое разрешение ей было дано, а из опасения, что ее разлучат с дорогой больной, Мэри беспрекословно выполняла все сатанинские обряды.
   Однако несмотря на радость иметь подле себя любимую дочь, Анна Петровна инстинктом материнского сердца чувствовала, что Мэри стала совсем другой, и что эта перемена для нее пагубна. Тайная душевная тревога, которую она не смела обнаружить, терзала ее: она не могла понять, почему Мэри избегала посещать церковь, уклоняясь от всякого разговора о религии, и вполне стала атеисткой.
   Разрушаясь физически и страдая нравственно, Анна Петровна угасла месяцев через семь после возвращения Мэри из Англии.
   В самый день ее кончины внезапно явился один из членов братства, назвавшийся братом Укабах и якобы бывший другом покойного Ван-дер-Хольма. Случай удачно привел его, чтобы помочь молодой вдове в заботах о погребении. На самом же деле Мэри не хотели допустить до участия в пoхоронах, и она серьезно заболела, так что церемония совершилась в ее отсутствие.
   С целью восстановить душевный покой Мэри отправилась путешествовать, побывав в Италии и Швейцарии, а затем по прошествии почти года со смерти матери она решилась, наконец, вернуться в Россию.
   Уриель посоветовал ей в первое время не обременять себя заботами о сестре и брате, поэтому она поместила Наташу в хороший пансион в Невкателе, а Петю, ввиду того, что у него был хороший тенор и он помышлял о сцене, она устроила в Милане в школу известного профессора пения. Избавившись таким образом от забот насущных, Мэри отправилась в Петербург. Но перед отъездом у нее побывал Уриель, чтобы дать ей некоторые наставления и советы. Кроме того он обещал в непродолжительном времени посетить ее в столице, так как имел в виду обревизовать сатанинские организации в России. Он посоветовал Мэри по возможности восстановить старые знакомства, появляться в обществе и принимать у себя: словом, всячески отвлекать от себя подозрения.
   -Петербургские братья введут вас в кружки, связанные с нашей общиной, но вы должны иметь знакомых и среди обыкновенных смертных, чтобы приобретать последователей. Вы достаточно богаты для того, чтобы занять видное место в свете, а в первом этаже дома Бифру находятся прекрасные помещения для приемов. Но, - прибавил Уриель, - более всего старайся, сестра Ральда, побеждать в себе страх, который может погубить, потому что страх - это канал, по которому улетучивается флюид мужества, воли и сопротивления, отдавая человека во власть сильнейшего. Впрочем, рассчитывайте на друзей, и в особенности на Бифру, который будет там у себя.
   Со странным чувством вступила Мэри в дом, где столь необычно и мрачно началась ее карьера и где теперь она была хозяйкой. На станцию за ней выехал чудный экипаж Ван-дер-Хольма, а у входа с величайшим почтением встретил старый дворецкий Биллис. В той самой столовой, где она, бедная и робкая, впервые обедала с Ван-дер-Хольмом, ей подали превосходный, роскошный обед, а по возвращении в залу явился Биллис и вручил новую чековую книжку, прося подписать разные суммы.
   - Если вы пожелаете, барыня, я по-прежнему займусь всем хозяйством и наблюдением за домом, как было при покойном барине. Вы не будете обременены никакими хлопотами и мелочными заботами, ничто не помешает вашим занятиям.
   - Отлично, друг мой, примите по-прежнему все дела, но для личных услуг мне необходима женщина, прежде всего горничная, к тому же она не должна быть трусиха.
   -Горничная уже нанята и я представлю ее вам, сударыня. Она знает все необходимое, чтобы угодить барыне, и, конечно, ничего не боится.
   Горничная оказалась женщиной средних лет, угрюмой, неприятной на вид, но свои обязанности она знала в совершенстве, и барыня осталась ею довольна.
   Мэри не приходилось нисколько заботиться о хозяйстве и все шло, как заведенная машина. Первые дни она провела за устройством своего нового жилища. Комнаты второго этажа были великолепны и вполне приспособлены к большим приемам. Для своих же личных покоев Мэри избрала прежние комнаты Ван-дер-Хольма. С удивлением увидела она на прежнем месте в кабинете статую сатаны, бывшую и в молельне Комнор-Кастла, и ей показалось, будто статуя со злой насмешкой глядела на нее. Воздав ей положенное по титуалу поклонение, Мэри хотела сесть за стол, как вдруг увидела на спинке кресла страшного кота, бывшего всегда при Ван-дер-Хольме. Она вздрогнула от отвращения, вспомнив, сколько раз мерзкое чудовище бросалось на нее или своего прежнего хозяина, и кот внушил ей непреодолимый ужас.
   -Прочь, чудовище, исчадие тьмы! Я не хочу видеть тебя! - повелительно крикнула она.
   Кот выгнулся с угрожающим видом. Распустив хвост трубой и вытаращив сверкавшие адской злобой глаза, он присел, точно намереваясь прыгнуть на Мэри, и она почти испугалась его, но усилием воли подавила чувство страха, произнесла формулу и трижды вызвала Бифру. Через несколько минут в комнате раздался треск, пронесся порыв холодного ветра и в воздухе заколебалось черное облако, а затем появилась высокая фигура Ван-дер-Хольма.
   -Вы призываете меня, милая Ральда, чтобы я увел старого друга, ха, ха, ха! Вам не нравится кот? А между тем, он составляет часть наследства, - сказал он, пинком угощая кота, который продолжал шипеть и ворчать.
   - Мне не нужно это страшное животное. Прогони его, Бифру, прошу тебя!
   - Гм! В таком случае, избери другое, симпатичное тебе животное. Необходимо иметь такого спутника: это предписывают, как ты знаешь, законы ада!
   - А где же я достану подобного зверя? Помоги мне, дорогой супруг. Ты опытней меня в таких делах, - смеясь проговорила Мэри.
   - Я удалю противного тебе кота, но подумай, какого рода животным ты его заменишь.
   - Нашла, нашла! - весело закричала Мэри. - В замке барона Козен существует таинственный тигр, привезенный из Индии. Говорят, что это просто чучело, но я собственными глазами видела, как он полз ко мне и глухо рычал. Должно быть, это дьявольское животное. А теперь, когда я уже не боюсь и обладаю могуществом укротить тигра, именно его я и хочу сделать своим приближенным. Я полагаю, что учителя могли бы оживить его. А ведь оригинально будет, если я появлюсь на гулянье с ручным тигром.
   - Конечно, это произведет большую сенсацию, но только придется немного повременить для приведения твоего плана в исполнение. Барон Козен скоро возвращается в Петербург. Постарайся встретиться с ним и найми Зельденбург на несколько лет, тогда легко можно будет заменить таинственного тигра чучелом: никто не будет проверять и даже не заподозрит подмены, так все его там боятся. А когда приедет Уриель, попроси его оживить Пратисуриа, как зовется этот зверь.
   - Какое красивое имя! Спасибо, Бифру, за советы, но только убери своего страшного кота.
   В эту минуту кот громко мяукнул и исчез вместе с Ван-дер-Хольмом. Очень довольная, что осталась одна, Мэри села в кресло и принялась внимательно рассматривать разные лежащие на столе бумаги, как вдруг на нее пахнул запах: смесь серы и трупной вони. Она чуть не задохнулась и поспешно приложила к носу надушенный платок. Не "понимая, откуда явилась эта вонь, она с удивлением оглядывалась вокруг и увидела Кокото со свитой, который наилюбезнейшим образом приветствовал ее.
   - Это ты, Кокото, со своей компанией распространяешь такое зловоние? Фи! Просто невозможно дышать! - воскликнула Мэри полушутя, полусердито.
   Бесенок сконфузился и надулся.
   - Прежний хозяин любил этот запах, и мы в твою честь распространили его.
   - Благодарю! Может быть, это очень тонкий дьявольский запах, но я еще не привыкла к нему и не люблю его. Во всяком случае, спасибо за доброе намерение.
   Пока Мэри зажигала конфорку с ароматическим курением, бесенок вскочил на ручку кресла и самодовольно сказал:
   - Мы исполнили твой приказ, хозяйка: люди, которых ты поручила нам уничтожить, теперь стали нищими. Я уже докладывал тебе, что сын застрелился, а у старухи украли 314 бриллианты, а затем посыпались другие неприятности. Дочь сбежала с каким-тo проходимцем, захватив порядочную сумму. Далее: в их имении был пожар, на заводе забастовка, да еще с бунтом. Это разыгралось чудесно! Было много раненых, несколько убитых, и между ними сам заводовладелец. Словом, если ты вздумаешь пройтись по Гостиному Двору, под арками, где встретила господина Бифру, ты увидишь там бедную женщину, предлагающую прохожим дешевые детские платьица и разную такую гадость.
   Сердце Мэри забилось злобной радостью: она была отомщена.
   -Спасибо, Кокото! Я довольна тобою и угощу вас всех за труд.
   Она достала из ящика коробку с сухой кровью, мелким сахаром и крошками хлеба, замешанного на крови. Это угощение Мэри рассыпала по столу и, снова сев в кресло, задумчиво смотрела, как многочисленные бесенята, пища по-мышиному, уплетали поданное им лакомство. Злобная радость, которую она только что испытывала, непонятно для нее самой почему-то вдруг испарилась, а вместо нее явилась какая-то смутная тоска. Глаза ее были прикованы к маленьким, злобным существам, невидимым для глаз обыкновенного смертного, но которыми, между тем, кишел весь воздух.
   Неизменные и на вид безобидные создания представляли, однако, неощутимую и опасную армию, сеявшую на своем пути преступления и горе, внушавшую только вражду или смертоубийство, и вообще всякого вида зло. Сколько слез и бедствий претерпевали те, на кого они обрушивались, выискивая всюду "работу" пролития крови. Наверное, какая-нибудь вроде этой ватага напала на ее семью, довела их до нищеты, а отца толкнула на самоубийство. И в сердце Мэри вспыхнула злобное чувство против крошечных злодеев, как вдруг острая боль в руке оторвала ее от этих мыслей. Она увидела, что Кокото, бросив свое угощение, со злобно сверкавшими глазками ожесточенно кусал ее, а его воинство кинулось на ее ноги. Мэри в миг поняла, что это враждебные мысли повлекли за собой мстительность ее слуг. Но она уже обладала достаточным хладнокровием и решимостью, чтобы защитить себя. Она произнесла формулу, которая отбросила крошечных чудовищ, а затем, схватив лежащую на столе бронзовую вилку, пригвоздила ею к ручке кресла хвостик Кокото и, несмотря на его крики, придерживала таким образом бесенка, просившего пощады.
   -Если ты еще хоть раз осмелишься так вести себя относительно своей хозяйки, Кокото, - сказала она строго, - я приколю тебя этой вилкой к столу на целую неделю! А в пищу ты не получишь ничего, кроме паприки. Понял? А теперь, пошел прочь, и не смей показываться мне на глаза, пока вы не наполните жемчугом вон ту большую китайскую вазу, что стоит в углу.
   После этих слов она вынула вилку, сделала магический жест и произнесла заклинание, после чего Кокото и его свита исчезли, точно сдутые ветром.
   В течение следовавшего затем времени не произошло ничего особенного. Ввиду того, что зима была уже на исходе, было поздно затевать большие приемы, тем не менее, при посредничестве двух собратьев, Укабаха и Абрахеля, Мэри завела знакомства и потом вступила в несколько примыкавших к их братству кружков, прикрывавшихся самыми безобидными названиями. Другие же организации не были знакомы в обществе и крайне замкнуты. Там справлялись сатанинские обряды, устраивались сеансы, делались вызывания и даже занимались врачеванием. Благодаря тому, что новые сочлены принадлежали к разнообразным общественным классам, у Мэри образовался обширный круг знакомых. Кроме того, она встретила одну из старых приятельниц у ювелира, где заказывала новую оправу для очень драгоценного, но вышедшего из моды убора. "Приятельница" была из тех, которые совершенно забыли "бедную" Мэри и при встрече обыкновенно не кланялись или старались не узнавать. На этот раз не узнала Мэри, зато дама быстро окинула взглядом ее изящный туалет, оценила дивные камни и сообразила, что если стоявший у подъезда экипаж принадлежал ей же, то она, значит, очень разбогатела. С беззастенчивостью, присущей особам такого сорта, она вдруг "узнала" прежнюю подругу и поспешила выразить удовольствие по поводу столь неожиданной и приятной встречи.
   Исполняя полученный свыше приказ возобновлять отношения с прежними знакомыми, Мэри любезно отнеслась к этой приятельнице, которую в душе глубоко презирала. С особенной, злобной радостью хвасталась она перед ней затем своим богатством, показывала драгоценности, кружева и другие сокровища, потешаясь завистью и затаенным бешенством гостьи, которая вышла замуж не особенно удачно и жила в общем плоховато. Жестоко порадовалась она встретив в Гостином Дворе, под теми же сводами, где когда-то продавала полотенца, Бахвалову, постаревшую, обнищавшую, видимо, больную и совершенно подавленную. Торговала она разной мелочью и, когда Мэри в бархате и соболях остановилась перед ней и протянула десятирублевую бумажку, несчастная разрыдалась.
   Однажды брат Абрахель сообщил Мэри о возвращении барона Козена, и с этого времени она стала искать случая встретиться с ним. Как уже описывал барон, сначала они мельком увидались на Стрелке, а потом встретились в Ботаническом саду, где Мэри возобновила знакомство с Лили, которая обрадовалась, увидев ее, и позвала к себе. Мэри воспользовалась приглашением и однажды отправилась к Лили. Молодая девушка провела ее в свое помещение, состоявшее из спальни, гостиной, библиотеки и рабочей комнаты, так как молодая баронесса прекрасно рисовала акварелью и занималась художественными работами. Они расположились в гостиной и оживленно болтали. Лили рассказала, как провела последние годы, но потом, пристально поглядев на гостью, сказала:
   - Как ты изменилась, Мэри! Лицом ты стала еще красивее, а между тем в душе твоей словно что-то переменилось, и взгляд приобрел странное, особенное выражение. Хотя ты перенесла много горя, потеряла мужа и все это, конечно, отзывается на тебе. Скажи, ты очень любила покойного?
   -Разумеется, я любила Оскара. Это был человек редких качеств, бесконечно добрый и великодушный, но больной.
   И она описала внешнюю сторону знакомства с Ван-дер-Хольмом, свое замужество и прибавила, со вздохом:
   - Врачи предписали ему жить в горах и много ходить пешком. И вот, во время одной из таких прогулок в горах Тироля муж погиб, а все свое огромное состояние по завещанию он оставил мне, за неимением родни. Его смерть очень огорчила меня, и теперь я живу в его доме, где все полно воспоминаниями о нем.
   Затем она рассказала о смерти матери, о том, как устроила брата с сестрой, и, наконец, высказала желание нанять Зельденбург.
   -Боже мой! Неужели ты хочешь поселиться в этом поганом месте? Папа охотно продал бы замок, не будь он нашим родовым гнездом. Я думаю, что он уступит твоему желанию, если ты не боишься там жить.
   - Но ведь там я узнала Вадима Викторовича и провела лучшие дни моей жизни, - тихим голосом ответила Мэри.
   Когда приехал барон, она повторила свою просьбу отдать ей в наем замок, и после кое-каких возражений барон согласился, поставив единственным условием, чтобы Мэри никогда не входила в комнату, где помещался музей: статуя Кали и тигр.
   -Обещаю вам это, барон. У меня нет ни малейшего желания видеть ни гадкого идола, ни чучело тигра, тем более, что один молодой индийский раджа, с которым я познакомилась в Швейцарии, обещал мне подарить великолепного ручного тигра. Сначала я испугалась такого подарка: мне казалось страшным иметь в доме дикое животное, но раджа откровенно рассмеялся на мои страхи: "У нас умеют приручать тигров, и вы увидите, какой Пратисуриа добрый: он кроток и смирен, как ягненок". Я думаю, что скоро получу его.
   При имени Пратисуриа барон вздрогнул и заставил повторить имя.
   - Это означает: "Красивейший под солнцем", сказал мне индус. Вероятно, это имя часто дается ручным животным, - равнодушно прибавила она.
   Через несколько дней был заключен договор, и барон написал об этом управляющему, приказав привести в порядок замок в ожидании новой жилицы.
   Полученное вскоре письмо от Уриеля известило Мэри о предстоящем приезде сатаниста и его согласии на ее желание приобрести Пратисуриа в качестве близкого ей животного, при этом Уриель сообщал о принятых им мерах в этом направлении.
   По своем прибытии Уриель отправился с одним низшим собратом в Зельденбург, везя с собой несколько громадных ящиков, под видом вещей, принадлежавших госпоже Ван-дер-Хольм, что было вполне понятно. Зельденбург кроме управляющего стерег пьяный и грубый крестьянин, но достаточно храбрый для того, чтобы жить в таком неблагонадежном доме. Оба они помещались в отдельном флигеле. Таким образом, Уриель с товарищем могли совершенно свободно справить свои дела, и дня через два уехали обратно, захватив с собой огромный сундук, а в нем таинственного тигра, которого заменили точно таким не артистически набитым чучелом.
   Уриель приехал к Мэри очень довольный, и кожаный сундук перенесли в лабораторию Ван-дер-Хольма, где уже находились братья Укабах и Абрахель. Разостлав красное сукно, они открыли сундук и вынули из него сверток, из которого выложили распростертое, безжизненное тело дикого зверя.
   Уриель указал Мэри сесть в кресло в углу лаборатории, а сам, с помощью обоих сатанистов, стал готовиться к магической церемонии. Около тигра, накрытого мокрой дымящейся простыней, зажгли травы на трех жаровнях, расположенных треугольником. Тем временем по написанной красными чернилами книге Уриель читал заклинания на незнакомом языке.
   Затем он трижды ударил молотком по бронзовому диску с кабалистическими знаками, произнося при каждом ударе имя Пратисуриа. Укабах же и Абрахель в это время сыпали порошок и лили курения на жаровни, сопровождая это каким-то размеренным пением, вроде прославления.
   Лабораторию наполнил густевший все время дым, а едкий, удушливый запах затруднял дыхание Мэри: у нее кружилась голова и ей казалось, что она падает в черную бездну. Облака дыма были теперь совершенно черные, пестревшие многоцветными искрами. Вдруг порыв ветра рассеял дым, и Мэри чуть не вскрикнула от изумления и испуга.
   Все разом изменилось; стены исчезли и вокруг нее расстилалась густая чаща девственного леса, освещенного зеленоватым светом. В пустом дупле огромного векового дерева сидел почти обнаженный человек, худой, как скелет, с седыми лохматыми волосами, и только одни горевшие, как уголья, глаза казались живыми. Медленно поднялся факир, опустился на колени перед тигром и, достав из-за пояса флейту, заиграл какую-то удивительную мелодию, от которой Мэри затрясло, как в лихорадке, и она с болезненной тоской спрашивала себя: кошмар или действительность все виденное ею? По мере того, как в воздухе неслись звонкие и точно режущие звуки флейты из дупла, где скрывался факир, появился громадный удав, который подполз к тигру и обвил его своим мощным телом, и в это время обоих озарил красноватый свет. Потом из головы тигра сверкнул ослепительный блеск, а удав откинулся назад, как бы пораженный молнией.
   Обо всем, что было дальше, Мэри сохранила очень смутное воспоминание: ей казалось, будто тело тигра воспламенилось, а все окружавшее шаталось, кружилось и уносилось ураганом, рев которого сотрясал воздух. Затем она лишилась чувств.
   Открыв глаза, Мэри увидела себя снова в кресле в лаборатории, в обычной обстановке. Не во сне ли все это она видела? Вдруг ее взгляд упал на тигра. Тот спокойно сидел на полу перед большим фарфоровым тазом, в котором, должно быть, была кровь, так как тигр с довольным ворчанием долизывал остатки чего-то красного. Чудное животное было теперь во всей своей дикой красе: его шерсть блестела, как шелк, а глаза сверкали, словно темные изумруды. Насытившись, он лениво потянулся, Абрахель же надел ему на шею ожерелье потемневшего золота с кабалистическими знаками, к которому был прикреплен медальон, и в нем Мэри с удивлением узнала рубиновое сердце, украшавшее колье, подаренное ей баронессой Козен и затем проданное ею Ван-дер-Хольму.
   - Теперь я буду говорить с Пратисуриа, - сказал Уриель, ж

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 249 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа