Главная » Книги

Данилевский Григорий Петрович - Княжна Тараканова, Страница 2

Данилевский Григорий Петрович - Княжна Тараканова


1 2 3 4 5 6

при Чесме, в душе недолюбливал моря и, сдав ближайшее заведование флотом старшему флагману, контр-адмиралу Самуилу Грейгу, большую часть времени проживал на суше. К подчиненным он был отменно ласков и добр, любил простые шутки и, окруженный царскою пышностью, был ко всем внимателен и доступен.
  Мне была памятна жизнь графа в Москве до последней кампании в греческие воды, прославившей его имя. Орловы были не чужды моей семье. Покойный мой отец был их сослуживцем в оны годы, и я, проездом из морских классов на родину, не раз навещал их московский дом. Граф Алексей Григорьевич был в особенности любимцем Белокаменной. Исполинская, пышущая здоровьем фигура графа Алехана, как его звали в Москве, его красивые греческие глаза, веселый беспечный нрав и огромное богатство привлекли в его гостеприимные хоромы все знатное и незнатное Москвы.
  Дом графа Алексея Григорьевича, как теперь помню, находился за Московской заставой, у Крымского брода, невдали от его подмосковного села Нескучного.
  Москвичи в доме графа любовались гобеленевскими обоями, на диво фигурчатыми изразцовыми печами с золочеными ножками, собранием древнего оружия и картин. Его городской сад был украшен прудами, бассейнами, беседками, каскадами, зверинцем и птичником. А у графских ворот, в окне сторожевого домика, висела клетка с говорящим попугаем, который выкрикивал перед уличными зеваками:
  - Матушке царице виват!
  На баснословных пирах графа Алексея Григорьевича, за столом, под дорогими лимонными и померанцевыми деревьями его теплиц, по слухам, нередко садилось по триста и более особ.
  Русак в душе, граф любил угощать гостей кулачными боями, песенниками, борцами, причем и сам мерился силой. Он гнул подковы, завивал узлами кочергу, валил за рога быка и потешал Москву особыми шутками.
  Так однажды, в осмеяние возникшей страсти щеголей к лорнетам и очкам, он послал на гулянье первого мая в Сокольники одного из своих приживальцев. Одетый наездником последний, среди гуляющих юных модников, стал водить чалого хромого мерина, на глазах которого были огромные, оправленные жестью очки, с крупною надписью на переносице: "А ведь только трех лет!"
  Но более всего граф привлекал к себе внимание на диво составленною псовою охотою и своими рысаками. Ни одна лошадь в Москве не могла сравниться с скакунами графа, смесью арабской крови с английскою и фрисландскою.
  На конском бегу, перед домом у Крымского брода, граф Алехан зимой, как теперь его вижу, на крохотных саночках, а летом на дрожках-бегунцах собственноручно проезжал свою знаменитую, белую, без отметин Сметанку или ее соперницу, серую в яблоках, Амазонку.
  Народ гурьбой бежал за графом, когда он, подбирая вожжи, в романовском тулупчике или в штофном халате, появлялся в воротах на храпящей белогривой красавице, покрикивая трем Семенам, главным своим наездникам: Сеньке Белому - оправить оцененную уздечку, Сеньке Черному - подтянуть подпругу, а Сеньке Дрезденскому - смочить кваском конскую гриву.
  Граф был игрив и на письме.
  Все знают его письмо о славной чесменской победе к его брату Григорию:
  "Государь братец, здравствуй! За неприятелем мы пошли, к нему подошли, схватились, сразились, разбили, победили, потопили, сожгли и в пепел обратили. А я, ваш слуга, здоров. Алексей Орлов".
  Это письмо ходило у нас в копиях по рукам.
  Прирожденному гуляке, кулачному бойцу и весельчаку, графу в прежние годы, до войны, никогда и во сне не снилось быть моряком. Он даже к командованию флотом в Италии явился по сухому пути. Говорили о нем много при восшествии государыни на престол. После Чесмы заговорили еще более. Для многих он был загадкой.
  На смотры и свои парадные, по-придворному, приемы Алексей Григорьевич являлся с пышностью, в золоте, алмазах и орденах. Между тем, на гулянья, как в Париже, выезжал вдруг среди чопорной, гонявшейся за ним знати не только без пудры и в круглой мещанской шляпе, но даже в простом кафтане, из серого и нарочито грубого сукна. Я, как и другие, мало угадывал внутренние побуждения графа и часто от его слов недоумевал. Претонкий, великого ума был человек.
  Я горел нетерпением снова после столь долгой разлуки увидеть графа, хотя данное мне поручение княжны сильно меня смущало. Перед выездом из Рагузы я письменно предупредил графа о своем избавлении от турок и сообщил, что везу ему вести о некоей важной, случайно открытой и виденной мною особе. Долго длилось мое странствие по Италии; в горах я простудился и некоторое время пролежал хворый у одного сердобольного магната.
  Наконец я добрался до Болоньи.
  Не без трепета, отдохнув с дороги и переодевшись, я приблизился к роскошному графскому палаццо в Болонье, узнал, что граф дома, и велел о себе доложить. За долгую неволю в плену можно было ожидать доброго привета и награды, но я был в сомнении, как встретит меня граф за свидание и переговоры, без разрешения начальства, с опасною претенденткою.
  Могли, разумеется, взглянуть на это так и сяк. И если бы меня по совести спросили, как я гляжу на эту особу, я в то время усомнился бы дать искренний ответ. Доходили до меня в Рагузе кое-какие сомнительные вести о ее прошлом, о каких-то связях. Но что было за дело до ее прошлого и мало ли в какие связи она могла вдаваться, ища выхода из своей тяжкой судьбы! Да еще и были ли эти связи?
  У графа меня тотчас приняли, повели рядом красиво разубранных гостиных и зал, сперва в нижнем, потом в верхнем ярусе дома.
  Тридцативосьмилетний красавец богатырь, граф Алексей Григорьевич не только дома, но и в то время на чужбине любил-проводить время с голубями, до которых был страстный охотник. При моем появлении он находился на вышке своих хором, куда запросто велел лакею ввести и меня.
  И что же я увидел? Этот прославленный, умный, необычайной силы и огромного роста человек, в присутствии коего все прочие люди казались быть малыми пигмеями, сидел на каком-то стульчике, у раскрытого и пыльного чердачного окошка. Пребывая здесь, от дневной духоты, в одной сорочке, он попивал из кружки со льдом какое-то прохладительное и забавлялся, помахивая платком на стаю кружившихся по двору и над крышами голубей.
  - А, Кончик! Здравствуй! - сказал он, на миг обернувшись. - Что? избавился? поздравляю, братец, садись... А видишь, вон та пара, каковы?.. Эк, бестии, завились... турманом, турманом!..
  Он опять махнул платком, а я, не видя, где мне сесть, стал с любопытством разглядывать его. Граф за эти годы по покое еще более пополнел. Шея была чисто воловья, плечи, как у Юпитера или бога Бахуса, а лицо так и веяло здоровьем и удальством.
  - Что смотришь? - улыбнулся он, опять оглянувшись. - Голубями, видишь, тешимся, пока ты терпел у турок; здесь все глинистые да чернокромные; трубистых, как у нас, мало и не простые, брат... Да, за сто верст письма носят... диво, вот бы у нас развести... Ну, рассказывай о плене и о твоих странствиях...
  Я начал.
  Граф слушал сперва рассеяние, все посматривая в окно, потом внимательнее. Когда же я упомянул об особе, виденной в Рагузе, и подал от нее пакет, граф ковшиком с тарелки метнул голубям горсть зерна и, пока те, извиваясь гурьбой, слетались на выступ крыши, встал.
  - Твои вести, любезный, таковы, - сказал он, - что о них надо поговорить толком. Сойдем с этой мачты в кают-компанию.
  Мы сошли в нижний ярус дома, потом в сад. Граф по пути приоделся и приказал не принимать никого. Мы долго бродили по дорожкам. Отвечая на его вопросы, я вглядывался в выразительные, как бы вдруг затуманенные, глаза графа. Он меня слушал с особым вниманием.
  - Ты хитришь, - вдруг сказал он, идя по саду. - Почему утверждаешь, что она самозванка, авантюрьера? Объяснись, - прибавил он, сев на скамью, - с чужого ли голоса ты говоришь, или убедился лично?
  Я смешался, не знал, что говорить.
  - Сомнителен ее рассказ о прошлом, - проговорил я, - как-то сбивается на сказку... Сибирь, отравление, бегство в Персию, сношения с владетельными дворами Европы. Как верный слуга государыни, я действовал по совести, всматривался и скажу прямо - не могу утаить сомнений.
  - Согласен, - произнес граф, - об этом можно говорить так и сяк. Но вот что важно: в Петербурге о ней уже знают и пишут мне, как о побродяжке, всклепавшей на себя неподходящее имя и род.
  Граф помолчал.
  - Хороша побродяжка! - прибавил он как бы про себя, загадочно. - Пусть так, не спорю... Но зачем же решили требовать ее выдачи, а в случае отказа - взять силой, даже бомбардировать рагузскую цитадель? С побродяжкой так не возятся. Такую просто и без огласки поймать... навязать камень на шею да и в воду.
  Холод прошел у меня по спине при этих словах графа. Я так и вспомнил приснопамятные, июньские дни...
  - То-то, братец, видно, что не побродяжка, - проговорил опять граф, глядя на меня, - ты как об этом думаешь? Ну-ка, говори начистоту.

    9

  Удивили меня слова графа. Я невольно вспомнил сообщения княжны о падении силы Орловых, об удалении бывшего фаворита в Ревель и о возвышении их врагов. Досада ли, огорчение ли ослепляло графа или в самом деле он искренне поверил в происхождение княжны, только, очевидно, он со мной говорил не на ветер, и в его душе происходила некая нешуточная борьба.
  - Простите, ваше сиятельство, мою дерзость, - сказал я, не вытерпев, - но, уж если вы повелеваете, я не утаю. Виденная мною особа действительно очень схожа с покойною императрицею Елисаветой. Кто не знает изображений этой государыни? Тот же величественный очерк белого, нежного лица, те же темные дугой брови, та же статность, а главное - эти глаза. Не могу не привести рассказа моей покойной украинской бабушки о родных Разумовского.
  - Да! Ведь ты, Концов, сам батуринец! - живо подхватил граф. - Ну-ка, что же тебе говорила бабка?
  Я сообщил о Дарагановке и о жившем там в оны годы таинственном дитяти.
  - Так вот откуда эта Таракановка, - сказал граф, - верно, верно! И я некогда что-то слышал о тьмутараканской принцессе.
  Он встал со скамьи. Волнение, видимо, охватило его мысли. Заложа руки за спину и понурившись, он медленно опять стал прохаживаться по тропинкам сада. Я почтительно следовал за ним.
  - Концов, ты не мальчик! - вдруг сказал Алексей Григорьевич, обратя ко мне свои проницательные, соколиные глаза. - Дело великой, государственной важности. Будь осторожен, и не только в действиях или словах, в самих помыслах. Клянешься ли, что будешь обо всем молчать?
  - Клянусь, ваше сиятельство.
  - Так слушай же, помни... За все ответишь мне головой.
  Граф помедлил и, устремив на меня задумчивый, в самую глубь души глядевший взор, прибавил:
  - Не забывай же, меня ты знаешь... головой...
  Мы прошли в конец сада, сели на другую, более уединенную скамью.
  - Недолго поймать всклепавшую на себя, - сказал граф, - мало ли, всячески можно изловчиться, если приказывают. Да честно ли, слушай, обманом-то, тайком? а? притом с женщиной... ведь жалко было бы? правда?
  - Как не жалко, - ответил я в простоте, - врагов следует побеждать, но открыто... иначе всяк назвал бы предателем, низким душегубцем.
  Граф как-то живо при этом мигнул, точно в глазах его что-то пробежало.
  - Ну да, милый, уж так-то подло... и мы с тобой не палачи! - произнес он. - А из Петербурга все-таки даром не напишут, и притом, как на нас там смотрят, еще вилами писано по воде... Да что! откровенно тебе скажу: оттуда уже дважды являлись ко мне тайные послы, соблазняя и склоняя против всех вверенных мне дел... Ожидал ли ты этого? Не обидно ли, после всех моих заслуг? а?
  Откровенность графа поразила меня и вместе сильно мне польстила.
  "Вот положение сильных мира!" - думал я, искренне жалея графа. Действительное падение фавора его семьи мне уже было известно.
  Алексей Григорьевич задал мне еще несколько вопросов о княжне и окружающих ее, сказал, что берет меня в свой ближний штаб, и отпустил, с приказом остаться в Болонье и ждать его зова. Я поблагодарил за внимание и откланялся.
  На другой день граф уехал в Ливорно, к эскадре, и возвратился не ближе недели. Меня к нему не звали. Будучи без денег, я сильно во всем нуждался, да и скучал. Писать в Россию было некому. Прошло еще несколько дней. За мной явились.
  Граф принял меня в рабочем кабинете.
  - Угадываешь ли. Концов, что я тебе скажу? - спросил он, перебирая бумаги.
  - Как знать мысли вашего сиятельства?
  - Вот записка; получишь у казначея деньги и прежде всего уплати долги, пошли своим заимодавцам-французам... ты обезденежел на службе... а завтра едешь в Рим...
  Я поклонился и ждал дальнейших повелений.
  - Знаешь, зачем? - спросил граф.
  - Не могу угадать.
  - Пока ты странствовал и хворал, таинственная княжна, покинутая ветрогоном Радзивиллом, - сказал граф, - оставила Рагузу. Сперва она, с неаполитанским паспортом, навестила Барлетту, пожила там, а теперь под видом знатной польской дамы появилась в Риме. Понимаешь?
  Я снова поклонился.
  - Так вот что, - заключил граф. - Я давно перед нею виноват, не отвечал ей на два письма... да и как было, среди всяких соглядатаев, отвечать? Пытался было к ней послать эти дни доверенного человека, твоего же сослуживца по флоту, но она его не приняла. Жаль бедную, неопытна, молода и всеми брошена, без средств. Ты сумеешь увидеть ее и начнешь с нею переговоры. Я ее приглашаю сюда... Там, слышно, есть кое-кто из русских. Разузнай-ка, да главное - обереги ее от врагов и всяких влияний. Пусть доверится нам одним; мы ей окажем помощь. А насчет совести, будь спокоен, все будет исполнено от сердца и по законам справедливости.

    10

  Я был ошеломлен, поражен.
  "Неужели граф затевает измену? - мелькнуло у меня в мыслях. - Быть не может! Знатный патриот, герой достопамятного переворота и главный пособник Екатерины не замыслит этого! Но что же у него в уме?"
  Волнуемый сомнениями, я возымел смелое, дерзкое намерение - выведать сокровенные мысли графа.
  В те дни, надо сказать, вдруг пошло кем-то пущенное шептанье, будто с севера прислан тайный указ, что графа отзывают, заменяя его в команде флота другим, и все его при этом поистине жалели.
  - Простите, ваше сиятельство, - сказал я графу, - завтра же я еду в Рим; вы мне поручаете дело высшей важности. Если княжна согласится на наши кондиции и примет ваш зов, осмеливаюсь спросить, что может от того произойти?
  - Вот ты брандер какой, водяной вьюн, - усмехнулся Алексей Григорьевич, - и все вы, моряки, таковы - все вынь да положь. А мы, дипломаты, не любим лишней болтовни. Поживешь, сам увидишь... дело покажет себя. А я верный и преданный слуга нашей государыни Екатерины Алексеевны.
  - Простите, граф, великодушно, - продолжал я, - мне дается не морское, а дипломатическое дело. Я в таковых не вращался и сильно сомневаюсь... Ну, как эта особа и впрямь объявит свои права?
  - О том-то я и думаю, - ответил граф. - Легко может статься, что она истинный царский отпрыск, нашей матушки Елисаветы кровь! На все надо быть готовым. Старайся, Концов: не забудутся твои услуги... И прежде всего помни, надо княжне, как женщине, помочь деньгами, вывести ее из угнетенного положения... Почем знать? И для ее величества, государыни, авось это будет приятно перед обществом. У нашей царствующей монархини сердце, ой, порою... хоть и каменное... да и она, может, сжалится, смягчится впоследствии.
  Граф более и более меня поражал.
  "Вот, - мыслил я, - удостоился чести, кого к себе расположил! Теперь ясно - граф не изменяет, хоть человеколюбие и увлекло его до смелого ропота и некоих сильных укоризн! Влияние Орловых пало; граф, очевидно, задумал уговорить претендентку отказаться от ее прав".
  Путь, указанный графом, стал мне понятен. Я собрался и уехал, с искренним увлечением в точности исполнить порученное мне дело.
  Это было в начале февраля текущего, 1775 года. Кажется, так недавно, а сколько испытано, пережито.
  Достигнув Рима, я отыскал графского посланца, явившегося туда ранее меня. То был лейтенант нашей же службы, как говорят, грек, а скорее полунемец, полуеврей, Иван Моисеевич Христенек. Я ему отдал порученные мне бумаги и стал его расспрашивать о предмете нашей миссии. Черный, как жук, невысокий, юркий и препротивный человек, Христенек все улыбался и говорил так вкрадчиво, а глаза чисто воровские, разом глядят и в душу, и в карман.
  Я узнал от Христенека, что княжна занимала в Риме на Марсовом поле несколько комнат в нижнем ярусе дома Жуяни. Здесь она проживала в большой скрытности и недостатках во всем; за квартиру платила пятьдесят цехинов в месяц и имела всего три прислуги, ходила лишь в церковь и, кроме друга, аббата-иезуита, да, по своей хворобе, врача, не допускала к себе никого.
  Христенек, присланный графом, переодетый нищим, тщетно бродил более двух недель возле двора Жуяни, ища свидания с его уединенной жилицей. Ему не доверяли и, как он ни бился и ни упрашивал прислугу, к ней не допускали. Он повел меня на Марсово поле.
  Дом Жуяни стоял уединенно и особняком, в глубине двора, прикрытый спереди небольшим тенистым садом. Я подошел к двери и тихо ударил скобой. Из окна, увитого виноградными лозами, выглянула сперва не знакомая мне горничная княжны, дочь прусского капитана, Франциска Мешеде, потом видевшийся со мной в Рагузе секретарь княжны, Чарномский.
  - От кого? - спросил он, с робким недоверием, оглядывая меня из-за полураскрытой двери.
  Я его едва узнал; куда делась его щеголеватость и самоуверенность! Наряд на нем был приношенный, волосы не завиты, щеки без румянца, а в ушах простенькие, недорогие серьги.
  - От графа Орлова, - ответил я.
  - Есть письмо?
  - Да вы пустите меня.
  - Есть письмо? - повторил, уже принимая нахальный вид, секретарь княжны.
  - Собственной графской руки, - ответил я, подавая пакет.
  Чарномский схватил письмо, бегло взглянул на его немецкую надпись, как бы растерявшись, несколько помедлил и скрылся. Прошло две или три минуты. Дверь быстро отворилась. Я был впущен.
  - Ах, извините, извините! - сказал, отвешивая поклоны, Чарномский. - Представьте, ведь я вас не узнал в мундире: вы так изменились; пожалуйте, милости просим... желанный гость!
  Он до того изгибался и юлил, что мне показался смешным и жалким.
  Княжна приняла меня в небольшой горенке, выходившей окнами в задворный, еще более уединенный сад. Здесь уже не было ни дорогих штофных обоев и бронз, как в Рагузе, ни золоченых мебелей, ни всей недавней роскоши. Сама всероссийская княжна Елисавета Тараканова, принцесса Владимирская, dame d'Azov и пленительница персидского шаха и немецких князей, лежала теперь больная на кожаной софе, прикрытая теплой, голубого бархата мантильей, и в туфлях на куньем меху. В комнате было холодно и сыро. Тощее пламя чуть мигало в камине.
  Я не узнал княжны. Ее истомленное, заострившееся лицо, с ярким румянцем на щеках, было еще обворожительно. Глаза улыбались, но они уже были не те: они напоминали взор красивой, дикой, смертельно раненной серны, избегшей погони, но понимающей свой близкий конец.
  - А, наконец и вы! - робко сказала она, улыбаясь. - Вы привезли ответ графа на мое письмо... я прочла... благодарю вас... что скажете еще?
  - Граф ваш покорный слуга и преданный раб, - ответил я, повторяя порученные мне слова. - Он весь к вашим услугам и у ваших ног.
  Княжна привстала. Оправив пышные волны светлых без пудры волос, она, осиливая смущение, дружески протянула мне руку, которую я почтительно решился поцеловать.
  - Меня все, за исключением двух близких лиц, бросили, - произнесла она, сильно и судорожно кашляя в прижимаемый к губам платок, - притом я несколько некстати и приболела... это, впрочем, пустяки!.. не будем об этом говорить... Но я, право, без всяких средств... Князь Радзивилл, его друзья и помогавшие мне французы, верите ли? все меня оставила, скрылись... И все это сделалось так неожиданно, скоро... Едва ваша армия заключила мир с Турцией, услужливые магнаты-поляки бросили меня. Я им это вспомню. А теперь скажу откровенно, - прибавила она, улыбаясь, - ну, я совсем, как есть, без денег, ни байока... нечем платить доктору, за провизию; кредиторы осаждают, грозит полиция, ведь это ужас, нечем жить.
  Проговорив это, княжна опять немилосердно закашлялась и устремила на меня растерянный, молящий взгляд. Прежней уверенности в нем не было и следа.
  - Ваша светлость, - сказал я, выполняя данную мне инструкцию, - вот небольшая помощь, предлагаемая вам графом. Сколько здесь, я не знаю, но граф предлагает это искренне, от души.
  Я вынул и подал княжне запечатанный шифром графа его кредитив на имя римского банкира Дженкинса. Она прочла бумагу, провела рукой по глазам, взглянула на меня и опять закашлялась.
  - Как! - вскрикнула она, с блаженной улыбкой прижимая к груди бумагу. - И это истина, не шутка?
  - Столь важный и высокий сановник, как его сиятельство граф Орлов, - ответил я, - в таких делах не шутит.
  Княжна стремительно вскочила с софы, захлопала в ладоши, как дитя, со смехом и слезами, быстро меня обняла, вскрикнула что-то и выбежала в смежную комнату. Там послышался ее крик: "Безграничный кредит!" - и вслед за тем ее громкое, истерическое рыдание. Прислуга засуетилась. Вошел бледный, взволнованный Чарномский.
  - Ее высочество так вам благодарна! - сказал он, с чувством пожимая мне руку. - Вы первый помогли, не изменили данному слову... Это так редко; княжна, впрочем, недаром колебалась - ее столько обманывали. И наши, неблагодарные, поманили ее и бросили... Граф ее приглашает в Болонью, согласится ли она, не знаю, но надо надеяться, что она решится и последует на зов графа... Она бесстрашна, предприимчива, смела, как рыцарь, и для дорогого ей дела, верьте, не побоится ничего.
  - Могу ли я это сообщить графу? - спросил я.
  - Подождите некоторое время... в ее положении... притом она, как видите, больна, - ответил Чарномский, - зайдите через день, через два, вам дадут знать. А пока все держите в величайшей тайне.
  - Но здесь есть другие русские, - сказал я. - Они вхожи к княжне, могут ей повредить; кто они?
  Чарномский, покраснев и смешавшись, искоса взглянул на меня и ответил, что об этом не знает ничего. Я удалился. Прошло несколько дней; известий о княжне не было. Мы с Христенеком бессменно сторожили в соседних австериях, поглядывая, кто посещает княжну и что будет далее. Первые дни вкруг дома Жуяни все было тихо, пустынно. Несколько раз подъезжал врач, проходила в дом какая-то женщина в черном, с черною вуалью на голове, по-видимому, монахиня. Она подолгу оставалась у княжны. Раз, под вечер, слуга к ограде дома подвел красивую, наемную карету. Из ворот, укутанная голубою мантильей, пошатываясь, вышла и села в карету женщина.
  - Княжна! - сказал я Христенеку. - Надо выследить, куда поедет.
  Мы крикнули извозчика и поехали следом. Карета с опущенными занавесками быстро понеслась переулками, выехала на корсо и остановилась у банкирской конторы Дженкинса. Было ясно: магический ключ графского кредитива отпирал доступ к доверчивой, смелой красавице.

    11

  Прошла еще неделя. От княжны не было известий. Я несколько простудился и сидел дома; ходивший же наблюдать Христенек объявил с досадой, что чуть ли нас преважно не провели: княжна не думала собираться в Болонью.
  Она, как узнал соглядатай, расплатилась с долгами. Кредиторы и полиция, грозившие ей арестом, успокоились и более ее не осаждали. Дом Жуяни на диво преобразился. У его ворот, днем и по вечерам, толпились экипажи. Штат княжны снова увеличился. Она заняла оба яруса обширного дома Жуяни, накупила нарядов, по-прежнему выезжала, посещала гулянья, галереи картин и редкостей, принимала гостей и держала открытый стол. Кстати, в это время Рим был особенно оживлен: в нем происходили выборы нового папы, на место умершего Климента XIV.
  Салон княжны по вечерам навещали известные живописцы, музыканты, писатели и духовная знать. Незнакомка в черном платье в это время почти не показывалась. Я однажды только видел ее у ворот дома Жуяни. Встретясь со мной, она отвернулась с досадой и, как мне померещилось, произнесла как бы что-то по-русски. Я рассмотрел только ее золотистые, с сильною проседью волосы и гневом пылавшие, серые, еще красивые глаза.
  Из окон княжны слышались по временам звуки арфы, на которой она весьма искусно играла; толпа уличных зевак и оделяемых щедрою милостынею нищих до поздней ночи стояла у сквозной ограды ее дома, глазея во двор и оглашая криком и рукоплесканиями пышные, с кавалькадами, выезды княжны.
  Я выздоровел и лично видел, как снова, то в красивых экипажах, то верхом на бешеных скакунах, она носилась по площадям и улицам, по-прежнему беспечна, нарядна и весела. Я невольно радовался за бедную, которой, как женщине, через меня была оказана такая поддержка. Одно было досадно: приставленный мне в помощь Христенек начинал намекать как бы на недоверие графа ко мне.
  Рим заговорил о красивой гостье, как о ней говорили Венеция и изменившая, под конец даже ей враждебная, Рагуза. Христенек проведал, что банкир Дженкинс отсчитал ей, от имени графа Орлова, десять тысяч червонцев. Ожившая красавица мотала полученные деньги с безумною расточительностью, не помышляя, что им когда-нибудь настанет конец. Однажды и я был приглашен на ее вечер. Княжна казалась пышным солнцем среди окружающих ее звезд. Она играла на арфе с таким чувством, что я был глубоко тронут. Об отъезде, однако, не объяснила, а лишь мимоходом сказала:
  - Будьте покойны, все устроится.
  По совету Христенека, дня через два, я письменно напомнил княжне о графе. Ответа долго не было. Мы терялись в догадках; но вот однажды мне подали от нее записку с приглашением на свидание в церковь Санта-Мария-делли-Анджели.
  Был вечер. Я тихо вошел в полуосвещенную, пропитанную запахом ладана церковь. Свечи у икон кое-где мерцали. Таинственная тишина наполняла пустынный сумрак колонн и молелен. В наиболее уединенном месте, скрытая выступом боковой молельни, с книжкой в руке, стояла в бархатной, модной накидке, под вуалью, стройная, худощавая особа. Я узнал княжну.
  - Желание добра и всех благ моему отечеству, России, и всем моим будущим подданным, - сказала она, склоняясь над молитвенником, - во мне так сильно, что я решилась и принимаю приглашение графа. Прежде он меня пугал, я ему не верила, теперь верю. Видите, я сдержала слово: моим друзьям я объявила, что покидаю свет и навсегда уезжаю в отдаленный монастырь, где постригусь... Вам скажу другое.
  Она помедлила, как бы собираясь с силами.
  - Завтра я еду, - произнесла она с некоторою торжественностью, - только не в монастырь, а с вами к графу Орлову. Вы не предадите меня, не измените мне?
  Я молча поклонился. Что я мог ей ответить - я, верный слуга государыни? Взор княжны пылал восторгом, надеждами; в нем не было колебаний и сомнений: передо мной стояла глубоко убежденная женщина, жалость к которой невольно охватывала меня.
  - Итак, до завтра! в путь...
  "Ну, слава богу! - подумал я. - Граф теперь ее отговорит, устроит ее".
  Она крепко сжала мне руку, хотела еще что-то сказать и быстро вышла. Я также направился к порогу церкви. От урны с святой водой отделилась другая женщина. Она преградила мне дорогу. Я узнал в ней особу в черном, ходившую в дом Жуяни.
  - Концов! - шепнула она с негодованием, по-русски, отталкивая меня в сторону, за колонны. - Вы... вы предатель?
  - Как можете вы так говорить? Кто вы? - спросил я. - Если вы русская, назовите себя.
  - Вам дела нет до моего имени; но вы в заговоре против этой особы... уговорили ее ехать... ее тянут в западню, - шептала, по-русски, в волнении незнакомка, сжимая мне руку. - Клянитесь... или вы изверг, такой же злодей, как те, что научили погубить другого, такого же неповинного... в Шлиссельбурге...
  Мне вспомнились рассказы бабушки о кровавой драме Мировича.
  - Успокойтесь, - сказал я, - перед вами честный человек, офицер... я исполняю свой долг и убежден, что княжну ожидает только улучшение ее судьбы.
  Незнакомка молча указала мне на образ богоматери.
  - Повторяю, - прошептал я, - княжна в безопасности; ее доля переменится к лучшему.
  Она выпустила мою руку, склонилась и тихо вышла из церкви.
  Я долго следил за нею глазами, стараясь угадать, кто она и почему принимает такое участие в княжне.

    12

  Было двенадцатое февраля. День стоял особенно сиверкий и прохладный, хотя светлый. Княжна поместилась со свитой и слугами в несколько экипажей. У церкви Сан-Карло она раздала нищим богатую милостыню и, провожаемая толпой артистов и знати, среди гама и криков народа, бежавшего за нею и махавшего шляпами, направилась к выезду из Рима. Прописавшись в городских воротах под именем графини Селинской, она выехала на Флорентийскую дорогу. Я поскакал вперед, Христенек следом за нею.
  Шестнадцатого февраля княжна приехала в Болонью. Графа не было в этом городе; он ее ожидал в своем, более уединенном, пизанском палаццо. Шумный поезд и толпа слуг княжны, в несколько десятков человек, озадачили графа. Он, впрочем, принял гостью отменно ласково и почтительно, отвел ей невдали от себя приличное помещение, окружив ее всеми удобствами и относясь к ней точно верноподданный, при посторонних перед нею даже не садился.
  Наступили дивные дела. О чем граф говорил с княжной и какие повел относительно нее негоции, про то никому не было известно. Мы угадали только, и весьма скоро, что тут оказалась азартная игра в любовь.
  И действительно, княжна вскорости поселилась в графской квартире; ее свита и слуги остались в ближних домах. Христенек, с приездом княжны, стал, видимо, меня оттирать и, точно вся удача была делом его рук, выдвигался вперед. Я этим с гордостью и презрением пренебрег, так как граф не мог не видеть, что лишь моему влиянию был обязан приездом сюда княжны.
  Разнесся слух, что Алексей Григорьевич подарил княжне разные вещи, в том числе медальон со своим миниатюрным, на кости портретом, осыпанный дорогими камнями, и что с ее появлением даже покинул свою любимую дотоле фаворитку, красивейшую и премилую госпожу, жену богача Александра Львовича Давыдова, урожденную также Орлову.
  Сомнения не было - новая очаровательница полонила сердце графа, нашего исполина. Лев влюбился в легкокрылую бабочку. Ослепленный ею, граф даже не стеснялся: ездил с нею открыто везде - на гулянье, в оперу, в церковь.
  Княжна удостоила призывать и меня; расспрашивала о том, о сем и подтвердила, что доверяет мне больше всех. Граф меня осыпал любезностями. Христенек, видя снова мое предпочтение, пустился на хитрости. Хитрый грек стал жаловаться, что княжна его обидела невниманием в Риме, что он с этим не может помириться, и она, с позволения графа, поднесла ему патент на полковничий чин. Меня обошли. Я снес и эту выходку, видя довольство мною графа и княжны, чему вскоре увидел доказательство.
  - Ну, Концов, - сказал мне однажды граф, - честь тебе и хвала, что ты дал мне случай угодить такой особе. Надо ей и на будущее устроить спокойное и безбедное житье. Не правда ли, что за прелесть! какой живой, обворожительный ум! Скажу откровенно, хоть бы жениться, бросить холостой удел...
  - Что же, ваше графское сиятельство, - отвечал я, - за чем дело стало?
  - Упирается, братец, говорит - соглашусь, когда буду на своем месте.
  - То есть, как, извините, на своем?
  - Не понимаешь?.. Когда будет в России, дома - ну, когда государыня смилуется и удостоит признать ее права.
  - И в том есть надежда?
  Орлов задумался.
  - Полагаю, - сказал он, - дело возможное, только не повредили бы ей здешние друзья... Сильно следят тут за нею эти поляки и всякое иезуитство; еще, пожалуй, окормят нас, застрелят или попадешь где в переулке под наемный кинжал. Нужная для их смут особа...
  Глаза графа смотрели тревожно; его открытое, смелое и умное лицо, видимо, было смущено. Сердечная страсть, как бы против его воли, ясно сказывалась в дрожании голоса и в каждом его слове.
  Прошел день. Граф не расставался с гостьей.
  - Вот беда, ума не приложу, - сказал он как-то, позвав меня, - бьюсь, бьюсь, не слушает... Если бы нашелся пособник, если бы кто ее уговорил...
  - В чем? - спросил я.
  - Тайно обвенчаться и бежать.
  - С кем?
  - Со мной...
  - Что вы, ваше сиятельство? Куда?
  - Хоть на край света... Да, кстати, уговори ее не носить при себе пистолетов; она чуть на днях в запальчивости не убила свою служанку Франциску...
  Произнеся такое признание, атлетический, красивейший из смертных богатырь граф стоял с краской в лице и с опущенными, как у влюбленного юноши, глазами, робко ожидая моего приговора. Что было ответить? Я в смущении промолчал, но и здесь, как и во всем и всегда, решил остаться его преданным и покорнейшим слугою. Дело шло о свадьбе, что же тут дурного? Женясь на ней, граф шел на зов сердца, а вместе выигрывал и в положении: роднясь с царскою кровью, обращал претендентку в скромную графиню Орлову.
  ...Прерываю рассказ, обращаясь к действительности, к бедному нашему фрегату. Боже, что за ужас! Истерзанный бурею "Северный орел" пять суток уносился течением неизвестно куда. Тщетно производили вычисления, промеры. Сегодня, с рассветом, мы прошли за Испанией, невдали от африканских берегов, мимо каких-то диких каменистых островов. Давали знаки. В тумане нас никто не заметил. Днем я, отбыв свою очередь, стоял на вахте. Нестерпимый, знойный береговой ветер и безбрежная ширь взволнованного, рокочущего между скал моря, корабль без мачт и руля, общее отчаяние и ни малейшей надежды спастись - вот что было перед глазами. Первый подводный камень - и все мы идем ко дну.
  Ирен, далекая, ненаглядная изменница! Видишь ли ты мучения отверженного тобой, бесславно гибнущего изгнанника?
  ...Ночь. Снова тишина. Я опять в каюте. Господь-вседержитель! дай силы пережить хотя бы еще сутки, дописать начатое.

    13

  Истомленная команда уснула. Бодрствуют одни часовые да я.
  Приступаю к изложению тягчайшего испытания жизни. Оно-то, это испытание, и составляет главнейший предлог настоящей исповеди, - да прочтутся эти строки тою, по чьей вине я скитаюсь на чужбине, а через то невольно помог совершиться деянию, назначенному мне быть в вечный суд и укор.
  Это было в Болонье, куда переехал граф.
  Княжна пожелала меня видеть, ласково попросила сесть и села сама. Вижу - опять у нее на щеках багровые пятна, глаза горят и вся она как бы вне себя.
  - Лейтенант, я вам по тайности сообщу одно дело, - сказала она, оглядываясь.
  - Слушаю, ваша светлость, можете во всем на меня положиться, - ответил я.
  - Граф уезжает завтра утром в Ливорно. Слышали вы это?
  - Знаю, - ответил я.
  - Там, видите ли, произошла ссора и драка англичан-матросов с русскими, и графа туда приглашает его приятель, английский консул Дик.
  - Что же, - произнес я, - дело пустое, скоро уладится, и граф возвратится.
  - Он меня зовет с собой... Что если я не соглашусь и с ним не поеду? - спросила княжна. - Как вы думаете? он не бросит меня, как другие, не скроется навсегда?
  - Помилуйте, - ответил я, исполняя мысли графа, - это простая прогулка; отчего бы вам и в самом деле не поехать с графом? Погода отменная, приятно провести вместе такой вояж.
  - Да, - ответила она задумчиво, - хотелось бы и мне взглянуть на этот город и на ваш флот; граф так хвалит родных моряков.
  - И прекрасно, за чем же дело стало? - сказал я, размышляя: "Да! задело графа за ретивое, не хочет с нею расстаться и на малый срок".
  - И еще одно, - произнесла княжна, собираясь с мыслями.
  Вижу, в ее глазах слезы, губы вздрагивают; она глядит на меня и будто меня не видит.
  - Слушайте! - проговорила она, схватывая меня за руку. - Вы - честный человек... граф мне сделал предложение, сватается за меня... что вы скажете?
  Я почтительно встал.
  - От всего сердца поздравляю, - искренне ответил я, с поклоном, - ваши достоинства победили, удивительного нет.
  - Не обманет он меня? Не предаст? - заговорила княжна вполголоса, опять оглядываясь, а губы, вижу, белые и вся вне себя. - Скажите мне правду, заклинаю вас, молю!.. Видите, я по вашему совету уже не ношу оружия, оно обижало его...
  Мне пришло в голову, что в эту поездку граф мог решиться обвенчаться с нею.
  - Помилуйте, ваша светлость, - сказал я и вечно буду помнить это мною сказанное роковое слово, - чего опасаетесь? Да граф в вас до безумия влюблен, мне это хорошо известно; он спит и видит, в мыслях помутился, даже хотел с вами бежать.
  - Так это истина? Клянитесь вашею матерью, отцом, - произнесла она, стискивая мне руку.
  - Как перед богом! Сам от него наедине слышал: он удостоил меня откровенности... А между тем, что я для него? Мелкий подчиненный, ничтожество... Он так искренне говорил...
  Княжна устремила взгляд на походный, висевший в ее комнате образок спаса в терновом венке и несколько мгновений оставалась в неподвижности, как бы горячо и усердно молясь.
  - Смелые только и живут! - произнесла она, вставая и выпрямляясь. - Как жену, он не предаст меня, не может предать... я еду... но помните, даром не отдам свободы и сердца... чему быть, то сбудется на днях...
  Я от души вновь поздравил княжну.
  - Еще слово, Концов, - остановила она меня, - скажите, да так же, как перед богом, по совести, действительно ли это тот Орлов, который помог вашей императрице взойти на престол?
  - Он самый.
  - Молодец, герой! - одушевленно вскрикнула княжна. - Эввива! [да здравствует! (ит.)] Отважный Сид, Баярд! Божья искра дает таким смелость и величие души.
  Я ушел, полный радости за исход дела, хотя тайная мысль шевельнулась во мне:
  "А знает ли княжна о другом, последующем подвиге графа? И почему я не сказал ей об этом его тяжком, ничем не замолимом, черном грехе?"
  Я исполнял долг службы, волю начальства, но вместе жалел эту женщину.
  Тяжелые сомнения охватили меня, не дали в ту ночь спокойно спать.
  "Долг долгом, а что если?.. Пойти утром, - шептал мне внутренний голос, - предупредить ее... время не ушло; пусть лучше и строже все обдумает и сама решит".
  Чуть взошло солнце, я оделся и поспешил к дому графа. У крыльца толпился народ, подъезжали запряженные экипажи. Я протискался сквозь толпу. Граф с княжной уже сидел в коляске; в другом экипаже был Христенек, в третьем - часть прислуги.
  - Садись, Концов, тебя только ждали! - крикнул граф.
  Я бессознательно сел в экипаж к Христенеку. Поезд двинулся. Утро, после небольшого дождя, было светлое, тихое.
  - Что видите вы во всем этом? - спросил меня Христенек, когда выехали.
  - В чем?
  - Да этот-то вояж?
  - Не знаю и знать не смею, - ответил я.
  - Завтра быть парочке молодых, - улыбнулся он, - обвенчаются.
  - Но где же церковь?
  - А флотская на что? Взойдут на адмиральский корабль, там живо их и повенчают. Для того, видно, она и согласилась туда ехать...
  - Так это верно?
  - Еще бы, ужели не видите?.. Граф - точно на крыльях; трудно было верить, а из сказки выходит быль.
  В Ливорно графа Орлова встретил командир нашей эскадры, адмирал Самуил Карлович Грейг. Ездили потом граф и княжна с визитами к нему и к консулу Дику, катались с консулом, его женой и всею компанией в окрестностях и совершили прогулку в катерах по морю, с музыкой, везде провожаемые любопытною, гонявшеюся за ними толпой.
  Вечером, во второй день пребывания в Ливорно, граф с княжной были в опере. Когда они возвратились, я из сеней отведенного графу роскошного приморского палаццо приметил сходившего с графского крыльца другого проныру, тоже грека нашей службы, Осипа Михайловича Рибаса, или де Рибаса. Этот был тоже вроде Христенека, черен, как жук, но выше ростом и менее подвижен. Их у нас так и звали: жук и жуколица. Де Рибас, как я узнал, еще ранее меня и Христенека, ездил с разведками о княжне в Венецию.
  - Прощай, поп, - засмеялся граф в окно де Рибасу, - не забудь только ризы...
  "Риза... и почему поп?" - терялся я в догадках, стоя у мраморной колоннады крыльца, с которого был великолепный вид на голубое, безбрежное море и эскадру.

    14

  Двадцать первого февраля была особенно приятная, почти летняя погода. В небесах ни облачка, на море тихо и везде как-то празднично радостно.
  У английского консула для графа и его спутницы был дружеский завтрак. Княжна явилась туда

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 247 | Комментарии: 3 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа