Главная » Книги

Житков Борис Степанович - Виктор Вавич, Страница 13

Житков Борис Степанович - Виктор Вавич



y">  Толпа облепила вагоны - прильнула, носильщики бросились в двери. Виктор за спинами людей прошел вдоль состава. Чужое, как черная каша, вываливалось из вагонов.
  Виктор бросился назад. Густая толпа, чемоданы, узлы затерли, потопили. И вдруг что-то родное мотнулось среди голов - Виктор не знал: затылок ли, шляпа или раскачка походки, - скорей угадал, чем узнал, и рванулся, разгребая толпу. Все испуганно оглянулись, искали глазами, кого ловит квартальный, - и вот испуганные глаза Груни. Виктор сбил коленом чей-то узел, визгнула собачонка под ногами, и вот! - вот Грунина теплая, мягкая щека. Виктор не видел, как смеялась публика, благодушно, радостно, после тревоги, - Виктору слезы застлали глаза. Он ничего не говорил, а держал со всех сил Груню. Толпа обтекала их. Носильщик прислонился чемоданом к стене, ждал.
  - Пойдем, пойдем, - волок Груню Вавич. И публика, смеясь, уступала дорогу.
  Вавич тянул Груню в буфет, на то место у стойки, у самовара. Он блестел глазами на барышню, он огородился Грунечкиными корзинками.
  - Теперь кофею, хорошего кофею, хорошего-хорошего, - говорил Виктор барышне и тер руки так, что пальцы трещали. Барышня улыбалась.
  - Не надо пирожков, Витя, у меня ватрушки тут, - на весь зал мягко и громко пропела Груня и весело закивала барышне, как своей.
  Напротив у столика закутанные ребята во все глаза пялились на Виктора, оборачивались и о чем-то спрашивали мать.
  - Какой ты шикарный, - сказала Груня, и Виктор незаметным движением поправил сбившуюся фуражку и не мог собрать лица: улыбка растягивала губы, распирала щеки, и легким поворотом головы приосанился Виктор.
  
  
  
  
  
  Яблоко
  
  КОГДА Таня затворила за собой дверь, Филипп глянул на Наденьку. Наденька, чуть сощурясь, смотрела сквозь табачный дым, смотрела пристально на Филиппа. И сразу тугая мысль, как ремень, стянула Филькину голову. Он встал со стула, мотнул шеей и запустил руки в карманы. Прошелся в угол и назад, все глядел по верхам стен. Наденька молчала.
  - Ну-с, - тихо сказал Филипп и остановился, глядя в пол.
  - Что ну-с? - звонко, твердо сказала Надя.
  - Надо решать, - хрипло сказал Филипп.
  - Давно бы пора, - сказала Надя, сказала почти зло и вдруг заговорила скорым мягким, деловым голосом: - Ведь могут и завтра, Филипп, завтра, когда угодно, приехать, надо же обрисовать положение, - Наденька сделала жест шире, чем надо, - ведь придется предложить какое-нибудь решение, то есть что именно сейчас делать. Выступить - так надо же, понимаете, Филипп, подготовить, - и Надя говорила то, то самое, что только полчаса назад говорил Филипп, что надо подготовить летучий митинг в заводе, во дворе или в литейной, и дать выступить приезжим.
  Надя смотрела серьезными, убедительными глазами и все говорила. Филипп сверху, из дыма, из темноты, глядел и видел: старается, старается. И не знал, когда сказать слово и какое. А Надя все говорила, уж второй раз говорила то самое на другой лад.
  - Время такое, что надо быть готовыми... И Филипп не мог вытерпеть:
  - Все, все это решим. Нынче. С ребятами. С Егором. От вас выйду - и того. Вам чего же хлопотать?
  Наденька опустила глаза, осеклась. Еще попробовала, потише голосом:
  - Я говорю, что все... все может быть...
  Замолчала. Совсем в стол уставилась. Филипп тянул, раздувал папиросу. И вдруг увидал, что это слезы, - слезы капают на синюю бумагу, на стол, и это они тихонько стукают в тишине, едко, как первый осенний дождик в стекло.
  "Сделать вроде не видел, - подумал Филипп. - Сказать что? Обидишь". Он еще полуверил - не кажется ли?
  И вдруг в дверь стукнули легонько, дверь отворилась, и с порога тревожным шепотом заговорила Анна Григорьевна.
  Надя вскинулась вверх, в темноту абажура.
  - Простите, пожалуйста! Надюша, я пойду в аптеку. Санька провалился, не хочу будить Дуняшу; прислушивайся, милая, там больной; оставь дверь открытой.
  - Позвольте, я, - с жаром сказал Филипп. Он шагнул к Анне Григорьевне и даже шаркнул ногой: - Поздним временем, зачем же? Которая аптека?
  - Очень любезно, спасибо, спасибо, - шептала Анна Григорьевна, - вот рубль двадцать, скажете... - И Анна Григорьевна пошла за Филиппом в прихожую.
  Когда Анна Григорьевна вернулась, Надя сидела над Башкиным. Сидела, уперев невидящие широкие глаза в это лицо с толстыми запекшимися губами. Башкин спал в жару. Высоко поднятые брови стояли удивленным углом. От синего света кожа казалась молочной и тонкой. Больной часто и жарко дышал.
  - Сорок и три, я сейчас мерила, - шепотом сказала Анна Григорьевна.
  - Как это ужасно! - сжав зубы, сказала Надя. - И главное, как глупо! Глупо!
  Анна Григорьевна сбоку глянула на дочь. Ничего не сказала. Взяла со столика пузырек и поднесла к лампе.
  Башкин полуоткрыл глаза. Он глядел из щелки век невидящими блестящими глазами.
  "Наверно, во сне меня сейчас видит, - подумала Наденька, - пусть такую увидит".
  И Наденька сильными, жаркими глазами уперлась в Башкина. Требовала, велела. Башкин с минуту глядел неподвижно и потом застонал, заворочал головой. Анна Григорьевна встрепенулась.
  - Пить, - прошелестел голосом Башкин. И Наденька вскочила, схватила стакан. Она приподняла голову Башкина за потный затылок и приладила стакан к губам.
  - Не надо много, - шептала Анна Григорьевна. Она смотрела, как ловко взяла Надя голову Башкина и как гибко держала стакан. Башкин несколько раз глотнул и поднял глаза. Надя увидала, что теперь он видит ее наяву. Башкин улыбнулся. Приятной тенью прошла улыбка. Он глотнул пустым ртом.
  - Яблока можно? Очень хочется... яблока, - сказал Башкин и улыбался сонной, детской мечте.
  В прихожей коротко позвонили. Анна Григорьевна заторопилась мелкими шажками.
  - Вот спасибо, - слышала Наденька. - Не заперто было внизу? И запыхавшийся голос Филиппа говорил, победоносный, довольный:
  - Аккурат я только наверх забежал, внизу, слышу, швейцар запирает, и свет погас.
  И вдруг Наденька вошла в прихожую, красная, нахмуренная, полуоткрыв рот:
  - Яблоко! Яблоко сейчас же купите! Сейчас же! Анна Григорьевна смотрела, подняв брови. Наденька крикнула в лицо Филиппу:
  - Яблоко сейчас же!
  Филипп с испугом глядел на Наденьку. Глядел секунду в почерневшие глаза. И вдруг Наденька резко повернулась, сорвала свою шубку с вешалки, проткнула мигом руки в рукава и без шапки бросилась на лестницу.
  - Не надо ничего, я сама, - сказала она в дверях, и заплетались губы.
  Анна Григорьевна сунула Филиппу в руку Надину шапочку, испуганной головой закивала на дверь в темную лестницу. Филипп дробью застукал по гулким ступенькам.
  Наденька старалась ключом открыть парадную дверь. А Филипп в полутьме тыкал ей шапочку.
  - Да наденьте же... глупость ведь... мороз же... мама велела. Дурость ведь одна.
  А Наденька спешила и не попадала ключом и шептала:
  - Не надо мне... ничего не надо, - и отталкивала шапочку локтем.
  - Да не назад ведь нести, - сказал Филипп, - надела, и всего.
  И Филипп вдруг своими руками надел Наде на голову шапку, надел плотно и пригладил. Наденька вдруг откинулась в угол, слабо сползла спиной, и Филипп услышал: плачет, плачет; всхлипывает и глотает слезы.
  - Да брось, дурость это, дурость, ей-богу, - шептал наугад Филипп и гладил Надину шапку - мягкую, ласковую. - Брось, не надо, ну чего? Все ладно, - говорил, как попало, Филипп, и под рукой клонилась Надина голова. Наденька уперлась лбом в плечо Филиппа, и он чувствовал, как вздрагивает ее голова от плача.
  Кто-то затопал снаружи, стукал ногами, скреб о ступеньку снег.
  - Отворяйте, - шепнула Наденька, сунула Филиппу ключ. Филипп мигом, живой рукой ткнул ключ и повернул два раза.
  Андрей Степанович посторонился, чтоб пропустить выходящих, Надя без слов кивнула отцу.
  - Ты скоро? - спросил Тиктин.
  - Яблоки куплю и назад, - крикнула Надя. Вышло, как в театре, громко и с дрожью. - Идемте, - сказала Надя тихо Филиппу.
  - Зачем? Давайте я сбегаю, а вы обождите, - сказал Филипп и прыжками перебежал дорогу: на углу светил ларек.
  Надя вернулась. Она прошла мимо отца в двери. Пошла по лестнице все скорей и скорей.
  - Куда ж ты? Надо ж подождать, - громко сказал в пустую лестницу Андрей Степанович.
  - Ничего не понимаю, - сказал Андрей Степанович, передавая Анне Григорьевне в прихожей пакет с яблоками.
  - Для больного, для больного, - сказала Анна Григорьевна и сделала строгое лицо. - У нас больной. - И Анна Григорьевна с морозным пакетом в руках на цыпочках пошла в кухню.
  
  
  
  
  
   Стенка
  
  КАК назло стоял ясный полный месяц на небе. Не смахнуть, не стереть. Заслонить нечем. Морозная ночь тихо застыла в небе. Снег хрупко шумел. Филипп, как в воде, шел по колено в снегу задами, мерзлыми огородами. Далеко звонко лаяла одинокая собака. Филька брюхом перевалил через мазаный низкий забор. Стукнул реденько семь раз в темное стекло. Чуть скрипнула дверь, и голос:
  - Филька!
  В комнате было густо накурено, соломенные стулья стояли вразброд. Егор хмурился, ерошил жирные волосы с проседью.
  - Только ушли. Триста штук, - Егор ткнул носком под кровать.
  - Ну как? - вполголоса спросил Филипп.
  - Вот то-то, что как, - и Егор сердито поглядел на Филиппа. - Как? Как?
  - Дельно все же? - сдержанным голосом сказал Филипп.
  - И дельно, и все есть, а чего надо, того нет.
  - Чего?
  Егор молчал, загнул в рот бороду, кусал волосы.
  - Крика нет! Вот чего надо. Все есть, как по книжке. На вон, читай, - и Егор кивнул головой на стол.
  Филипп взял бумажку. Печатными лиловыми буквами четко было написано:
  "Товарищи рабочие! Товарищи котельщики!
  Знайте, что забастовка котельного цеха нарочно вызвана темными силами реакции, капиталистов, ваших хозяев и их верных псов - полиции и жандармов. Провокаторы пускают слухи, что на товарищей котельщиков все цехи, все рабочие завода смотрят как на последних людей, что их горе для всех чужое. Эти слухи подхватывают малосознательные товарищи и повторяют то, что им внушает провокация. Хозяева и охранка знают, что рабочие копят силы, организуются шаг за шагом, чтобы дружным усилием сбросить гнет рабства, чтоб добиться лучшей доли. Охранники боятся, чтоб не выросли силы рабочих, и хотят найти повод, чтоб разбить эти силы, пока они еще не окрепли, поселить вражду среди рабочих, вызвать забастовку слабой группы малосознательных товарищей. А потом жестоко расправиться, смять, разбить и растоптать молодой росток пролетарского движения, бросить в царские тюрьмы тех, кто опасен царю и капиталистам. Товарищи! Не поддавайтесь провокации. Забастовщики играют в руку хозяевам и охранке.
  Да здравствует единение рабочих!
  Да здравствует единение пролетариев всех стран!
  Н-ский Комитет РСДРП".
  - Вот, сукиного сына, - сказал Егор, когда Филипп поднял глаза от бумажки, - вот: надень валенок на кол и звони.
  - Так что ж теперь? - спросил Филипп, с испугом спросил и хотел поймать глаза Егора.
  - Что? Ждать нечего, надо, чтоб с утра было по всему заводу. Все одно.
  - Раньше утра будет.
  - Что зря-то... - и Егор отвернулся.
  - Давай, - сказал Филипп и встал. Встал прямо, как разогнулась пружина.
  Егор нагнулся и взял из-под кровати сверток.
  - Ты как же? Смотри, - и Егор пошатал головой, - по всем стенкам городаши, стерегут завод, что тюрьму, туды их в дышло. Гляди.
  - А! Я уж знаю, каркай тут, - Филька досадливо сморщился. - Ну ладно. Пошел я.
  - Ни пера тебе... - бормотал Егор, по коридору шагая за Филиппом.
  Филипп вышел. Огляделся. Ночь стояла на месте. Все так же лаяла далекая собака.
  Снег сладко щурился на луне, и темными каплями шли Филипповы следы от забора. Филипп перелез и, ступая в свои следы, пошел по пустырям. Шел неторопливо, не оглядываясь. И, только когда вошел в твердую тень в переулке, стал и прищурился на пустырь. Спокойно млел белый снег и, казалось, тихо дышал, поднимался. Филипп круто повернулся и бойкими шагами пошел теневой стороной. И как захлопнулась дверка внутри - и ноги стали поворотливей. "Плакала тут, в плечо", - и Филька дернул, тряхнул правым плечом. Нахмурился, поддал ходу. Сказал: "до утра будут". Так будут... Перерваться! Заводская стенка - та, значит, что к пруду, в тени вся. А в ту, что к площади, бьет в нее луна, мажет светом. И Федька остался в заводе, забился куда-нибудь, они уж, мальчишки, знают, знают, черти: когда надо, не сыщешь, - его как ветром сдуло. Теперь надо швырнуть всю эту музыку через забор и чтоб упала в угол, а Федька подберет, как уговорено. Рассует, расклеит всюду... А вдруг проспит, как сукин сын? И Филипп сжимал челюсти так, что играл живчик в скулах. Провалит мерзавец - и стыд и в дураках: похвастал.
  За заводской стеной белыми шарами таращились электрические фонари. Филипп издали видел, как у ворот копошилась черная кучка городовых. Филипп пошел проулком в обход площади. Две собаки залились бешено, лезли, карабкались со двора на низкий забор, и вмиг весь проулок зазвенел от лая. Филипп стал в тени, стоял, не шелохнувшись. Глядел вперед, в проулок, где белел открытый снег. Две черные фигуры вышли из-за угла. На белом снегу стояли, как вырезанные, городовые. Они постояли и двинулись вдоль проулка посреди дороги. Собаки наддали лаю. Филипп видел кругло одетых городовых, в валенках, уж в двадцати шагах от себя. Филипп осторожно передвинулся к забору и лег. Он вытянул из-за пазухи сверток и сунул рядом в снег.
  "В случае чего - я пьяный", - решил Филипп. И вдруг пес перескочил через заборчик и бросился на городовых. Другой! Машут ножнами. Вертятся. Филипп вскочил, поднял сверток и, легко шагая, быстро пошел под забором. Он прошел городовых, не оглянулся, видят ли, он спиной знал точно, где они, и за лаем сам не слышал своих шагов.
  "Вот он, вот поворот, пять шагов".
  Филипп не побежал, хоть просили ноги; Филипп прошагал эти пять шагов и обтер угол плечом, когда повернул, - и тогда дал волю ногам. В три скачка спустился к пруду. Пруд с талыми берегами парил теплой, грязной водой. Туман важно висел над прудом, перемывался в лунном свете.
  "Теперь берегом, вали берегом", - гнал себя Филька.
  Заводская труба торчала из-за косогора, черным чучелом в темном небе. "Теперь в самый конец, в конец темной стенки". Филипп осторожно выползал, он глядел что есть мочи на темную стену, а она стояла черной дырой, и вот тут, может быть, прилеплен к ней черный городовой. Три, может быть... полдюжины...
  "Пойти прямо к стенке, не дойдешь - схватят. Выйдут, как из стенки, - и готов... Не ведь с холоду заходят, затопочут ногами. Услышу!" Филипп слушал, лежал в снегу, часто дышал, не было холодно, он не почувствовал тела, хотелось только стать меньше, чтоб не видать было, и глядел, глядел на черную стенку.
  Стенка молчала.
  В переулке еще брехали собаки и мешали слушать. Прошло много времени, стало резать, слезить глаза, - стенка молчала. "Подбежать? - подумал Филипп, и на миг стиснуло дыхание, натуга пробежала в ногах. - А вдруг... Нет!"
  Филипп опустился вниз, отдышался. Пошел, неслышно шагая, дальше берегом, туда, где конец стенки, где с двух сторон темный угол. Не тот, что уговорились с Федькой, а другой по той же стенке. Филипп выполз наверх; теперь ему было видно вдоль всю стенку, видно было, как резким отвесом шел угол и ясно обозначилась черная фигура. Фигура двигалась вдоль стенки: ясно видать - сюда идет. Дошел, вот дошел до этого угла и исчез. Повернул вдоль другой стены. Филипп больше ничего не думал и не знал, дышал ли. Он ясно слышал, как скрипел снег у городового под валенками. Городовой мог всякую минуту повернуть назад, а сейчас - спиной. Еще отпустить? И вдруг Филипп поднялся и пошел, пошел в шаг городовому большими саженными шагами, - вот семь шагов - и побежал меленько, скоро, мышью, вдоль стены, к дальнему углу, что условлен с Федькой. Он не добежал и швырнул пакет через стенку, - рука сама махнула, не чувствовал веса, - и, отвернув от стенки, опрометью бросился к откосу, к пруду. И сразу несколько свистков пронзительным грохотом затыркали сзади. Филиппу где-то далеко они отдались, голова шумела, и Филька мчал топким, склизким берегом над самой водой.
  Он слышал, как сзади заохали испуганным и ярым духом:
  - Стой! Стрелять буду!
  Филипп пробежал еще. Стал на миг, еще пробежал. Хлопнул выстрел, как раскупоренная бутылка.
  Филипп лег на тонкий ил. Скатился в теплую воду. Тужурка пузырем вздулась вокруг него. Дальше, вглубь, пятился Филипп в черную воду. Он прикрыл лицо шапкой и уткнулся в жидкую грязь. Шаги скрипели ближе, и ближе. Филипп не дышал, вытянулся, и только голова все сильней, сильней вдавливалась в мокрую землю.
  - Вот сукин сын, скажи ты, - задохшимся хрипом говорил голос, и замедлились шаги.
  Но уши не хотели слышать. Замер слух, и до боли сжались веки.
  
  
  
  
  
   Ножик
  
  "ВОТ тут, тут она сидела, - думал Санька и прижимал ладонью сиденье санок рядом с собой. Он все так же сидел слева на отлете, как будто ехал вдвоем. - Теперь она поднялась уже по лестнице, сейчас в квартиру входит. Одна".
  И Санька видел, как Таня входит в комнаты. Его Таня и комнаты его. Все равно его. Хоть немножко. Гордая кровь грела грудь. Санька выпрямился на извозчике, распахнул шинель. Улица мимо катила фонарями, туманными окнами. Высокая луна врезалась в небо. Санька не знал, что делать со счастьем, боялся расплескать, мутило голову.
  - Прямо? - спросил кучер.
  - Так, так, вали!
  И все, все прилаживалось - и Надька, и Алешка, Башкин и мама-чудачка, - все, все венком стояло вокруг, и если б кому сказать, что Таня, Таня дала поцеловать на прощание руку. Санька достал из петлицы розу и поцеловал. Морозный ветер от скорой езды обдувал горячее лицо. Санька крепко жал рукой задок сиденья. Держал руку, будто Танечка облокачивалась еще, легко и зыбко.
  Дома стали меньше, больше открылось широкого лунного неба.
  - По саше прикажете?
  - Дуй по шоссе, - и Санька полной грудью набрал лунного воздуха. Рысак бойко нес, и чуть виляли полозья по накатанной дороге. Справа туманными белыми точками светились вдали фонари над заводом. Опаловым маревом дышал пар над заводским прудом.
  Деревянным стуком донесся револьверный выстрел.
  - Стой, стой! - крикнул Санька.
  Извозчик осадил. И опять стук, будто ударили молотком по доске... И опять - два раза подряд.
  Санька слушал. Было тихо, только слышно было, как тяжело дышит лошадь.
  - Стреляют, - сказал Санька.
  - Далече, - отозвался кучер. - Сторожа, должно. Или фабричные балуют.
  - Вали туда, - и Санька махнул рукой к заводу.
  - Да что вы, помилуйте, - сажень снега. Куда ж без дороги? Тут пешком утонешь. Трогать?
  - Назад, шагом.
  Санька прислушивался. Зло колотилось сердце. Он сидел теперь посреди сиденья. Извозчик закурил.
  - Слободские ребята балуют по пьяной лавочке. На той неделе в газете было, - читали, может, - одному голову проломили. Не интересовались? Насмерть. Вот народ что делает. Напьются... Господа тоже выпьют, не без этого. А, сказать, едут веселые и без поступков. Попадаются, слов нет, заснет какой по дороге, сдашь его дворнику. На другой день заедешь, заплатит, как полагается. И на чай тебе даст трешку какую.
  Санька молчал. Извозчик швырнул окурок, тронул рысью. И опять понесся в ушах ветер.
  Санька трогал за плечо извозчика, извозчик поворачивал из улицы в улицу, и от сладкого страха сжимало грудь, и Санька на минуту жмурил глаза, - вот он, вот Танечкин дом. Санька глядел на темные окна, он не знал даже, в каком этаже, куда смотреть, и весь дом всеми окнами укрывал Танечку. Санька оглянулся, глянул еще раз, и сверкнули мутной луной стекла, как ножик ночью. И на мгновение вспомнился дым, и лизнул холодок под сердцем.
  - Направо! - громко скомандовал Санька и тряхнул вверх головой.
  Здесь, в людной улице, звенела езда, широкими окнами светили рестораны, и только здесь, на ярком свете круглых фонарей, Санька увидал, что он - на лихаче, что парит от лошади в серых яблоках, и синей сеткой покрыта спина, и большие серебряные пуговки шикарным фестоном загибались по кафтану у кучера. Санька сел с Танечкой, не рядясь, в первые сани, что поджидали у "тихого кабака".
  "Черт с ним, как-нибудь", - думал Санька. Глянул на розу - роза твердо алела на сюртуке.
  Санька вдруг потянул кучера за пояс. Кучер осадил рысака. Два фонаря шипели у подъезда. Швейцар выскочил отстегнуть полсть, Санька выскочил раньше. Городовой топтался озябшими ногами по панели.
  - Сколько тебе? - спросил Санька.
  - Сколько милость ваша, сами видите, - и лихач мотнул бородой на мокрую лошадь.
  - Да говори уж, сколько, - Санька нетерпеливо глядел на извозчика.
  - Четвертную следует, - сказал извозчик, глядел вперед на уши лошади.
  Санька вытащил деньги, отсчитал двадцать пять рублей из Алешкиной пачки.
  Оставалось только двадцать рублей. Саньку чуть кольнуло, но надо было идти скорей, скорей дальше. Санька вбежал в вестибюль. Тихо доносилась музыка из зала, и тусклый, как вчерашний, голос выкрикивал что-то под музыку.
  - Мирская в зале? - спросил Санька швейцара.
  - У себя-с. Пожалуй, больны-с. Можем спросить. - Санька нащупал в кармане полтинник и сунул швейцару.
  - Пойди к дверям! - крутым басом крикнул швейцар под лестницу. - Сию минуту-с, - улыбнулся он Саньке и взялся за козырек с галуном.
  "Не может быть, не может быть, что не примет, этого не может быть, - твердил в уме Санька, - сам пойду", - и Санька через две ступеньки побежал по ковру лестницы.
  - Попробуйте сами, не отпирают, - шепотом сказал швейцар. - Знаете где? Проведу-с - 35-й и 36-й. Благодарсте.
  Швейцар ушел. Санька постучал в дверь 36-го номера. За дверью слышны были глухие голоса. Санька стукнул настоятельно, громко. Лакей с посудой на подносе проплыл по ковру, обернулся, загнув голову на Саньку. Санька постучал кулаком - сам не ждал - вышло громко, скандально, на весь коридор. И вдруг быстро, вертко засвербел ключ в соседней двери, и высунулась голова компаньонки. Она зло глядела на Саньку из-под сбившейся кружевной косынки и шепотом, шипящим шепотом, который только Санька слышал в театре, компаньонка проговорила:
  - Не скандальте, молодой человек. Еще студент! К артистке так не ломятся. Субъект! - крикнула компаньонка, закрывая дверь.
  - Позвольте... - сунулся Санька. Но ключ завертелся, защелкал в замке, засверлил.
  И вдруг соседняя дверь открылась, та самая, куда барабанил Санька; Мирская в шелковом пестром капоте стояла, держась за ручку. Ее шатнуло вместе с дверью в коридор. Мирская была совершенно пьяна. Она вдруг радостно раскрыла глаза, мгновение глядела на Саньку и закричала на весь коридор:
  - Студентик! Коля! Иди к нам! Хорошо как!
  Она хотела сделать шаг, но боялась пустить ручку. - Зина, куда? - услышал Санька из дверей, и "офицюрус", тот самый офицер, что заводил тогда скандал в зале, без сюртука, высунулся и ловил Мирскую под руку.
  
  Офицюрус оторвал руку Мирской от двери, тащил в номер. Мирская все глядела радостными глазами на Саньку. Она подняла руку, и легкий шелковый рукав сполз к плечу. Мирская мотнулась к Саньке и обхватила его за голову.
  - Коля! Голубчик мой! - кричала Мирская и давила Саньку полной мягкой рукой. От нее пахло душными духами и свежей кожей.
  Мирская прижала Санькину голову к себе, и Санька, не видя дороги, спотыкался. Мирская с размаху села на диван, и Санька неловко упал рядом. Подхватил фуражку. Офицюрус поворачивал в дверях ключ.
  - С розочкой! - вскрикнула Мирская. - Мне розочку? - И Мирская потянулась рукой. Санька отвернул грудь. - Не хочешь? - нахмурилась Мирская.
  Она исподлобья поглядела на Саньку, темная угроза из-под низа, из темных дыр, затлела, заворочалась. И Санька подумал: "Сейчас все может быть. Бросится".
  И вдруг Мирская засмеялась во все лицо - весело, лукаво.
  - Она дала! Она дала! Знаю, знаю! - и Мирская захлопала в ладоши. Санька боком глаза видел, как стоял посреди комнаты офицюрус, стоял, расставив тонкие ноги в ботфортах. Он качался корпусом, уперев руки в бока. Санька чувствовал, что офицюрус хочет начать говорить, уж отрывал два раза руку от бока.
  - Очень хорошо! - сказал, наконец, офицюрус.
  Санька глянул. Под розовым фонарем, в цветной рубашке и в крахмальном воротничке, стоял рыжеватый блондин, блондин без ресниц и бровей, от розового света он лицом напоминал недорисованную куклу.
  - Очень хорошо! - повторил офицюрус и заложил за подтяжку палец: - От дамы... с визитом. Не угодно ли... познакомиться?
  Офицюрус нетвердо шагнул вперед, и Санька не знал, ударит или протянет руку. Санька встал и протянул руку.
  - Поручик Загодин! - сказал офицюрус. - Очень... хорошо.
  - Он с розой! - крикнула Мирская. - Посылай за шампанским. - Мирская пьяной рукой искала на стене кнопку. Нашла, уперлась пальцем. - Краснеешь? - дергала Мирская Саньку за рукав. - Дай поцелую. - Она дернула Саньку, повалила на себя и поцеловала в самые губы.
  Лакей постучал. Офицюрус отпер.
  - Деми-секу! - крикнула Мирская. - Твое счастье пьем, - и она опять обняла Саньку. - Коля, дурак ты мой.
  - Саня, - поправил Санька.
  - Хочешь, чтоб Саня? - грустно сказала Мирская. - Ну пусть по-твоему, ты именинник. Только не играй, когда любят, проиграешься. Леньке я сказала, что не буду любить, если играть будет. А он пошел-таки, сволочь. Я ему вслед плюнула. И выиграл. Семьсот рублей, говорит. Врет или таится... а то хвастает. Ленька, сколько?
  Лакей тихонько стукнул и вошел. Он поставил на стол, на ковровую скатерть, поверх разбросанных карт, мельхиоровое ведерко. Золоченая пробка капризной головкой торчала, пошатываясь. Санька достал десять рублей и кинул на стол.
  - Двенадцать стоит, - тихо и строго сказал лакей.
  Было уже все равно, и Санька кинул еще пятерку, столкнул в руку лакею. Оставалось четыре с полтиной. Все было кончено. Санька старался улыбаться. Ему хотелось скорей выпить, но офицюрус осмотрел бутылку и сунул обратно в лед.
  - Люблю, чтоб в стрелку заморозить, - и забарабанил ноготками по ведерку. Мирская смотрела на Саньку и вдруг встревоженно толкнула его в плечо.
  - Чего задумался? А? Дурак: все будет. Давай погадаю. Собирай, собирай! - И Мирская торопливо стала сгребать карты. - Ты мне хмель собьешь, - твердила Мирская.
  - Да, - сказал офицюрус, помогая Мирской, - чего вы, в самом деле, сидите, извините, как шиш на именинах? Какого на самом деле... ей-богу же. А? Двойку получили?
  Санька покраснел.
  - Вы, скажите, пьяны вы или просто... дурак? - и Санька встал.
  У Саньки тряхнулась челюсть, и слово "дурак" он как откусил зубами.
  - Что, что ты ска... сказал?
  Офицюрус поднялся и мигал рыжими веками.
  Мирская бросила карты на стол, она откинулась на диван и хохотала, хохотала в потолок, с веселыми слезами на глазах. Из-эа портьеры в дверях торчала голова компаньонки.
  - Возьми слова... свои слова... - слышал Санька голос офицюруса через смех Мирской. Санька молчал и краснел больше и больше. Офицюрус мигал, уставясь на Саньку, и полз рукою в карман.
  "Дать, дать сейчас с размаху в морду",- думал Санька и чувствовал, что сейчас рука сорвется, сорвется сама.
  Офицюрус вытянул скользким движением из кармана браунинг и медленно поднимал.
  - Возьми слова...
  Санька дернул руку, отмахнул назад, и вдруг кто-то вцепился в руку, грузом, пудом повис. Мирская поймала его руку, метко, как кошка. Она прижалась грудью к его руке и беззвучно смеялась.
  - Положи... на стол, Ленька! Положи! - сквозь смех шептала Мирская. Она целовала Санькину руку, взасос, как целуют лицо ребенка. Целовала в ладонь, прижималась щекой. - Положи! - вдруг крикнула Мирская, когда Офицюрус стал спускать в карман браунинг.
  - Уступаю... хозяйке, - бормотал Офицюрус. Он положил браунинг на стол.
  - Кузьминишна, убери! - крикнула Мирская. Экономкина голова втянулась в портьеру. - Боишься? - крикнула Мирская, схватила револьвер и швырнула в угол.
  Офицюрус, повернувшись спиной, натягивал свой сюртук.
  Мирская встала и твердой походкой пошла по ковру через комнату, где перед зеркалом, не спеша, застегивал сюртук Офицюрус.
  Санька часто дышал и смотрел в пол, в узор ковра. Мирская шепталась с офицюрусом.
  - Только подчиняясь требованиям хозяйки, - сказал офицюрус и под руку с Мирской вернулся к столу.
  - Откупоривай! - командовала Мирская. Поручик взялся за пробку.
  - Пейте! На мировую! На брудершафт, - кричала Мирская, - сейчас же на брудершафт!
  - Подчиняюсь требованиям.... - бормотал Офицюрус и просовывал руку с бокалом вокруг Санькиной руки. - Слушай: ты - молодец, - говорил Офицюрус и шатал Саньку за плечо.
  В соседнем номере пел визгливый женский голос.
  - Голос у ней - газеты продавать,- засмеялась Мирская. Она вдруг захмелела. - Чего ты на мои руки смотришь? - крикнула она Саньке. - Белые? Это оттого, что моя мама коров доила. А отец... все мужчины сволочи... А бабы шлюхи... Там есть еще?
  - Повинуюсь требованиям... - говорил офицюрус. Он опрокидывал бутылку, но оттуда капало.
  - Повинуешься? - Мирская пьяно прищурила глаз, мигнула Саньке. - Повинуешься? Дай сейчас сто рублей.
  - Пожжалуйста... пожжалуйста... - и офицюрус полез за борт сюртука.
  Мирская нагнулась, уперлась пьяной головой в стол и возилась - засовывала за чулок кредитку.
  "Спросить у ней пятьдесят рублей, - подумал Санька. - Отдам, ведь отдам. Только бы завтра, утром же завтра послать". Он вспомнил выстрелы около завода, сухой стук. И как говорил Карнаух про дым. Мирская улыбалась, закрыв глаза. Офицюрус молча тасовал карты и вытягивал наугад.
  - Еще нет? - спросила Мирская, как во сне. Санька переливал из своего бокала, и звякнули края.
  - Как поцелуй, - сказала Мирская в забвении, - кто это? - Она открыла глаза.
  - Ах, ты, ты! Сейчас у нас, как на елке. - Она закрыла глаза и, улыбаясь блаженно, тянула, держа бокал двумя руками.
  - Я пойду, - сказал Санька. Вышло - и сам не ждал - решительно и сердито. Офицюрус вскинул рыжие глазки. Мирская оторвала бокал от губ и тревожно глянула на Саньку, будто ударил колокол.
  Санька надел шинель.
  Мирская шла за ним, шла до дверей. Она все держала его руку, давила, тянула вниз. Она блестящими пьяными глазами смотрела на Саньку, как большая собака. Она ничего не говорила и, пошатываясь, шла в ногу по коридору.
  "Взять и спросить", - подумал Санька и стал на миг. Мирская все так же старалась заглянуть Саньке в глаза. Вдруг она моргнула бровями и сейчас же нагнулась, крепко повиснув на Санькиной руке. Страхом и радостью, и холодом дохнуло внутри, и Санька не мешал Мирской шарить в чулке. Сторожко скосил глаза в глубь коридора.
  - Возьми, - едва шепнула Мирская, и черные глаза тяжело и преданно глядели, неподвижно, и заволоклись.
  Остановилась рука: "Не брать, не брать!" - твердил в душе Санька, а рука протянулась и взяла. Мирская опустила голову К Санькиной руке и поцеловала.
  - Иди, иди, не провожай, Саша, - шептала Мирская и толкнула Саньку. - Иди, иди, Христос с тобой.
  Санька быстро сбежал по лестнице, понес скорей вон, вон свою голову.
  
  
  
  
  
  Морошка
  
  НА ПЕРЕДНИХ санях горой ехали Грунины корзины, сзади ехал Вавич с Груней, с картонкой на коленях. Виктор вез Груню к ее тетке. Это была двоюродная сестра смотрителя Сорокина, маленькая бабенка лет за пятьдесят. Виктор был у ней два раза по приказу Груни. Она встретила его в валенках и в черном платке. Встретила льстиво квартального и все шаркала сухой ладошкой по юбке, по рукавам бумазейного платья.
  - Пером, знаете, пухом занимаешься, так наберешься. Липнет, сама - как курица. Снесусь, неровен час. Старуха торговала подушками и пухом. Вавич показывал Груне город.
  - Вот гостиница. Богатые становятся. Больше евреи. Замечательная. Гляди - занавески-то!
  Груня мельком вскидывала глаза на окна и снова нагибалась вбок, чтоб видеть корзины на передних санях.
  - Вот тут полицмейстер живет, - в ухо сказал Груне Виктор. Он сделал серьезное, даже строгое лицо и выпустил Грунину талию. - Полицмейстерша - замечательная женщина, - говорил Виктор, когда проехали дом, - королева! Коляска какая. Ра злошади взбесились, я бросился. Хоп! - под уздцы. Замечательно.
  - Варвара Андреевна? - спросила Груня.
  Виктор, отшатнувшись, глянул на Груню. Совсем в испуге.
  - Мне наш пристав рассказывал, - и Груня закивала головой. - Ой, тише, тише! - закричала Груня переднему извозчику и чуть не прыгнула с саней.
  - Тише, болван! - крикнул Вавич. - Распустились ужасно, - сказал Виктор и крепче обнял Грунину талию.
  - Она варенье из морошки любит, - сказала Груня. - Я знаю, знаю, - и Груня задумчиво покивала головой.
  - Вот, вот, направо, где вывеска! - крикнул Виктор. И снова строго сдвинул брови. Груня покосилась на Виктора. Она, не торопясь, приняла руку Виктора и выступила из саней. По низкому фасаду шла черная вывеска с голубыми буквами:
  ПЕРО И ПУХ Н. ГОЛУБЕВА
  За стеклянной дверью старуха торопливо оправляла черный платок. Виктор глянул на часы.
  - Езжай, езжай, опоздаешь, - говорила Груня. - Я найду. Было действительно поздно. Старуха в салопе в опашку вышла из двери, дверной колокольчик дребезжал ей вслед.
  - Снесешь барыне! - крикнул Виктор извозчику.
  - Грунюшка, - наклонился Виктор к Груне, - Грунюшка, а потом поедем, покажу - полы, все, все, заново - ух, замечательно! - Виктор зажмурил глаза и затряс головой. И вдруг покосился на извозчика и сразу надул лицо: - Не спи, ты! Простите - служба, - козырнул Голубихе.
  Виктор сел в сани плотно и осанисто, как будто на полтора пуда прибыло плотного весу.
  - Пошел живо, в Петропавловский. Извозчик встал, задергал вожжами. Он слышал, как сзади запела старуха:
  - Ах, красавица какая! Ах, уж и не знаю... Во двор, во двор вези, - ворчливо крикнула она извозчику с вещами.
  Виктор оглянулся. Извозчик корзинами заслонял старуху и Груню.
  
  Груня переодевалась, мылась в низкой комнатке за лавкой.
  - Пила, пила кофий, не надо, Наталия Ивановна, - говорила Груня, плескаясь водой.
  Старуха едким глазом оглядывала Груню, осматривала все стати, прощупывала взглядом упругое белье.
  - Дела какие же, какие дела у нас, - у жидов все дела, дохнуть не дают. Уж верно говорится, что ни пуха не оставят, ни пера. Евреи, я говорю... В церковь пойдешь? - пела старуха. - Пойди, пойди милая, как не пойти. А это зачем же? Ведерко, что ли, какое? Тяжелое, - сказала старуха, приподняв за Грунину руку.
  - А где пройти ближе? - спросила Груня. Она стояла, свежая от воды, в лучшем своем розовом платье с пунцовым поясом, и розовые руки розовели из розовых коротких рукавов.
  Груня действительно пошла в церковь, постояла минуту на коленях на пустом широком полу - прямо посреди церкви. Положила три земных поклона, отыскала икону Божьей матери, приложилась. И вышла быстрыми шагами по гулкому полy. Нищенка толкнула тряпичным телом тяжелую дверь, и Груня порылась, сунула ей пятак. Приостановилась и сунула еще три копейки.
  Груня кликнула извозчика, уселась, поставив пакет в ногах.
  
  Полицмейстерша из маленькой леечки поливала цветы. У нее были любимые и нелюбимые. Она любила чахлые и больше лила в них воды.
  - Пейте, милые, пейте, - говорила тихонько Варвара Андреевна, пухлой ручкой помахивая лейкой. Она была в зеленом капоте и в кружевном чепчике - вчера мыла голову.
  В резном буфете слегка позвякивала посуда от шагов Варвары Андреевны. Зимнее солнце красными квадратами стояло на палевых занавесках. Варвара Андреевна залюбовалась на свою пухлую руку, - горел рубин на отставленном мизинчике, - замерла лейка в руке, и вода тонкой струйкой неслышно текла на ковер.
  Горничная простучала каблуками, вошла.
  - Ваше превосходительство, там одна вас спрашивает. - Полицмейстерша приказывала называть себя "превосходительством", хотя муж был только ротмистр. - Как прикажете, ваше превосходительство?
  - Дама? - вскинула Варвара Андреевна и глянула на стенные часы.
  - Уж не знаю, как сказать? - Горничная замялась. - Вроде дама, только очень просит. Говорит - приезжая. Передать, говорит, надо... Не знаю. Я говорила.
  - Иди, я позвоню, - и Варвара Андреевна поставила лейку на стол.
  Варвара Андреевна на цыпочках, придерживая капот, - все стем же мизинчиком на отлете, - подкралась к двери, без шума приоткрыла и в щелку портьеры стала глядеть.
  "Совершенно, совершенно незнакомая, - думала Варвара Андреевна, разглядывая Груню. - Простоватая будто".
  Варваре Андреевне было приятно, что вот она глядит на эту девицу, вот тут в трех шагах, а та думает, что она одна в прихожей и ждет. Вот как широко дышит. Даже покраснела. Глядит ведь прямо сюда, в двери. И Варвара Андреевна довольно улыбалась.
  - Вижу, вижу! - вдруг вскрикнула Груня, и лицо расцвело улыбкой во всю мягкую ширь. - Здравствуйте, - и Груня двинулась к портьере. Варвара Андреевна отдернулась назад, но Груня уж раздвинула головой портьеру и протягивала руку. - Здравствуйте! - говорила весело Груня.
  Варвара Андреевна хотела нахмуриться, но ей показалось лучше обратить все в шутку, и она пожала Грунину руку.
  - Я вас

Другие авторы
  • Жиркевич Александр Владимирович
  • Вельяминов Петр Лукич
  • Тагеев Борис Леонидович
  • Белых Григорий Георгиевич
  • Анастасевич Василий Григорьевич
  • Языков Николай Михайлович
  • Квитка-Основьяненко Григорий Федорович
  • Буланже Павел Александрович
  • Пименова Эмилия Кирилловна
  • Островский Николай Алексеевич
  • Другие произведения
  • Арватов Борис Игнатьевич - За что борется Леф?
  • Ровинский Павел Аполлонович - Письмо А. А. Краевскому
  • Мякотин Венедикт Александрович - Адам Мицкевич. Его жизнь и литературная деятельность
  • Добролюбов Николай Александрович - Объяснительный словарь иностранных слов... Издал В. Н. Углов.- Объяснение 1000 иностранных слов.... Составил и издал А. С. - Краткий политико-экономический словарь
  • Вересаев Викентий Викентьевич - Гоголь в жизни. Том 1
  • Шершеневич Вадим Габриэлевич - Шершеневич В. Г.: биобиблиографическая справка
  • Соловьев Владимир Сергеевич - Судьба Пушкина
  • Байрон Джордж Гордон - Из "Чайльд Гарольда"
  • Гофман Виктор Викторович - Владислав Ходасевич. Молодость. Стихи 1907 г.
  • Эркман-Шатриан - Воровка детей
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 148 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа