Главная » Книги

Жадовская Юлия Валериановна - В стороне от большого света, Страница 5

Жадовская Юлия Валериановна - В стороне от большого света


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

p;   когда я высунула голову из повозки, стоявшей на дворе довольно тесном, окруженном строениями. Лиза с усилиями вылезала из кучи подушек, заспавшаяся Дуняша была не способна подать ей помощь; человек наш рассудил прежде вытаскивать узлы, вероятно думая, что мы не пропадем, всегда успеем выйти.
   На крыльце с сальною свечой, воткнутою в широкодонный медный подсвечник, стояла женщина и произносила вышеприведенные ругательства. Свет от огня падал на ее голову, повязанную темным платком и освещал дурное, резкое, но не злое лицо с бойкими глазами.
   - Ну, вылезай, Генечка! - сказала Лиза.
   Я сделала бессильную попытку и опять упала в повозку. Все члены мои будто онемели, а ворох одежды путал меня.
   Лиза захохотала. Опомнившаяся Дуняша подала мне руку, чтоб высадить меня, а прибежавший долговязый лакей довершил ее предприятие.
   - Что вы это, окаянные! - заговорила женщина, стоявшая со свечой, обратись к лакею, - куда запропастились? на-тка! детей некому из повозки высадить! совести-то в вас нет!
   - Нельзя было, Степанида Ивановна, десерт подавали. Да ведь они не к парадному крыльцу подъехали.
   - Не к парадному - так и не надо выйти высадить! Полно, полно, что ты это врешь-то! трубку, чай, сосал, бессовестная башка!
   - Только ругается!..
   - Пожалуйте, сударыни, сюда, у нас гости; уж не прогневайтесь, оттого к девичьему крыльцу и подъехали. Пожалуйте, перезябли, чай. Сейчас самовар поставим, - говорила нам Степанида Ивановна, идя впереди.
   Мы вошли сперва в теплую девичью, наполненную горничными, потом в небольшую комнатку, названную Степанидой Ивановной чайной: два шкафа с чайными чашками и три самовара на большом круглом столе оправдывали это название.
   Скинув с себя все лишнее, мы сели на кожаный диван, единственную мебель комнаты. Тут только Степанида Ивановна, остановясь передо мной, устремила на меня любопытный, проницательный взор.
   - Крошечную еще видела! - воскликнула она с умилени-
   81
  
   ем, - а теперь вон, уж большая барышня стала! что тетенька-то, Авдотья Петровна, здорова ли? Чай, состарилась уж? Ну, да ведь и годков-то не мало: я девчонкой была, а они уж были в поре... Что маменька-то ваша, здорова ли, Лизавета Николавна?
   Получив удовлетворительные ответы на все пункты, Степанида Ивановна занялась принесенным бурливым самоваром и напоила нас горячим душистым чаем, во все время разливанья которого, она неумолкаемо говорила, изредка прерывая какою-нибудь выразительною бранью к прислуживавшей девочке свои рассказы, из которых мы узнали всю историю ее жизни: как оторвали ее молодехонькую от отца-матери и отдали в приданое за Татьяной Петровной; сколько она горя натерпелась и как она получила призвание остаться в девицах и отвергла блистательные партии: баринова камердинера Василия и дворецкого Прохора, но что впоследствии раскаялась: "Правда, что в девках меньше горя, меньше забот, детей нет, сердце не болит, сама не связана: одна голова - никогда не бедна... Но зато незамужнюю - всякий обидит, а замужем, как за каменного стеной".
   - Нет, матушки-барышни, будут хорошие женихи - с Богом выходите... Вот уж у этой есть на примете, - продолжала она, обратясь к Лизе и слегка касаясь рукой ее платья.
   Лиза стыдливо улыбнулась.
   - На днях обещал быть, у родных гостит. Что? небось, сердечко-то екает? Не теряй счастья, ведь на маменькино-то состояние нечего надеяться. А человек он умный, хороший, ну и генерал его любит...
   - А не знаете, Степанида Ивановна, получил он место? - с живостью спросила Лиза,
   - Нет еще, но обещают скоро дать. Ну ведь генерал его очень любит. Что рот-то разинула? убирай чашки! - Последние слова относились к заслушавшейся девочке, которая бросилась к столу и стала мыть и перетирать чашки.
   - Тетенька желают вас видеть, барышни, - сказала вошедшая в комнату кислая худая фигура уже знакомой мне горничной Татьяны Петровны, приезжавшей с ней в нашу усадьбу.
   82
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   - Да все ли гости разъехались, Анна Васильевна? - спросила Лиза, - ведь мы по-дорожному одеты.
   - Все разъехались. Нил Иваныч да Антон Силыч у нас еще, да они не взыщут.
   - Ну, старики ничего, - сказала Лиза. - Что они, все так же жуют да до полуночи в карты бьются?
   - Что им делать-то больше-с, - вяло отвечала Анна Васильевна, - одно занятие.
   - Пойдем, Генечка! Ведь Татьяна Петровна поздно ложится; она поговорит с нами да, верно, скоро и отпустит спать. А правду тебе сказать - я ужасно устала, да и у тебя глаза закрываются... Где они сидят?
   - В портретной-с. Вот я вам посвечу, в коридоре огня-то нет.
   Мы последовали за Анной Васильевной до дверей портретной, откуда слышался громкий и твердый голос Татьяны Петровны и какие-то хриплые, шипящие голоса ее собеседников.
   Портретная была небольшая четырехугольная комната, принимавшая довольно мрачный характер от фамильных, большого размера портретов, висевших на стенах ее и угрюмо глядевших из темного фона. Тут были большею частью мужчины в екатерининских и павловских мундирах; из женских - только Татьяна Петровна, молодая, в пудре и кружевах, красовалась над диваном, да еще незнакомое лицо молодой, очень красивой женщины, дальней нашей родственницы, как узнала я после. Ни лицам, ни положениям их художник не позаботился придать ни малейшего выражения жизни. Однако глаза у них были такие, что так, казалось, и смотрели на вас. Это была одна из причин, почему Лиза, судя по ее рассказам, боялась входить одна в портретную в сумерки или при слабом освещении.
   При входе нашем Татьяна Петровна обратилась к нам и сказала:
   - А, дорогие гостейки! милости просим... Она поцеловала меня холодно и чопорно.
   Два старика, сидевших с ней около стола, положив карты, вперили в нас любопытные взоры. Один из них был худ и сгорблен, с мутными глазами и выдавшеюся вперед нижнею челюстью; другой плешив, краснощек и довольно бодр, с
   83
  
   маленькими быстрыми черными глазками. Худенький старичок, Нил Иваныч, пришепетывал и говорил тихо; зато Антон Силыч заговорил с нами хриплым басом.
   - Подойдите сюда, сударыня, - сказал он мне, дайте поцеловать вашу ручку. Я тетеньку вашу, Авдотью Петровну, знал еще молодою, волочился даже за ней... хе-хе-хе! здорова ли уж она? Уж теперь, я думаю, не пойдет танцевать экосез!* хе-хе-хе! Совершенный цветочек! - прибавил он, поднося свечку к самому моему носу. - Дайте еще поцеловать вашу ручку...
   - Вы, сударыня, не верьте ему - укусит, - сказал Нил Иваныч и беззвучно засмеялся, причем глаза съежились так, что образовали чуть заметные светленькие точечки.
   - А ты бы и рад укусить, да зубов нет... Хе-хе-хе! Татьяна Петровна между тем разговаривала с Лизой, получившей после также свою долю любезности от стариков.
   Вскоре Татьяна Петровна простилась с нами на сон грядущий.
   Нас положили в большую, довольно холодную комнату. Меня, привыкшую спать при свете лампадки, неприятно поразили потемки. Едва я открывала глаза, как в этом черном море мрака, окружавшего меня, начинали показываться незнакомые лица с неподвижными чертами и ярко сверкающими глазами. Вероятно, это было вследствие волнения от дороги и усталости.
   Завернувшись в одеяло, я не имела сил произнести ни одного слова, а если б и могла, то чувствовала, что звук собственного моего голоса испугал бы меня еще более. Лиза не успела прилечь, как уже крепко уснула, и дыхание ее раздавалось мерно и ровно в тишине.
   Наконец и я уснула, но самым беспокойным сном; все виденное и слышанное мною перепутывалось в воображении и принимало странные, подчас уродливые виды и оттенки: то казалось мне, что повозку нашу опрокинули и я тону в снежном сугробе; то Антон Силыч гонится за мной с явным желанием укусить и я бегу от него в портретную, где оживают и выходят из рам виденные мною портреты, окру-
   ______________
   * Экосез - народный танец шотландского происхождения, исполняется под аккомпанемент волынки.
   84
  
   жают меня, протягивая ко мне руки и произнося невнятные речи...
   Луч восходящего солнца, падавший мне прямо в глаза в незавешенное окно, разбудил меня и разогнал все обманчивые сновидения. Я встала и села у окна, из которого видно было множество крыш, зеленых и красных, освещенных розовым блеском морозного утра. Волнующиеся голубые клубы дыма, неясный говор пробуждающейся улицы погрузили меня в неопределенное раздумье.
   Мысль моя понеслась к тетушке, ясно представила мне ее, в белой косыночке, перед чайным столом. "Нет моей Генечки!" - будто слышалось мне, и неодолимая грусть разлилась в моем сердце; я заплакала.
   Так сидела я, предаваясь течению мыслей, пока не приотворилась дверь нашей комнаты и не выглянула сперва голова Степаниды Ивановны, а потом и вся ее особа.
   - Ай да ранняя птичка! - вскричала она. - На-тка! сидит уж под окошечком. С добрым утром, матушка! - прибавила она, - каково спали-почивали?
   - Здравствуйте, Степанида Ивановна!
   - Али вам не покойно было?
   - Нет, очень покойно, да ведь я привыкла рано вставать.
   - Ну да ведь тетенька-то, я думаю, и ложится пораньше нашего; у нас порядок-то в доме, матушка, вон какой: когда так часов до трех наша-то заиграется, а ты все и дежуришь до свету; так иногда, грешные люди, и попроспим... Вишь, какая белянка, - сказала она, отстраняя слегка ворот моей сорочки, - вся в маменьку белизной! Красавица была. Любила меня покойница... Лизавета Николаевна! пора вставать, сударыня, уж барыня проснулась. Самовар скоро подадут.
   Лиза зевнула и приподнялась.
   - Здравствуйте, Степанида Ивановна!
   - С добрым утром, сударыня!
   - Степанида Ивановна! пошлите к нам Дуняшу.
   - А вот сейчас. Ведь и мне пора, повар, чай, ждет. Вскоре мы предстали перед Татьяной Петровной.
   Она сидела за чайным серебряным прибором и с важностью и вниманием аптекаря, приготовляющего какое-нибудь сложное лекарство, клала порцию чая в чайник. Перед ней
   85
  
   подобострастно сидела какая-то постная женская фигура с острым носом и недовольною миной. Это была ее компаньонка Анфиса Павловна, девица лет сорока на вид, но уверявшая, как сказывала Лиза, что ей только двадцать пять. Жидкие волосы ее были жирно примазаны и так гладко причесаны, что голова ее будто оклеена была темною тафтой.
   Накануне мы не видали ее, потому что она была в гостях.
   - Вот и гостьи мои! - обратилась к ней Татьяна Петровна, поздоровавшись с нами.
   Анфиса Павловна подошла ко мне и со словами: "Очень приятно познакомиться!" - облобызала меня.
   - Ты, Генечка, будь с ней осторожна, - сказала мне Лиза, как скоро остались мы с ней одни, - это такая змея, сейчас насплетничает.
   Татьяна Петровна приказала сшить мне два приличных платья на присланные со мной тетушкою деньги, и потому вскоре я могла, уже не краснея, занять место в ее гостиной, где изредка появлялась какая-нибудь нарядная гостья большого губернского света, заезжавшая после поздней обедни, а по вечерам собирались Нил Иваныч, Антон Силыч и две или три пожилые приятельницы. С прочими Татьяна Петровна была знакома только по визитам, для поддержания веса в обществе.
   Татьяна Петровна, я думаю, не могла не чувствовать некоторого удовольствия, когда за пяльцами в ее пустой диванной поместились два молодых веселых существа. Не думаю, чтоб ей, как ни черства она была по наружности, была противна наша тихая между собою болтовня и дружный смех, на который она и сама иногда благосклонно улыбалась. Она нередко, с худо скрытою досадой, высказывала свое мнение, что мать моя сделала большую ошибку, поручив мое воспитание моей тетушке.
  
  
  
  
  
  
   - Конечно, - говорила она, - сестрица добра и нельзя отнять у нее многих достоинств, но не по ее характеру и не с ее средствами воспитывать молодую девушку хорошей фамилии. У меня Генечка была бы совсем другая. Танцевать не умеет, по-французски не говорит! Жалости достойно! Теперь она, конечно, этого не чувствует, а ведь кто знает?
   86
  
   может быть, ей придется жить и в свете: тогда приятно ли будет?
   - Тетушка, - сказала я, будьте столько добры, поучите меня французскому языку!
   - Отчего же нет? - отвечала она, - хоть и поздно, но если будет свое старание, ты еще можешь сколько-нибудь успеть.
   Лиза немало ворчала на меня за эту выходку.
   - Вот, - говорила она, - очень нужно было навязать себе такую заботу, учи на память, пиши да переводи; да я бы тысячи рублей не взяла. Будто без французского языка нельзя прожить весело! Я удивляюсь, Генечка, что у тебя за страсть учиться. Мне и Павла Иваныча уроки так надоели до смерти. Одна арифметика, бывало, с ума сведет.
   Я училась усердно и успешно, опережая уроки Татьяны Петровны, легко и скоро перешла трудности первоначальных правил и заслужила не только одобрение, но и удивление учительницы.
   Наконец после недельного нашего пребывания у Татьяны Петровны, приехал и жених Лизы, задержанный прежде какими-то делами.
   Это был небольшого роста молодой человек, с одною из тех неопределенных физиономий, о которых, когда видишь их в первый раз, думается, что где-то мы встречали их прежде. Он был неглуп, веселого характера и имел приятный голос; целовал у Татьяны Петровны ручки, называл меня сестрицей, хотя я решительно не могла понять, с которой стороны я приходилась ему сродни. Ждали только генерала, чтоб сделать формальную помолвку, ибо Лиза уже отпраздновала день своего рождения, в который ей минуло шестнадцать лет. На свадьбу выписывали и Марью Ивановну.
   Татьяна Петровна оказывала особенное расположение к жениху, называла его Федюшей и давала ему тысячу мелочных поручений, которые он выполнял исправно.
   Девичья была завалена лоскутками от шившегося приданого, на которое Анфиса Павловна поглядывала с худо скрытою завистью. Я смотрела на все эти приготовления с безотчетным любопытством. Мысль о супружестве в первый раз ясно пришла мне в голову со всем ее важным и страшным значением. Я втайне удивлялась спокойствию Лизы, которая так легко, будто шутя, брала на себя великую ответствен-
   87
  
   ность составить счастье другого человека. Иногда же, глядя на всю суматоху, окружавшую невесту, на внимание к ней всех и каждого, на праздничный вид, который она разливала вокруг себя, я думала, что быть невестой весело...
   Приехал и генерал, столь нетерпеливо ожидаемый, плотный, плечистый старик, с широкими черными бровями и с сильною сединой в густых волосах, принявших от нее стальной цвет. Голос у него был резкий, скрипучий, глаза живые и веселые.
   Татьяна Петровна встретила его, как родного. Он даже остановился у нее в доме. На меня он мало обращал внимания.
   Наступил день помолвки. Призван был священник, освещена большая зала, приглашены были кое-кто из знакомых, которые съехались к девяти часам вечера.
   В девять часов Лиза, вся в белом, выведена была торжественно Татьяной Петровной из внутренних комнат. Она и жених, в новом фраке и белом галстуке, поставлены были посредине. Священник прочитал молитву, и обряд обручения был совершен. После начались поздравления, подавалось шампанское.
   С тех пор как подруга моя приняла великое звание невесты, интересы наши с каждым днем расходились все больше и больше. К ее жениху я не чувствовала ни малейшей симпатии и не могла тепло и сердечно войти в эту новую ее привязанность. С утра до вечера она была занята или со своим женихом, или примериванием новых платьев. Все это удаляло нас друг от друга и поселяло во мне чувство невольного, грустного отчуждения. Итак, я все более и более погружалась душой в то неопределенное, тягостное одиночество, которое еще тяжелее налегало на меня, когда я бывала окружена посторонними.
  
  
  
   Я не могла сойтись дружески ни с одною из немногих знакомых девиц, хотя все они были очень любезны со мной. Странное дело! в доме моей тетушки, будучи почти ребенком, я казалась старше своих лет; теперь же, когда я была почти взрослою, все считали меня ребенком. Может быть, причиной этому была моя неловкость и неопытность в жизни, придававшая, вероятно, лицу моему выражение детской робости.
   88
  
   Татьяна Петровна написала к моей тетушке письмо, в котором ясно и положительно доказала необходимость, для моей же пользы, оставить меня еще на несколько времени в ее доме; моя тетушка не без горя, но со всею покорностью благоразумной, чуждой всякого эгоизма привязанности, согласилась на это.
   Я облила слезами письмо доброй тетушки и покорилась новому испытанию. Мне хотелось домой; мне до смерти надоела жизнь у Татьяны Петровны, где ни один отрадный луч не согревал души моей, где самые привязанности были холодны и странны и выражались с какою-то боязнью и принужденностью.
   Во сне и в мечтах улыбался мне мирный уголок, откуда веяло на меня любовью и тишиной; там все было мне дорого, близко и знакомо; там была я хозяйка, здесь - девочка, взятая погостить, которой на каждом шагу делают одолжение.
   Истинною для меня радостью был приезд доброй Марьи Ивановны, которая также не легко оставляла гнездо свое и вполне сочувствовала мне.
   - Не дождешься, когда домой-то! - говорила она на третий день своего приезда в сумерки, сидя в чайной на кожаном диване, - в гостях хорошо, а дома лучше! то ли дело! здесь сиди навытяжку! Всем бы хорошо, да церемонно больно: вот напяливай платок да хороший чепец. Теперь, маменька, я думаю, за чаем, а здесь скоро ли дождешься? в девятом часу пьют! А уж эти поздние обеды, так хуже мне всего! Ты еще долго пробудешь здесь, Генечка?
   - Да, - отвечала я со вздохом, - мне хочется учиться.
   - Трудно тебе, мой друг, ведь уж ты не маленькая! Вот судьба-то! одну замуж выдают, другую за книгу сажают...Хорошо еще, что охота есть. Маменька затоскуется по тебе. А ведь она предобрая, - обратилась Марья Ивановна к подходившей Степаниде Ивановне, указывая на меня.
   - Да в кого злой-то ей быть! - подхватила та, - и маменька-то ее была предобрая, царство ей небесное! Да вот все только невесела что-то. Али с подруженькой-то жаль расстаться?
   - Как, я думаю, не жаль, Степанида Ивановна? сама посуди - росли вместе, - заметила Марья Ивановна.
   89
  
   В это время подошла к нам Лиза.
   - Что? где жених-то твой, Лизавета?
   - С Татьяной Петровной уехал ко всенощной, - отвечала та недовольным тоном. - Да что это вы, маменька, здесь уселись? пойдемте в залу; на меня такой страх напал, как одна осталась...
   - А что, разве показалось? - с таинственным любопытством спросила Марья Ивановна.
   - Я в этой портретной до смерти боюсь, точно что в углах шевелится...
   - Что мудреного! Ведь во многих домах кажется... У вас, Степанида Ивановна, этого нет?
   - Как вам сказать, Марья Ивановна? сама я ничего не видала, а сдается, как будто в портретной что-то нечисто. Агашка раз пошла за барыниной табакеркой в сумерки да и говорит: не помню себя, как пришла, ноги задрожали; точно, говорит, по обоям кто-то руками шаркает, да как я, говорит, выбежала, так вслед-то мне: "О-ох", - точно кто вздохнул.
   - Господи Иисусе! - тихо произнесла Марья Ивановна.
   - Да меня хоть убей, - сказала Лиза, - я теперь ни за что не пойду одна в эту портретную.
   - А кто знает, может, и душа чья-нибудь требует покаяния. Ведь вот, говорят, Генечка, прадедушка твой умер не своею смертью... подсыпали ему... жена-то свела с каким-то молодцом интригу...
   - Что это вы, маменька, какие страсти рассказываете! Этак, пожалуй, и ночью приснится.
   - А ты перекрестись, - отвечала Марья Ивановна.
   - О-ох, грехи людские! - воскликнула Степанида Ивановна, - чего не бывает на белом свете...
   - Чай, и ты слыхала, Степанида Ивановна?
   - Слыхала, сударыня. Рассказывала покойная мачеха, больно стара была. Точно говорят, это дело нечисто, взяла на душу покойница великий грех!
  
  
  
   - Да, вот оно как! - произнесла Марья Ивановна. - Нет, как в одной деревне чудо-то было: женщина нечистого родила!..
   - Господи помилуй! - воскликнула в свою очередь Степанида Ивановна. - Как же это?
   - А вот как. Не было у нее детей, а муж-то ее не любил;
   90
  
   как напьется, так бить да корить начнет ее тем, что детей у нее нет; от тебя, говорит, и Бог-то отступился. И молилась она, и обещанья давала, а детей все не было; стала она тосковать, задумала утопиться. Сидит раз вечером одна и говорит: "Хоть бы, говорит, не наш-то помог". Не успела она это, мать моя, выговорить, как дверь в избу растворилась и вошел мужчина - высокий, черный, безобразный! "Ну, говорит, будут у тебя дети, только ты, говорит, до году на ребенка креста не надевай, а то худо тебе будет..." Вот и забеременела баба, родила сына и креста на него не надела. Только ребенок необыкновенный, глаза горят, как уголья; как никого нет, вылезет из колыбели да под печку и лезет. Недалеко и до году. Раз мать прядет одна у люльки, а он вдруг и говорит: "Мама! я тебя съем!..". И взял такой ужас эту бабу - упала она перед образом со слезами. "Господи, говорит, прости мое согрешение!..". Во время ее молитвы дверь в избу опять отворилась, вошел старичок, весь седой как лунь и лицо благообразно. "Я, говорит, помогу твоему горю, только молись Богу; окропи, говорит, ребенка богоявленскою водой да молчи, что бы ни случилось, а через год родишь ты младенца, дай ему имя Николай, в честь чудотворца Николая". Старичок, как сказал это, так и пропал. Баба взяла богоявленской воды, окропила младенца и промолвила: "Исчезни ты, окаянный!". А тот захохотал да молвил страшным голосом: "Ну, счастлива!" - и вспыхнул вместе с люлькой синим пламенем. Баба упала без памяти, а как очнулась, то в избе ни люльки, ни ребенка не было, только серой пахло... Поблагодарила она Бога, а через год принесла младенца, назвала его Николаем, и муж стал любить, и все пошло хорошо.
   - Ну, Марья Ивановна, эку вы страсть рассказали! Да вот оно что значит молитва-то! Батюшка Царь Небесный милует нас грешных, а мы вот в грехе сгорели. Хоть бы моя жизнь: служишь, служишь, а ведь иногда Татьяна Петровна так обидит, что только всплачешь горько перед образом, и легче станет; ровно кто шепчет: "Ну, Степанида, не плачь, потерпи...".
   - Степанида Ивановна! свечек пожалуйте, - произнес слуга так неожиданно, что мы все вздрогнули.
   91
  
   - Чего-о! - вскричала Степанида Ивановна голосом, не похожим уже на голос кающейся грешницы.
   - Свечек пожалуйте, две свечки: в фонарь да в прихожую.
   - А огарки где?
   - Догорели.
   - Как догорели? Врешь ты все! когда им догореть? куда вы их дели?
   - Куда их деть? я их не с кашей ем.
   - Не с кашей ем! Чай, в три листика целую ночь бились, окаянные!
   - Вы видели, что ли?
   - Молчи же, нехорошая харя! Уж, право, барыне пожалуюсь, право, пожалуюсь, - кричала она, выходя из комнаты и звуча ключами.
   - Вишь, какая у нас хорошенькая! - проворчал ей вслед слуга, которому, вероятно, очень не понравились слова "нехорошая харя".
   Брань для Степаниды Ивановны была то же, что пища для желудка, свет для глаз. Отними у нее способность браниться - она непременно впала бы в хандру и занемогла. Брань была исходом всех ее горестей, разрешением всякого мрачного расположения духа. Пока Степанида Ивановна бранилась, можно было быть увереным, что она не сделает никакого существенного зла. Она никогда не сердилась, не дулась, не питала ненависти, но бранилась, бранилась постоянно... Сама прислуга уже привыкла к этому, как к необходимому очищению ежедневных грешков, и я уверена, что если б в один прекрасный день брань Степаниды Ивановны перестала раздаваться в девичьей и коридоре, сердца горничных и слуг наполнились бы невообразимым беспокойством и страхом. Сальный огарок, лишняя горсть муки, лишняя ложка масла при выдаче повару - все делалось предметом ее ворчанья, все вызывало ее негодование и обещания пожаловаться барыне, - обещания, которые в продолжение двадцати лет почти никогда не сбывались.
   На двор въехал возок.
   - Видно, Татьяна Петровна приехала, - сказала Марья Ивановна, - подите ее встречать, а я, погодя приду.
   Мы пошли в зал и немало удивились, когда вместо Татьяны Петровны увидали незнакомого господина высокого
   92
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   роста, уже пожилого, щеголевато одетого. Нахмуренный вид и сверкающие глаза его заставили нас остановиться в недоумении посреди залы.
   - Дома Татьяна Петровна? - спросил он довольно грубо.
   - Нет, она еще у всенощной и, верно, скоро возвратится.
   - Ну, - сказал он, - так я ждать ее не буду. А вы, пожалуйста, скажите, что приезжал к ней господин в парике, которого она, верно, была бы рада видеть.
   - Да она скоро возвратится, - сказала я.
   - А вы, лапки, кто такие? - спросил он нас.
   Лиза посмотрела на него изумленными глазами и медлила отвечать.
   - Я племянница Татьяны Петровны, Евгения Р., а это девица М.
  
  
  
   Господин еще раз окинул нас орлиным взором, потом сделал шаг вперед, взял меня обеими руками за, голову и поцеловал в лоб; то же самое сделал и с Лизой.
   - Мы с батюшкой твоим когда-то друзья были, - сказал он, обращаясь ко мне, но после разошлись, и я обронил его из сердца навсегда, потому что человек, в котором я обманусь или усомнюсь хоть раз в жизни, умирает для меня. Но это не помешает тебе открыть в душе моей источник таинственного, высокого влечения к юной душе твоей. И ты, душка, приглянулась мне, - обратился он к моей подруге, еще раз поцеловал нас в лоб и вышел, говоря: "Скажите Татьяне, что я еще буду у нее".
   С минуту оставались мы безмолвны под влиянием неожиданной, странной встречи. Нам казалось, что все еще смотрят на нас эти острые глаза, сверкающие из-под круто нависших бровей; слышится речь, какою еще никто не говорил с нами.
   - Кто это такой? что за явление? - сказала Лиза и разразилась хохотом.
   - Бог его знает, - отвечала я. - Какой странный человек!
   - Уж это не прадедушка ли твой явился с того света? - сказала Лиза.
   - Прадедушка явился бы в екатерининском мундире.
   - Может, его на том свете перерядили.
   - Если так, то там прекрасное белье и духи.
   - А может, от него и ладаном пахло.
   93
  
   - Кто это был? - полушепотом спросила входившая Марья
   Ивановна.
   - А кто его знает? - отвечала Лиза и принялась рассказывать Марье Ивановне о нашей встрече, передразнивая, по обыкновению, и речь, и манеры незнакомца.
   Татьяна Петровна пришла в великое волнение, узнав о неожиданном посещении удивившего нас господина. Она говорила, что это для нее дорогой гость, что он человек необыкновенного ума и высокой нравственности, что у него тесные связи и знакомства со столичною знатью, что оригинальность его везде известна.
   Она тотчас же написала к нему записку с приглашением откушать у нее завтрашний день.
   Широкобровый генерал тоже знал Артемия Никифоровича Тарханова и подтверждал заодно с Татьяной Петровной, что он, человек необыкновенный, неразгаданный, "тонкая особа", мистик и масон, - все, что угодно; что он взял на себя роль чудака неспроста, и никто бы не умел ею воспользоваться так выгодно, как он; этою ролью он проложил себе широкий и блестящий путь на житейском поприще.
   И целый вечер толковали они о приезжем, припоминая некоторые его поступки, облекающие его в непроницаемую таинственность.
   Жадно вслушивалась я в эти рассказы. Ни одной черты, ни одного слова не проронила я из них; со всем любопытством неопытной души приникала я к этому мрачному, непонятному образу.
   На другой день я ждала Тарханова с безотчетным волнением. Глаза мои поминутно обращались на дверь гостиной, пока не появилась в них его мрачная фигура.
   Он молча, несмотря на радостные восклицания Татьяны Петровны, расцеловался с ней и подал руку генералу, сказав:
   - Здравствуйте, Абрам Иваныч!
   Нам с Лизой он свысока поклонился, и только.
   На гостиную Татьяны Петровны точно набежала туча... Все притихли, даже весельчак генерал умолк после нескольких попыток завести или поддержать разговор. Гость на все вопросы хозяйки отвечал монотонно, односложно, как человек, который едва понимает, что ему говорят.
   Так прошло время до обеда. Я удивлялась терпению
   94
  
   Татьяны Петровны, которая не переставала сохранять любезную улыбку. Для меня переход от вчерашней ласковости к такой холодности был невыносим и казался просто обидным.
   После обеда Тарханов вдруг сделался разговорчив и лил потоки красноречия. Он проповедовал презрение благ земных, сладостные, таинственные возношения. То ставил свою особу каким-нибудь рассказом из своей жизни на недосягаемую высоту, и глаза его сверкали невыносимо; то вдруг неожиданно и смиренно падал с этой высоты, признавая себя великим грешником; то передавал, с искусством и наслаждением тонкого гастронома, все подробности великолепного обеда (не забывая даже цену вин), которым он угостил графа или князя такого-то; то переходил к жизни "одного" пустынника, поведавшего ему "великие тайны духовного ми-ра... "
   Речь его пересыпалась иногда непонятными для меня выражениями и блеском оригинального красноречия.
   - Ему были необыкновенные искушения... - говорил он о пустыннике, - к нему являлась женщина дивной красоты. Всячески обольщала его... звала с собой... но он отогнал ее молитвой... Я хотел поселиться с ним, да путеводитель приказал мне ехать в другое место.
   Дошла и до меня очередь.
   - А мне, Татьяна Петровна, племянница твоя понравилась.
   - Она очень счастлива, что обратила на себя ваше внимание.
   - Отчего это она сидит у тебя в углу и все наблюдает? Татьяна Петровна засмеялась.
   - Поди сюда, Генечка, душа моя, сядь к нам поближе. Я села ближе к столу.
   - А знаешь что, лапка, у тебя пресчастливая физиономия? Ты, юная душа, не принадлежишь к ряду обыкновенных, меркантильных душ. Ты сама не понимаешь своего внутреннего богатства; ты еще во мраке, но если бы разъяснить этот мрак, то для тебя открывались бы такие высокие духовные наслаждения, о которых профанам и на мысль не приходит. Она должна быть преумная, - сказал он Татьяне Петровне.
   95
  
   - Увидите сами, - отвечала та лаконически, - но способности у нее прекрасные.
   - А ты, Лиза, - сказал он входившей с женихом Лизе, - ты вся в своем женихе. Ты будешь хорошею женой и хозяйкой. Вот она, Генечка, та хорошею хозяйкой не будет...
   Это мне не понравилось.
   - Отчего вы думаете, - сказала я, - что я не способна быть хорошею хозяйкой? Я не позволю себе быть бесполезною, как ни тесен был бы круг моей жизни.
   - Круг твой не тесен, моя радость: он так просторен и необъятен, что ты не найдешь в нем границ. Не жалкая, мелочная участь предстоит тебе, Генечка; иная доля ждет тебя...
   С душевным волнением прислушивалась я к пророческому тону слов его, ласкавших мое самолюбие. Мне уже казалось, что на далеком горизонте моего будущего всходила и разгоралась новая звезда. Мне казалось, что его устами говорит сама судьба; внутренний трепет проник меня, все силы души моей проснулись! Со всею решимостью восторженного воина я готова была броситься в битву жизни, бороться до конца за все лучшее и благородное души...
   Лицо мое, вероятно, против моей воли выразило эти ощущения, потому что Тарханов зорко, внимательно поглядел на меня исподлобья.
   - У нее должна быть сильная душа, - продолжал он, - она вся в себе сосредоточена; даром, что она смотрит такою смирненькою - нет, она девица себе на уме. Вон у нее есть между бровями черта, много говорящая...
   - Благодарю вас, - сказала я. - Вы заставите меня полюбить себя.
   - Да вон она какой каламбур отпустила! Ну, ладно, мой ангел, мужайся, шей себе семиверстные сапоги, шагай дальше...
  
  
   После этого он сделался весел и любезен со всеми; всякому умел сказать по-своему что-нибудь приятное. Шутил с приехавшими к чаю Нилом Иванычем и Антоном Силычем, называя их "любезными старцами", и уехал, по-видимому, в самом хорошем расположении духа.
   - Как ты раскраснелась, - сказала Лиза, когда мы пришли в нашу спальню. - Что тебе напевал целый вечер этот ястреб?
   96
  
   - Ты слышала.
   - Ничего я не слыхала, стану я слушать его рассуждения! скука смертная! половину не понимаешь, точно не по-русски говорит. Откуда он этакие слова выискивает? А м б и б е р, пне... пно... да мне и не выговорить!
   - Пневматология.
   - Это что же значит?
   - Я и сама не знаю, Лиза. Я спрошу его.
   - Вот еще, что выдумала. Полно, не делай этого.
   - Отчего же?
   - Да это стыд!
   - Какой же тут стыд - спросить, чего не знаешь?
   - По мне как хочешь... Ты уж что-то очень растаяла от его речей. Не очень-то я ему верю.
   Я ничего не отвечала, я была в каком-то странном раздражении духа.
   На другой день Тарханов уехал в свою деревню и прислал мне в подарок несколько книг французских и русских писателей в прекрасных переплетах; некоторые экземпляры наполнены были прелестными гравюрами.
   На обертке, в которой присланы были книги, написано было крупным почерком: "Е.А.Р. в залог приязненного расположения от Артемия Тарханова".
   Татьяна Петровна стала ко мне ласковее прежнего.
   - Вот видишь, милая Генечка, - сказала она, - с какими людьми знакомишься ты у меня. Что бы хорошего увидала ты, сидя в твоем Амилове? Тебе надо побыть у меня побольше. Расположение таких людей, как Артемий Никифорыч, должно ценить. Это человек необыкновенный.
   Отпраздновали и свадьбу Лизы. Она с мужем, получившем место в П-ой губернии, вскоре уехала, вслед за генералом.
  

II

  
   Грустно было мне расстаться с Лизой; я чувствовала, как одна из горячих моих привязанностей оторвалась и канула в море прошедшего, оставя по себе болезненный след в сердце, где она выросла и жила столько лет. С тоской
   97
  
   проводила я и добрую Марью Ивановну. Вокруг меня распространилась мучительная пустота, населяемая по временам страшными призраками и тихими воспоминаниями.
   Подарок Тарханова получил для меня в это время не малую цену. Я поняла, что значит поэзия, прочитав Пушкина; Гоголь потряс мою душу всею увлекающею силою своего таланта... Чтение этих произведений открывало новый мир моей умственной деятельности, отвечало на многие вопросы, разъясняло остававшиеся прежде для меня темными, заставляло задумываться над многим в жизни.
   Сочинения на французском языке усиливали мои старания успеть в нем, и старания не остались бесплодны.
   Однажды Татьяна Петровна уехала вечером на партию. Пусты и мрачны оставались парадные комнаты дома, вся жизнь которого сосредоточилась в теплой девичьей, где при сальной нагоревшей свече слышались смех и громкие разговоры горничных. По временам резкий голос Степаниды Ивановны раздавался по длинному коридору.
   Комнаты не намерены были освещать для одной меня, но их по-своему освещала в этот вечер луна, полным, волшебным светом своим, нарисовав на полу клетки оконных рам с несколькими тощими растениями, томившимися на окнах. Затейливые листья гераниума, мелкая бахрома розмарина, казалось, дрожали и двигались, озаренные серебряными лучами. Блестки мороза искрились и сверкали на стеклах.
   Я села к окну и загляделась на ясное, тихое, необъятное небо.
   Вдруг новая темная полоса на полу привлекла мое внимание. Когда я подняла глаза, передо мной стоял Тарханов; он стоял прямо, вытянув вперед шею и устремив на меня испытующий взор. Мне невольно вспомнилось название ястреба, данное ему Лизой. И в самом деле, в этом положении, со своим коротким загнутым носом и блестящими глазами, он чрезвычайно походил на хищную птицу.
   - Здравствуй, друг мой! - сказал он, когда взоры наши встретились. - Что ты тут делаешь?
   - А вот смотрю на звезды.
   - Возносись выше звезд, моя радость, не останавливайся на них; все это бренность и прах. В законах духа нашего
   98
  

Другие авторы
  • Томас Брэндон
  • Гиппиус Владимир Васильевич
  • Лонгфелло Генри Уодсворт
  • Янтарев Ефим
  • Фриче Владимир Максимович
  • Эразм Роттердамский
  • Салтыков-Щедрин М. Е.
  • Шевырев Степан Петрович
  • Клейнмихель Мария Эдуардовна
  • Огнев Николай
  • Другие произведения
  • Гримм Вильгельм Карл, Якоб - Ноющий и прыгающий львиный жаворонок
  • Линден Вильгельм Михайлович - В Тихом океане
  • Украинка Леся - Леся Украинка: биографическая справка
  • Рекемчук Александр Евсеевич - Мальчики
  • Лохвицкая Мирра Александровна - Переписка с Вас. Ив. Немирович-Данченко
  • Радлова Анна Дмитриевна - Крепче гор между людьми стена...
  • Верн Жюль - Миссис Брэникен
  • Карамзин Николай Михайлович - Речь, произнесенная на торжественном собрании Императорской Российской Академии 5 декабря 1818 года
  • Немирович-Данченко Василий Иванович - Джамаат
  • Стерн Лоренс - А.Елистратова. Лоренс Стерн
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 104 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа