Главная » Книги

Жадовская Юлия Валериановна - В стороне от большого света, Страница 4

Жадовская Юлия Валериановна - В стороне от большого света


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

посмотреть на "городскую барышню".
   По воскресеньям в нашей церкви стали появляться новые лица и невиданные дотоле франты из мелкопоместных дворян. Многие знакомились с Марьей Ивановной. Ее незначительное состояние давало повод к надеждам, что Лиза не будет слишком разборчивою невестой, и потому некоторые даже решались предлагать ей руку и сердце, но получили отказ.
   Лиза посмеивалась над ними втихомолку, но все-таки кокетничала с ними, несмотря на их грубость и необразованность. Она с нетерпением ожидала приближения зимы, чтоб опять уехать в Т*** , где должна была решиться ее судьба.
   Теперь в ее сердце, в свою очередь, я была в стороне... Теперь более, нежели когда-нибудь, я мысленно с грустью и благодарностью обращалась к Павлу Иванычу, и горячие слезы мои нередко капали на оголившиеся корни старой березы, под которою мы так часто разговаривали с ним.
   Я не любила напоминать о нем Лизе, потому что она относилась к нему почти с презрением, а к чувствам моим
   62
  
   так, как будто была вполне уверена, что в сердце моем не осталось никакого следа от этой встречи.
   В конце августа в одном большом богатом селе, верстах в десяти от нас, каждый год бывает ярмарка.
   Во времена тетушкиной молодости ярмарка эта была блистательным торжеством, временем различных веселостей и всех замечательных происшествий. Впоследствии, когда богатое дворянство, наполнявшее тот край, обмелело, состарилось, перемерло, раздробилось, ярмарка утратила половину своего блеска. Была и другая причина: двадцать лет назад, по словам тетушки, в ближайшем уездном городке нельзя было ничего найти порядочного, кроме соли и муки, и потому Ивановская ярмарка доставляла, кроме удовольствий, многие необходимые запасы для народа: огурцы, медь, деревянное масло, лук, чеснок, разные крупы, изюм, миндаль и проч. (все это покупалось годовым запасом) и предметы роскоши для людей зажиточных. В мое же время в нашем уездном городке были и лавки с красным товаром, и рыбный ряд, и даже каждый день мягкие калачи.
   Но все-таки и в настоящее время ярмарка была немаловажным событием, хотя и не имела уже такой существенной необходимости, как двадцать лет назад.
   Она манила еще православный люд под рогожные балаганы. Мелкопоместные дворяне и остаток прежней аристократии нашего края собирались туда, как на partie de plaisir*; невесты и теперь находили в толпе своих суженых. 26-го августа, то есть накануне, в доме у нас каждый год бывало необыкновенное движение, вся дворня толпилась в прихожей и впускалась поочередно к тетушке испрашивать позволения идти на ярмарку. Сперва являлись старшие. Получали позволение и ежегодную награду деньгами, вследствие чего кланялись тетушке в ноги и выходили с торжествующей улыбкой.
   Так как ярмарка продолжалась почти целую неделю, то тетушка и распределяла кому в какой день идти, чтоб не остаться без прислуги. Федосья Петровна с горничными также ходила за десять верст пешком смотреть на толпу и
   ______________
   *partie de plaisir - увеселительная прогулка, поездка за город (пер. с фр.).
   63
  
   себя показать. Никакая погода, никакая слякоть не останавливали этих добрых людей.
   Немало рассказывала мне тетушка романических происшествий, случавшихся в прежнее время на ярмарке; живо описывала тогдашнюю жизнь, богатое соседство, пиры и веселье, царствовавшее на них, и нередко заставляла меня сожалеть, что я живу в иное, скучное время.
   - Да, Генечка, мой друг, - говорила она, - в мое время было не то: бывало, накануне 27-го числа съедемся мы все к сестрице Прасковье Васильевне...
   - Разве она вам сестра, тетушка?
   - А как же? покойнику батюшке троюродная племянница. Дом у нее огромный, двухэтажный, каменный и всего в трех верстах от Ивановского. У нее была и музыка своя. Гостей наедет человек сорок; погостят денек, ночуют; на другой день кто-нибудь из гостей зовет всех к себе; на третий тоже кто-нибудь зовет, да так почти у всех соседей придется перебывать; так целым обществом и разъезжаем, справляем годовые визиты.
   - Да где же вы все помещались, тетушка? Ведь не у всех такие большие дома, как у Прасковьи Васильевны.
   - Э, мой друг, в старину были не причудливы; все, бывало, барышни и дамы улягутся на пол вповалку, где придется ночевать, накладут перин, подушек целые горы - смеху-то сколько, проказ-то сколько! мужчины - кто на сеновале, кто в саду. Помнишь, Катенька, как мы с тобой гащивали у дядюшки Антона Иваныча? - обратилась она к соседке,
   - Как не помнить, родная! - отвечала та, поднимая от работы свое доброе морщинистое лицо. - Еще тогда влюбился в вас Николай Александрыч. А уж ведь как недурны вы были, родная! Как теперь гляжу, в желтом платье - косы-то тогда высоко носили и локончики, - ну прелесть!
   - Все-то прошло, мой друг! Вот теперь какие мы с тобой красавицы стали.
   - Что делать, родная, - молодое растет, старое стареется, - заключила шестидесятилетняя Катенька, прежняя тетушкина подруга молодости и верный друг при старости, добрейшее создание, жившее всего в версте от нас в маленьком деревянном домике, при котором в особой избе помещалась вся ее вотчина, состоявшая из двух семейств.
   64
  
   Катерина Никитишна редкий день не была у нас, а иногда и гостила по целым неделям. Как часто встречала я ее летом за воротами двора, бредущую к нам с посошком в руках, повязанную пестрым платочком в будни и в белом чепце по воскресеньям. В воскресенье она до обедни всегда заходила к нам; Марья Ивановна с Лизой, одетые по-праздничному, тоже являлись и вместе отправлялись для сокращения пути через сад, покрытый утреннею росою, в церковь.
   Тетушка бывала у обедни только в большие праздники; тогда закладывались старинные дрожки с фартуками, называемые архиерейскими, на которые и мы с Лизой усаживались и сопровождали тетушку.
   Нам с Лизой запала в голову дерзкая мысль съездить на ярмарку. Для этого я сочла необходимым предварительно осведомиться о состоянии тетушкиных экипажей у бывшего лейб-кучера дедушки Карпа Иваныча, супруга Федосьи Петровны, бодрого плечистого старика с седою бородой, нахмуренными седыми же бровями, придававшими ему суровый вид, что, однако, не мешало ему быть очень добрым человеком.
   Я нашла Карпа Иваныча у конюшни; он нес корзину с овсом.
   - Здравствуй, Карп Иваныч!
   - Здравствуйте, матушка Евгения Александровна!
   - А что, Карп Иваныч, можно ехать в нашей линейке?
   - Ведь куда ехать, сударыня? до церкви-то, может, доедет.
   - Нет, этак верст за десять?
   -Ну, нет, сударыня, плоховата! ведь с кончины покойного
   дедушки она так и стоит не починена, и колеса-то,того и гляди на полверсте рассыплются... Вы изволите знать, какая езда у тетеньки, - только в церковь Божью, так туда на дрожках завсегда.
   - Ах, Боже мой! как же быть, Карп Иваныч? нам бы на ярмарку хотелось...
   - Так что же, сударыня, прикажите коляску осмотреть, в ней можно ехать; почистить ее да посмазать - коляска четырехместная, прекрасная... даром что старинная, а и новым не уступит... Настоящая аглицкая.
   - Как это хорошо, Карп Иваныч! так ты, если тетенька спросит, так и скажи, что можно ехать...
   65
   - Слушаю-с.
   - Смотри же, так и скажи, что можно ехать... И я полетела к тетушке.
   Когда все препятствия были устранены, я с торжествующим видом объявила Лизе и Марье Ивановне, что тетушка отпускает нас на ярмарку, на что Марья Ивановна одобрительно сказала, что я молодец, а Лиза улыбнулась с довольным видом и проговорила: "Ай да Генечка!".
   Настал и день, ожидаемый нами так нетерпеливо. Я проснулась раньше обыкновенного. Утро было ясное. Первый предмет, бросившийся мне в глаза, был мое парадное белое платье, чуть свет разглаженное и развешанное на стене Дуняшей; но, увы! короткий лиф и старинный покрой его только теперь вспомнились мне. Я призадумалась, мне стало неловко; меня обуяло непостижимое малодушие, чуть не вызвавшее слезы на глаза; но я поборола это чувство всею силой воли и храбро оделась...
   Лиза явилась нарядная, праздничная, в новеньком розовом платье с тонкою талией и пышными оборками...
   Я поручена была надзору Марьи Ефимовны, бедной и уже не молодой девицы, имевшей претензию на светскость, постоянно гостившей в "хороших домах", по ее выражению, и вправду любимой всеми за свой рассудительный, кроткий характер. Даже гордая старуха Прасковья Васильевна удостаивала ее своего внимания. Она нередко занимала роль временной гувернантки при молодых девицах в тех домах, где была принята, и пользовалась всеобщим уважением за безукоризненную чистоту нравов.
   Марья Ефимовна, к счастью, посетила нас накануне, и потому тетушка предложила ей честь руководить меня на новом, незнакомом мне поприще.
   Марья Ивановна не обиделась, что ей как будто не доверяли, и со свойственною ей добротой и веселостью заняла свое место.
   Тетушка приказала нам заехать к знакомой ей помещице Анне Андреевне, у которой тоже когда-то пировала в молодости. Анна Андреевна посещала нас иногда раз в год, и тетушка, отправляя меня к ней, все равно что сама платила визит. Так, по крайней мере, должна была принять это Анна Андреевна, знавшая слабость тетушкиного здоровья.
   66
  
   Когда мы, совсем одетые, пришли к тетушке, она внимательно осмотрела меня и Лизу; потом, подозвав Марью Ефимовну, сказала, отдавая ей деньги:
   - Потрудись, друг мой, купить Генечке кисеи на платье по ее вкусу...
   На крыльце ожидало нас странное зрелище: Карп Иваныч в синем парадном, полинявшем от времени кучерском кафтане, сидел на высочайших козлах высочайшей коляски, походившей на огромного размера фантастическое насекомое.
   Лиза померла со смеху.
   - Вот Ноев-то ковчег! - вскрикнула она. - Удивим мы ярмарку. Да это...
   Но восклицание ее прервано было легким толчком и выразительным взглядом Марьи Ивановны, пораженной появлением в сенях тетушки, неожиданно поднявшейся проводить нас.
   - Ничего, милая, смейся! - сказала тетушка, выходя на крыльцо, - в твои годы простительно смеяться. Если б я была в состоянии сделать для вас новый экипаж, то, конечно, не поскупилась бы; но в этой коляске, друг мой, езжали люди не хуже тебя.
   Барское самолюбие тетушки, при иных случаях, бывало очень щекотливо.
   Лиза, избалованная своею осторожностью, редко допускавшею ее до промахов, раздражительно и тяжело принимала всякое замечание. Она ничего не отвечала, но сделалась мрачна и холодна, как осенняя ночь. Для меня было всегда что-то страшное в этом сосредоточенном, молчаливом гневе... Мне также стало неловко и неприятно... "Лучше бы тетушка меня побранила, а не Лизу", - подумала я. Мы уселись; коляска, скрипя и побрякивая, покатилась по дороге. Я с беспокойством поглядывала на Лизу.
   - Ведь какая маменька, Бог с ней! - сказала Марья Ивановна, - ну что за важность, что Лизавета рассмеялась... Какову она ей пику подпустила! А ты, полно, не огорчайся, -прибавила она, обращаясь к Лизе, - это тебе в новость, а вот как я, бывало, что от нее переносила! иной раз не знаешь с которой стороны и подойти, да все терпишь, как быть. Нет, ведь на маменькин-то характер угодить - ой-ой!
   67
  
   - Еще теперь что! - подхватила Марья Ефимовна, - еще нынче не то стала Авдотья Петровна - и годы, и горе ее убили, много кротче стала...
   Эти рассуждения и другие разговоры успели развеселить и рассеять Лизу. Я смешила ее разными замечаниями насчет Карпа Иваныча и обратила ее внимание на тень его фигуры, рисовавшейся на дороге, ярко освещенной солнцем. Нос Карпа Иваныча и вся его фигура принимали странную форму и необыкновенные размеры.
   Десять верст казались мне, не выезжавшей далее церкви, неизмеримым расстоянием. На половине пути мною начала овладевать приятная усталость, сливавшаяся с какою-то светлою, упоительною мечтательностью... Цепь очаровательных призраков опутала меня, дремота сомкнула глаза...
   - Душечка, Евгения Александровна! уснули? - разбудил меня голос Марьи Ефимовны, - приехали, мой ангел...
   Я открыла глаза. Коляска наша стояла перед крыльцом незнакомого, большого деревянного дома, длинный и мрачный фасад которого напомнил описание аббатств в читанных мною романах.
   Мы вышли из экипажа на широкое крыльцо; двое седых лакеев отворили нам дверь в залу, где накрыт был стол на довольно большое количество приборов. У входа в гостиную толпилось несколько мужчин; я была так смущена, что не могла отличить между ними ни одного лица, все они сливались для меня в одну темную движущуюся массу, которая расступилась, чтоб пропустить нас в гостиную, наполненную дамами в таких пестрых, разнообразных нарядах, что у меня зарябило в глазах.
   Я первый раз была в таком многочисленном обществе. Машинально шла я за Марьей Ефимовной и Лизой и, следуя их примеру, подошла к хозяйке, сидевшей на диване в огромнейшем чепце с лиловыми лентами и кружевами, в турецкой шали и белом капоте.
   Это была крошечная старушка с восковым лицом и двумя длинными зубами напереди. Она поцеловала меня, назвала милушкой и спросила о здоровье тетушки. Я отвечала, что следует, и, совершенно сконфуженная, с пылающими щеками, отошла, чтоб занять первое попавшееся мне на глаза кресло. Оно приходилось с краю к дверям, в которые мы
   68
  
   вошли. Смущение мое было неописанно, когда я увидела себя, с одной стороны окруженною мужчинами, с другой попом и дьяконом, сидевшими чинно и молчаливо,
   Лиза, поместившаяся недалеко от хозяйки, между дамами, насмешливо улыбалась мне, показывая глазами на моих соседей. Смущение начинало уже во мне уступать место смеху, когда Марья Ефимовна подозвала меня к себе.
   - Сядьте здесь, мой ангел, - сказала она вполголоса, - ну что вы там сели - нехорошо!
   Я была рада соединиться с Лизой.
   - Посмотри, - сказала Лиза шепотом, - вон этот военный, кажется, недурен. Он на нас смотрит...
   И вправду, глаза одного молодого человека в военном мундире были устремлены в нашу сторону. Лицо его было довольно красиво и принадлежало к числу тех, которые называют расписными. Русые усики его были вздернуты, и серые глазки смотрели быстро и живо.
   Лиза, говоря со мной, поглядывала на него исподтишка.
   Оглядевшись, я была рада найти между гостями Анны Андреевны многих из наших соседок, в том числе Катерину Семеновну и Машу Филиппову, барышню, гостившую иногда у нас по праздникам, и стала смелее и развязнее.
   От них узнали мы, что лицо, обратившее на себя внимание Лизы, был поручик Котаев, брат девяти сестер и сын бедных родителей. Пять из сестер его находились в числе гостей: все они были нехороши собой, но бойки и говорливы.
   Старшая Котаева предложила нам идти в сад, и все девицы поднялись за нами. Поручик и еще один рябоватый юноша последовали за нами; последний через несколько минут очутился со мной рядом и завел следующий разговор:
   - Какая прекрасная погода-с!
   - Да, сегодня хороша.
   - Как для вас нравится ярмарка?
  
  
  
  
   - Мы еще не были.
   - Тетушка ваша никуда не выезжают-с?
   - Она слаба здоровьем.
  
   - Как это они вас отпустили?
   - Так и отпустила...
   -Лаврентий Иваныч! - обратилась к нему шедшая возле меня Дуня Котаева, - вы что покупали на ярмарке?
   69
  
   - Да ничего еще не покупал-с; у жида супирчик торговал, да дорого просит проклятый.
   - На что вам супирчик?
   - Так-с, на руке носить; прехорошенький, с незабудочкой-с.
   - Верно, кому-нибудь на память хотите подарить?
   - Вы, Авдотья Сергеевна, сейчас и выведете Бог знает что...
   - Что мне выводить? так сказала. А у вас, видно, совесть не чиста?..
   - Нет, у меня совесть чиста-с; у вас у самих-то, видно, не чиста-с.
   - Я думаю!..
   - Вот, Евгения Александровна! решите наш спор, - сказал, подходя к нам вслед за Лизой, поручик с веткой акации в руках, - Лизавета Николавна не верят, что зеленый цвет значит надежда...
   - Право, не знаю, - отвечала я, - но мне кажется, значение надежды прилично, зеленому...
   - Видите, Лизавета Николавна!..
   - Неправда, Генечка выдумывает...
   - Зеленый цвет значит надежда, надежда! - закричала одна из Котаевых, - я знаю, у меня есть тетрадка и там написано, что каждый цвет значит.
   - Видите, моя правда, Лизавета Николавна! - повторил поручик.
   - Неправда! - сказала она с кокетливым упрямством.
   - Отчего же вы не хотите надежды?
   - Надежда обманывает...
   - Помилуйте, да человек живет надеждой. Вот я, например, я бы умер без надежды...
   - Не умерли бы...
   - Конечно, если б я стал умирать перед вами, вы и тогда, пожалуй, не поверили бы...
   Лиза засмеялась и покраснела, Котаевы залились звонким смехом, который, однако, тотчас был прекращен призывом к обеду.
   После обеда все общество, кроме хозяйки и некоторых пожилых дам, отправилось на ярмарку.
   Наша коляска ехала в ряду шести-семи экипажей, столь
   70
  
   же фантастических, как и она сама. Лиза посмеивалась над ними, потому что уже имела понятие о лучших. Шум, дребезг, покрываемые по временам взрывом хохота Котаевых, были удивительные.
   Наконец весь поезд остановился перед рядом низких балаганов, покрытых рогожным навесом, из-под которого выглядывали любопытные лица крестьян и крестьянок. Кругом также толпился народ.
   Приезд наш обратил общее внимание. Толпа следовала за нами. Женщины старались подойти ближе, брали нас за платья, произносили вслух свои суждения о наших нарядах. Иные ласкали и приговаривали нас. Слуги, сколько возможно, старались освободить нас от прилива любопытных зрителей. Эти усилия и собственные интересы вскоре отвлекли от нас большую половину. Деревянная посуда красиво пестрела на солнце, серьги и бусы пленяли красных девушек. Мне становилось скучно. Я посмотрела на Лизу, рядом с которою шел поручик. Он делал такую плачевную физиономию, прикладывая руку к сердцу, что я не могла удержаться от улыбки. Этой улыбке суждено было быть замеченной. Поручик случайно посмотрел в мою сторону. Какое-то беспокойство овладело им. Через несколько минут он подошел ко мне.
   - Вы большая насмешница! - сказал он.
   - Отчего вы так думаете?
   - Так, я это заметил... Вы сейчас насмехались надо мной.
   - Мне кажется, я не смотрела на вас.
   - Нет, смотрели.
   - Какая уверенность!
   - Вы, должно быть, очень веселого характера!
   - Да, но мне часто бывает грустно.
   - Вам бывает грустно? отчего?
   - Так. Неужели вам никогда не бывает грустно?
   - Верно, есть причина?
   - Может быть, и есть, - сказала я и опять невольно улыбнулась.
   - Вот опять насмехаетесь. Я вас буду бояться.
   - Не бойтесь, я не опасна.
   - Вы этого не можете знать. Впрочем, у вас, как у всех насмешниц, кажется, непреклонное сердце.
   71
  
   - Вот и не угадали. Сердце у меня самое мягкое.
   - Да? право?..
  
   Он бросил на меня один из самых победительных взглядов. Но, увы! я снова не могла удержаться от улыбки; он смешался и проговорил:
   - Нет, право, я вас буду бояться, - и скользнул в толпу к Лизе, которая уже начинала заметно надувать губки.
   Нагулявшись, мы прежним порядком возвратились к Анне Андреевне, откуда, напившись чаю, отправились домой.
   Что ты, влюбилась что ли в Котаева, - спрашивала меня Лиза на другой день голосом, который звучал скрытым беспокойством, - что вы с ним говорили так долго на ярмарке?
   - Неужели долго? Кажется, я сказала несколько слов. Мне было скучно, Лиза.
   - А я подумала, уж не влюбилась ли ты в Котаева, сказала она, помолчав.
   - Полно, ты, кажется, сама-то к нему неравнодушна. Признайся, Лиза, неравнодушна?
   Лиза тихонько засмеялась и отвернулась.
   - Что, небось неправда, не угадала? Что же ты скрытничаешь со мной?
   - Ах, Генечка! ведь он прехорошенький! - сказала она, вся покраснев. - Да ты не думай, что я так по уши в него влюбилась... Нет, я немножко... Как он смотрит, Генечка, ужас как смотрит... Ты заметила?
   - Нет, не заметила.
   - Какая ты рассеянная! А какова у него талия? а? какова? ты, я думаю, и этого не заметила?
   - Право, не заметила; я и не посмотрела на его талию.
   - Знаешь ли, Генечка, ведь он приедет к нам, он мне говорил.
   - Право? Ну вот, видишь ли, значит, он тобой заинтересовался.
   - Мужчинам, Генечка, верить нельзя, - серьезно заметила Лиза.
   72
  
   В первое воскресенье поручик явился к обедне в наш приход и был приглашен тетушкой обедать и ночевать у нас, потому что жил неблизко, а вечера наступали ранние и темные. Веселый характер и военные рассказы поручика понравились тетушке.
   Лиза, несмотря на свою скрытность, не могла не высказать мне своей радости. Раскрасневшиеся щеки делали ее прехорошенькой, и поручик очень часто на нее поглядывал.
   После обеда мы гуляли в саду, Лизе пришлось даже остаться с ним наедине, потому что меня отозвали на несколько времени к тетушке найти какую-то нужную записку.
   Я выпросила у тетушки позволение Лизе остаться со мной ночевать, что в последнее время уже случалось не раз, к большому моему удовольствию.
   После ужина мы - я, Лиза и гость - опять пошли в сад. Сентябрь дарил нас прекрасными лунными ночами. Звезды ярко блистали на небе, и наш дом, в окнах которого светился огонь, живописно смотрел из больших кленов, сохранявших еще половину своих листьев. Вечерняя тишина изредка нарушалась встрепенувшеюся птицей, испуганною нашими шагами. Лиза и поручик шли рядом. В голосе их слышно было волнение; я видела, как рука его не раз касалась руки Лизы... Я отстала и шла уныло и одиноко по темной аллее.
   Мне было грустно. В душе моей рождалась жажда любить и быть любимой. Я не завидовала Лизе: поручик решительно не нравился мне, но душа моя страстно звала и искала кого-то... Удивительно, только в ту минуту я не думала а Павле Иваныче. Другой образ, другой идеал создавался в моем воображении... Совесть упрекнула меня - и я овладела странною настроенностью моей души.
  

VI

  
   Ночь. Луна бросает косвенные лучи в окна нашей спальни.
   - Что ты вздыхаешь, Лиза? - спрашиваю я мою подругу.- Да ты сидишь на постели! Что с тобой?
   - Так, Генечка, ничего, грустно, - отвечает она.
   - Как ничего, милая моя! ты никогда так не вздыхаешь.
   73
  
   - Ах Генечка! меня очень тревожит одно обстоятельство.
   - Что такое?
   - Это может погубить меня.
   - Ради Бога, скажи, нельзя ли помочь?
   - Вот, видишь ли, я не знаю, право, что со мной сделалось: точно он колдун какой! Право, уж я думаю, это недаром, ведь есть приворотные травы... видишь ли, я дала ему записку, он выпросил ее на память моего почерка; не могла ему отказать, точно с ума сошла!..
   - Ну, так что же? где же тут беда?
   - Ах, какая ты! как где? Да кто его знает? он может показать записку, будет хвастаться...
   - Что ты, Лиза! как можно!
   - Да разве мало так случается? Когда я гостила у Татьяны Петровны, так был ужасный случай с одною ее знакомой: она также дала записку еще в девушках, потом вышла замуж за другого... Что ж? Прежний-то и прислал мужу ее записку, а тот чуть не застрелил ее. Так и разъехались.
   Я содрогнулась.
   - Вот, Генечка, какие вещи бывают на белом свете! А я в театре видела, как один муж за платок задушил жену, а после узнал что понапрасну, да и сам убил себя. Я чуть не заплакала. Как она пела: "Ива, ива зеленая...".
   - Надо непременно достать записку, - сказала я решительно, испуганная. - Хочешь, я завтра выпрошу ее у него?
   - Он не отдаст, да и обидится. Нет, нельзя. Вот что: он положил ее в карман жилета, и я видела, как Федосья Петровна раскладывала его платье в зале, подле его комнаты. При ней искать мне было нельзя. Прокрадемся тихонько...
   - Ну а если он не спит? - спросила я с ужасом.
   - Верно спит. Ведь пробило два часа... Как не спать! Мы сперва у двери послушаем. Ты только проводи меня.
   - Милая! как мы пойдем?
   - Так и пойдем, ты только проводи меня.
   Я встала. Мы скоро оделись и как можно тише добрались до залы.
   Лиза,приложила ухо к замочной скважине и отворила дверь; когда уверилась, что все было тихо, она осторожным, но бестрепетным шагом вошла в комнату, отыскала на стуле
   74
  
   черный шелковый жилет и, протянув вперед руку с запиской, на цыпочках возвращалась к двери, у которой я стояла на часах. Она, в своем беленьком капотике, показалась мне легким ночным видением.
   С тихим скрипом притворяемой нами двери раздался скрип другой двери и шум шагов, но мы находились уже в темном коридоре, следовательно, вне опасности быть замеченными.
   Мы пришли в свою комнату торжествующими.
   - Рада ты, Лиза? - спросила я.
   - Еще, бы не рада! - отвечала она, разрывая на мелкие кусочки записку. - Ну, Генечка, спасибо! сослужила службу!..
   - Да что же я сделала?
   - Как что! да другая ни за что бы не пошла... Я этого не забуду.
   И она поцеловала меня. Эта ласка пробудила всю мою прежнюю нежность к ней.
   - Ах, Лиза! - сказала я, обнимая ее, - ты меня уж не так любишь! А я все та же Генечка.
   - Чего ты не выдумаешь, Генечка! Я все так же люблю тебя... Ну, слава Богу! достали записку. Веришь ли, как это меня мучило!
   - Не напрасно ли ты мучилась? Если он любит тебя, так записки не показал бы никому.
   - А кто его знает, любит он или нет!
   - Он разве не говорил тебе? Зачем ему лгать?
   - Нельзя верить, Генечка, всему, что говорят... особливо мужчины; они часто обманывают нашу сестру.
   Мы долго не могли заснуть, и когда нас разбудили к утреннему чаю, на дворе уже побрякивали колокольчики на паре рыженьких лошадок, заложенных в крашеную тележку и готовых умчать от нас поручика, который казался грустным и часто вздыхал, глядя на Лизу.
   К великому моему удивлению, Лиза била почти равнодушна и ко вздохам, и к отъезду его; по временам на лице ее проглядывало даже легкое удовольствие...
   После завтрака он уехал. Когда колокольчик затих, Лиза, стоявшая задумчиво у окна, сказала, обращаясь ко мне:
   - Ну и Бог с ним!
   75
  
   - Ты грустишь, Лиза? тебе жаль его?
   - Все это пустяки, Генечка. Погрущу да и перестану, - отвечала она со вздохом.
   И точно, она не вспомнила более о поручике, который вскоре уехал в полк.
  

VII

  
   Конец сентября и весь октябрь прошли тихо и однообразно. Дурная погода удерживала соседей по домам, и мы, по выражению тетушки, жили как в монастыре. Мне нравилась такая жизнь; она вводила меня опять в тот очарованный круг, из которого вырывали меня гости и рассеяние. Я читала по вечерам тетушке и весь день была с Лизой, которая снова сделалсь для меня доброю подругой.
   Меж тем деревья теряли последние свои листья, крутимые осенним ветром; небо хмурилось, глядя на печальную картину осени, и мелкий снежок время от времени, будто белая кисея, покрывал землю. Начало ноября неожиданно подарило нас раннею зимой. Ярко глянул мне в окно первый морозный день, заискрились снежные узоры на стеклах окошек, голубые столбы дыма подымались над противоположною деревней, и сосновая роща резко нарисовалась на белом поле. Сад представлял сказочный хрустальный дворец, обледенелые сучки берез сияли алмазами, и белый покров дорожек был так ровен и блестящ, что глаз с трудом выносил вид его. Треск затопленных печей и шумящий самовар разливали какое-то веселье и бодрость в душе.
   Однажды Лиза не приходила долее обыкновенного. Наконец, я завидела ее в окошко и выбежала к ней навстречу. Она вошла, дыша свежестью, с разрумянившимися щеками; на длинных ресницах блестели таявшие снежинки и придавали особенный блеск ее глазам.
   - Видишь, - сказала она с улыбкой, показывая запечатанный конверт.
   - Что это, письмо?
   - От Татьяны Петровны к Авдотье Петровне. За мной приехали!..
   У меня будто упало сердце. Я так мало думала о разлуке
   76
  
   с ней, и чем веселее принимала эту разлуку Лиза, тем грустнее и тяжелее было мне скрывать свою печаль, а скрывать заставляла меня тайная внутренняя гордость. Мне было просто обидно казаться печальною и тоскующею о ней без раздела и участия с ее стороны.
   Мы нетерпеливо дожидались, пока найдутся тетушкины очки, как нарочно затерявшиеся на этот раз, и прочитается письмо. Очки нашлись, но тетушка читала таким тихим шепотом, что мы ничего не могли расслышать. После чтения письма тетушка приняла серьезный и озабоченный вид и бросила на меня взгляд, давший мне ясно разуметь, что письмо касалось и меня.
   Видя, что тетушка отложила объяснение, мы ушли к себе, то есть в мою комнату.
   - Верно, Татьяна Петровка просит тебя к себе погостить,- сказала Лиза. - Дай Бог, чтоб тебя отпустили! Как ты думаешь, отпустит она тебя?
   - Не знаю, Лиза...
   - Тебе хочется ехать?
   - Я Татьяны Петровны не люблю.
   - Да что тебе за дело до Татьяны Петровны. Было бы весело. Право, ведь уж здесь надоело, Генечка!
   Меня позвали к тетушке.
   - Мне надо, друг мой, поговорить с тобой, - сказала она.- Вот сестрица Татьяна Петровна просит тебя в гости к себе, то как ты думаешь, Генечка?
   Этим вопросом тетушка поставила меня в довольно затруднительное положение. Живя с ней вместе столько лет, я уже достаточно применилась к ее характеру, чтобы понять, что вопрос этот был только одна форма. Этим я не хочу сказать, чтобы тетушка действовала деспотически, но она более любила угадывать желания, чем видеть их ясно и положительно выраженными. Она любила ставить людей в подобные затруднительные положения и всегда была довольна, когда из них ловко выпутывались. Это, по ее мнению, было задатком ума и будущего уменья жить в свете. Она очень хорошо понимала, что эта поездка была для меня занимательною новизной и средством пробыть еще несколько времени с Лизой, но была бы недовольна, если б я настоятельно выразила ей это. Что же я могла отвечать?
   77
  
   Сказать, что мне хочется ехать, значило показать, что я с радостью принимаю первую возможность расстаться с ней. Отречься от желания ехать - очень легко могло случиться, что тетушка схватилась бы за это, чтоб избавиться от неприятной для нее разлуки со мной.
   Я, как умела, отклонилась от прямого ответа и сказала только, что тетушка Татьяна Петрова может обидеться отказом на ее приглашение и что поездка моя в настоящее время решительно не зависит от желания или нежелания моего, а будет чисто делом домашней политики, для которой, по благоусмотрению тетушки, я готова жертвовать моею волей. Я не забыла также выразить ей, что мне нелегко с ней расстаться и что только мысль, что разлука не будет продолжительна, смягчает мое горе.
   Тетушка все время, пока я говорила, молча и задумчиво била по столу такт рукою.
   - Генечка! - сказала она, когда я перестала говорить, - ты умное дитя; поди, поцелуй меня, душа моя! Мне грустно тебя отпустить, но это необходимо. Сестрица Татьяна Петровна, как родная, имеет право этого требовать. Да, верно, и тебе, мой друг, хочется ехать?
   - Тетушка! отчего бы вам не ехать со мной?
   - Дитя мое! у меня болят ноги, да и сама я слаба. Какая уж я путешественница! ты меня заменишь перед сестрицей. Смотри же, Генечка! веди себя осторожно, будь осмотрительна, как прилично молодой воспитанной девице. Да я уверена, - прибавила она с торжественностью, - что дочь сестры моей не ударит себя лицом в грязь, не сделает ничего такого, что было бы дурно или предосудительно; тебе уже минуло шестнадцать лет, ты должна обсуживать свои поступки... ну, да мы еще об этом поговорим с тобой; ступай теперь к своей подруге, а мне нужно потолковать со старостой...
   - Ну, что? отпускает? - спрашивала Лиза, когда я пришла к ней.
   - Отпускает.
   - Что же ты голову-то повесила?
   Мне в самом деле сделалось очень грустно с той минуты, когда поездка моя уже была делом решенным. Мысль оставить тетушку, этот дом, пригревавший меня столько лет под своим кровом, комнатку мою, освещаемую по утрам восхо-
   78
  
   дящим солнцем, где мне так весело бывало просыпаться; всех этих добрых людей, на глазах которых я выросла... Здесь сердце мое пустило глубокие корни привычки и привязанности; здесь я играла ребенком, мечтала взрослой, плакала влюбленной... Каждый угол печально говорил мне прости, на каждом лице читала я привет и сожаление. Я чувствовала, что не быть мне нигде так любимой. И вот когда исполнилось мое желание увидеть город, новые лица и места, у порога родной двери сердце мое обливалось горечью разлуки, страшившей меня и казавшейся бесконечною.
   Что ж? разве нельзя было остаться, не ехать? Нет, мне, как вечному жиду, слышался могучий, повелительный голос: вперед! Это был голос молодости, того тайного внутреннего закона, влекущего человека против его воли к познанию и страданию, - закона, заставляющего дерево расти и стариться, цветок - распускаться и вянуть...
   Начались мои сборы; нежным заботам тетушки не было конца.
   В день отъезда, утром, как только я проснулась, пришла ко мне Федосья Петровна.
   - Вот, матушка, вы и уезжаете от нас! - сказала она. - Тоскуют об вас тетенька... хоть они и скрывают это. Сегодня еще где, до свету поднялись, все сидели на постели, молились и плакали...
   Я сама заплакала.
   Утренний чай и завтрак, за которым находились Катерина Никитишна и Лиза с матерью, окончились тихо и молчаливо. Наконец, веселая и добрая Марья Ивановна не могла долее выносить грусти, которая гнела нас с тетушкой.
   - Да что это вы, ангел мой маменька, так призадумались! - вскрикнула она, - что и в самом деле. Господи помилуй, что за горе такое? не навек расстаетесь... Полноте, как это вам не грех так сокрушаться!.. Да и ты, Генечка, нос повесила! не на год уезжаешь, погостишь да и опять к нам приедешь! Вон моя Лизавета веселехонька, умница, и мне легче, а вот ты плачешь, а маменька пуще тоскует. А вот, ангел мой, погодите, мы их отправим, а сами в карты сядем
   79
  
   играть. Катерина Никитишна опять будет козырять да ставить ремизы*...
   Но чувствительная Катерина Никитишна проливала горькие слезы. Она имела удивительную способность плакать о чужом горе, больше чем сами огорченные.
   - Хорошо, мой друг... - могла только ответить тетушка и с тревогой обратила глаза на вошедшую Федосью Петровну, которая торжественно доложила, что "лошади поданы".
   Тут последовали сцены прощанья, со слезами, молитвой и благословениями, после которых мы с Лизой и горничною Дуняшей, невообразимо закутанные, уселись в повозку, наполненную узелками с подорожниками** и разными разностями, и потонули во множестве подушек.
   Полозья визгливо скрипели по снегу, бубенчики звенели, кучер пронзительно посвистывал - все это вместе составило такой оглушительный, нестройный хор, что я сидела, как ошеломленная, и несколько минут не только не могла собраться с мыслями, но даже расслышать голоса Лизы, и только по движению губ и улыбке догадывалась, о чем она говорила.
   Так отправилась я в путь, который привел меня к новым лицам, к новым чувствам и впечатлениям...

Часть вторая

  

I

  
   Черти! окаянные! что не посветите! куда все разбежались, точно псы какие! - разбудил меня чей-то незнакомый голос вечером, на третий день нашего путешествия.
   Лошади, изредка мотая головами, побрякивали бубенчиками, заиндевелый воротник моей шубы мазнул меня неприятно по лицу, и ясное, морозное небо блистало звездами,
   ______________
   * Ремиз - в некоторых карточных играх: недобор установленного числа взяток, а также штраф за такой недобор.
   * Подорожник - пирожок, закуска, взятые в дорогу.
   80
  
 &nbs

Другие авторы
  • Решетников Федор Михайлович
  • Вельтман Александр Фомич
  • Апулей
  • Клюшников Иван Петрович
  • Ольденбург Сергей Фёдорович
  • Годлевский Сигизмунд Фердинандович
  • Гайдар Аркадий Петрович
  • Аничков Евгений Васильевич
  • Штакеншнейдер Елена Андреевна
  • Эджуорт Мария
  • Другие произведения
  • Аш Шолом - Пророк из Иудеи
  • Бальмонт Константин Дмитриевич - Марево
  • Никифорова Людмила Алексеевна - У пристава Ермолова...
  • Аксаков Константин Сергеевич - О некоторых современных собственно литературных вопросах
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич - Заметка о мозге Halicore australis Owen
  • Гаршин Всеволод Михайлович - Заметки о художественных выставках
  • Свиньин Павел Петрович - Свиньин П. П.: биографическая справка
  • Жуковский Василий Андреевич - Два письма Александру Тургеневу
  • Григорьев Сергей Тимофеевич - А. Добровольский. Что могут видеть дети
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Страсть сочинять, или "Вот разбойники!!!" Водевиль... Переделанный с французского Федором Кони
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 72 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа