Главная » Книги

Жадовская Юлия Валериановна - В стороне от большого света, Страница 3

Жадовская Юлия Валериановна - В стороне от большого света


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

bsp; Я быстро встал и хотел уйти. Ольга Александровна удержала меня.
   - О чем вы плачете? - сказала она настойчиво, - вам дурно здесь, вас кто-нибудь обидел?
   - Никто. Извините меня, я так... мне взгрустнулось!.. Она покачала головой.
   43
  
   - Подите в залу, - сказала она, - развеселитесь, дети танцуют, слышите?..
   Звуки вальса долетали до нас. Гувернантка играла на фортепьяно.
   - Напрасно вы считаете меня таким ребенком, - сказал я.
   - А между тем вы плачете, оттого что вам взгрустнулось; вы мужчина!.. Ах вы, немец! - прибавила она полуласково, - сантиментальность нас сгубила...
   - Это название, видно, будет преследовать меня вечно и повсюду, - сказался, - впрочем, с ним связано все лучшее и вместе все тяжелое моей жизни.
   - Кто же называл вас так? - спросила она.
   - Все, с самого детства: батюшка, матушка, старый князь Кагорский...
   - Кто, что? - спросила она вдруг изменившимся голосом.
   - Князь Кагорский.
   - Старик, говорите вы?
   - Старик. Но сын его, Эспер, немного старше меня... Где он теперь и что с ним? Без сомнения, блестящая драпировка жизни совсем заслонила от него бедную, тщедушную фигурку маленького семинариста.
   - Князь Эспер! - сказала она, задыхаясь и дрожа всем телом... Эспер! Вы знали его?
   - Да, я играл с ним ребенком.
   - Эспер! - повторила она, - вы знали его, а я не знала этого...
   Она села в кресло и будто ослабела от сильного волнения; руки ее были опущены, голова склонилась; она дышала тяжело, отрывисто. Я подумал, что, может быть, ей неприятно будет иметь во мне свидетеля своего волнения, вышел и на весь вечер заперся в своей комнате.
   Мною овладела странная тревога при мысли, что передо мной женщина, любившая князя и любимая им.
   На другой день я жадно следил за ней взором: она была печальна, но в движениях ее - мне так казалось, по крайней мере, - заметно было больше мягкости и неги.
   После обеда она подошла ко мне.
   - Пойдемте ко мне, милый мой немец, - сказала она и привела в свой кабинет.
   44
  
  
  
  
   - Садитесь вот тут, против меня, и расскажите мне про ваше детство, про знакомство с ним...
   Она сложила руки на столе и положила на них голову со сладким любопытством ребенка, приготовляющегося слушать волшебную сказку. Она будто преобразилась вся: черты лица дышали кроткою и нежною прелестью.
   - Не правда ли, - сказала она, когда я перестал говорить, - не правда ли, он был благородный, чудесный ребенок? Он родился прекрасным и добрым! О Боже, Боже мой!..
   Она залилась горячими слезами и рыдала долго, отчаянно. Я не смел утешать ее. Когда первый порыв горя прошел, она подозвала меня и указала место подле себя.
   - Вы знали его!.. Егор Петрович тоже знает его... Он любил вас!..
   Она положила мне руку на плечо и смотрела мне в лицо, улыбаясь сквозь слезы.
   В эту минуту в другой комнате послышался шорох; я невольно отодвинулся, и мысль, что за нами подсматривают, пришла мне в голову.
   - Там кто-то есть, - сказал я, отдернув портьеру, и очутился лицом, к лицу с мосье Дюве.
   - Что вам угодно? - спросил я его.
   Он сказал мне, что ищет книгу, которую взяла у него Лиза. Находчивый француз попросил у Ольги Александровны позволения войти, очень свободно осмотрел все уголки и, не найдя книги, вышел, рассыпаясь в извинениях. Ольга Александровна проводила его медленным, холодным, проницательным взглядом.
   Мы еще много и долго говорили с ней. Не раз какое-то темное, жгучее чувство шевелилось в душе моей, когда развивалась и рисовалась передо мной целая поэма любви,- поэма, полная благородной борьбы, восторженных радостей сердца и вместе безнадежного, бесконечного горя.
   Ольга Александровна была потрясена до глубины души своими воспоминаниями и весь вечер не выходила из своей комнаты.
   После ужина, в тот же вечер, слуга позвал меня в кабинет Травянского. Несколько времени Травянский молча ходил передо мной в волнении; потом довольно нерешительно сказал мне, что желает по причинам, нисколько не касаю-
   45
  
   щимся моих достоинств или недостатков, чтоб я оставил дом его, что этого требуют его особенные расчеты...
   - Я оставлю дом ваш сейчас же, сию минуту, - сказал я, вставая и подходя к дверям.
   Он остановил меня.
   - Я не хочу ссориться с вами, и вы напрасно горячитесь... Повторяю, что отказ мой по своей сущности нисколько не оскорбляет вашего личного достоинства. Притом же я не хочу сделать неприятности жене, которая... привыкла к вам... Вот видите, я буду с вами откровенен, я хотел бы даже, чтоб она не знала о моем отказе... она женщина нервная, слабая, притом же упряма ужасно... Я не хочу огорчать ее, вы придумайте, мой милый, - прошу вас как благородного человека, - придумайте какую-нибудь причину вашего отъезда. Вы меня этим избавите от затруднения и в таком случае получите деньги за год вперед. Вас отвезут в один дом, где вы можете остаться до приискания места.
   От денег я отказался, но принять угол до приискания места заставила меня необходимость.
   Оставалось самое трудное - солгать перед Ольгой Александровной. На другой день я сказал ей, что получил письмо от отца, что он зовет меня.
   - Ну что ж! - отвечала она, - поезжайте, повидайтесь со старичком...
   Мне горька и тяжела была разлука с этой женщиной, к которой я имел непостижимую привязанность: печаль невольно выразилась на лице моем.
   - Не оставайтесь там долго, - сказала она.
   - Мне кажется, я уже не увижусь с вами, - сказал я.
   - Вы предчувствуете смерть мою. Полноте, я не умру так скоро; смерть приходит кстати только в трагедиях - в действительности она не так любезна...
   - Не смерть, а разлука...
   - Да ведь вы скоро возвратитесь?
   - Не знаю, может быть, и не возвращусь.
   - Это отчего?
   - Может быть, найдутся причины...
   - Женитесь разве, - сказала она улыбаясь, - или пойдете в священники. Тогда я выберу вас духовником.
   46
  
   - Не шутите, Ольга Александровна, мне и без шуток тяжело.
   Этими словами я испортил все дело. Она посмотрела на меня с недоумением, будто желая читать в душе моей. Подобный взгляд я не мог вынести без смущения. Лицо ее вдруг стало серьезно, от нее повеяло прежним холодом; передо мной опять была мраморная статуя.
   - Часто вам приходилось лгать в жизни? - спросила она меня.
   - Скрывать - еще не значит лгать, - сказал я, - я ненавижу лжи.
   - Конечно, - сказала она холодно, - у всякого свои секреты... и вышла из комнаты.
   Я был поражен. Так ли желал я расстаться с ней!
   Придя в свою комнату, я машинально собрал свои бедные пожитки и не имел сил явиться ни к обеду, ни к вечернему чаю, ни к ужину. Я решился как можно скорее оставить этот дом.
   Наступил вечер, я не зажигал свечи; небо было звездно, луна светила; стекла окошка, подернутого морозом, сверкали бриллиантами. Я сидел в каком-то онемении, покуда легкий шум не заставил меня оглянуться. Передо мной стояла Ольга Александровна.
   - Не сердитесь на меня, милый мой немец, - сказала она кротко и ласково. - Я пришла проститься с вами. Мне сказали, что вы завтра рано уезжаете. Да хранит вас Провидение...
   Она подала мне руку.
   - Когда вам нужна будет дружеская помощь, обратитесь ко мне... Да прощайте больше людям, - прибавила она, - они жалки...
   Я не мог удержаться от слез, она тоже плакала... На другой день я оставил дом Травянских.
   Судьба бросала меня с места на место, наталкивая на самые горькие стороны жизни и человеческой натуры. Несколько раз я чуть не падал под гнетом невыносимо тягостного положения. Однажды хотел воротиться к батюшке, но непонятное мне самому чувство удержало меня; притом же он хотел принять меня только тогда, когда я захочу идти в духовное звание, а это было выше сил моих. Я дошел,
   47
  
   наконец, до совершенной апатии и без борьбы, без ропота предался течению житейского моря, и вот волна его бросила меня сюда, к Марье Ивановне.
   Много безотрадных, безнадежных дней пережил я! И не нашлось доброго духа шепнуть мне в те горькие дни, что со временем, вот здесь, под ясным небом, будет обращено на меня это милое личико, будут улыбаться эти розовые губки... Это дало бы мне сил и твердости...
   Рассказ мой кончен; "ау" Лизаветы Николаевны раздается уж недалеко. Сердитесь вы на меня за дерзость?
   - Нет, мне только грустно, грустно за вас...
  

III

  
   Лиза показалась в эту минуту, сопровождаемая Катериной, с полным кузовом грибов.
   - Ну, мать моя, наговорилась ли? - сказала она вполголоса, идя со мною вперед.
   Я хотела благодарить ее, но взгляд ее блистал такою холодностью, что слова замерли у меня на языке.
   На дороге внимание наше привлечено было экипажем, с шумом и дребезгом обогнавшим нас на повороте и направлявшемся к нам в усадьбу.
   - Эго тетушка Татьяна Петровна! - вскричала я почти с испугом, - ведь она давно обещалась гостить к нам; больше быть некому.
   Мы удвоили шаги. Сердце мое будто сжалось предчувствием чего-то недоброго. Прощаясь с Павлом Иванычем, я чувствовала тоску, какой прежде не бывало.
   Прибежав к дому, я увидела на дворе волнение: ключница бежала к погребу, размахивая тарелками; половина дворни столпилось у дорожного экипажа.
   - Кто приехал? - спросила я в девичьей.
   - Тетушка Татьяна Петровна, - отвечала мне Катерина.- Посмотрите, барышня, на что вы похожи, - прибавила она,- загорели, волоски разбились, да и платьице-то разорвали. Тетенька гневаться станут.
   - Одень меня, Катя.
   Через несколько минут я преобразилась в чопорную деревенскую барышню, причесанную, принаряженную в платье, уже назначенное тетушкой для такого торжественного случая.
   С боязнью приближалась я к дверям гостиной. Тетушка Татьяна Петровна сидела на диване рядом с моею тетушкой и разговраивала с ней. Это была полная, с важною физиономией женщина. Дома, одна, она была всегда как при гостях разодета, надушена, немного чопорна, держалась всегда прямо, никогда не опиралась на подушку или на спинку кресел; последнее было для меня в продолжение ее гощенья источником нескончаемых выговоров: избалованная, изнеженная девочка, я всегда почти лежала в креслах гостиной или на диване в угольной; мне как-то лучше думалось так. Эта привычка осталась во мне навсегда. Тетушка прощала мне это, говоря, что я слабый ребенок, что косточки у меня тоненькие, что пусть я понежусь, пока она жива; но тетушка Татьяна Петровна смотрела на вещи иначе. Она жила в свете и была строга ко всякому нарушению этикета. Она всегда стыдила меня тем, что она, старуха, лучше меня держится.
   - Рада ли ты мне, Генечка, - спросила она меня.
   - Нечего, друг мой, и спрашивать, - сказала моя тетушка,- как же она может быть тебе не рада.
   Я покраснела и потупила глаза. Мне смерть хотелось сказать, что я ей не рада, потому что сердце мое чувствовало, что я найду в ней врага моему счастью.
   После чаю пришла Лиза с матерью, тоже напомаженная, в кисейном платье. Она глядела иначе, держалась совершенно прямо, улыбалась с какою-то грациозною почтительностью, когда тетушка Татьяна Петровна обращалась к ней; два раза успела подать ей платок, подвинуть скамеечку. Тетушка осыпала ее похвалами.
   - Я удивляюсь, - говорила она. - Лиза как будто век жила в знатных домах. Уж это, право, так Бог посылает за вашу доброту, Марья Ивановна.
   Я не могла надивиться такому знанию общежития в Лизе и смотрела на нее с уважением. Наконец мы вырвались в сад.
   - Какие мы с тобой сегодня расфранченные! - сказала Лиза. - Не изорвать бы мне платья... Это все для твоей тетушки. "Ах, милая, благодарю вас!".
   49
  
   И Лиза так живо и карикатурно представила тетушку, что я не могла не расхохотаться. Тон голоса, жесты, взгляды, мина - все было подмечено с неподражаемою наблюдательностью.
   - Вы это тетушку дразните? - сказала неожиданно подошедшая к нам гостившая у нас бедная соседка.
   Лицо Лизы мгновенно приняло самое строгое выражение.
   - С чего вы это взяли? - сказала она с досадой, - я и не думала, у нас и разговору не было о тетушке. Вы чего не выдумаете!..
   Я, уже готовая засмеяться и рассказать соседке об искусстве Лизы, смутилась и на этот раз поняла новый урок общежития.
   За нами, почти в ту же минуту, пришла девушка и мы, скрепя сердце, побрели домой.
   На другой день, часу в одиннадцатом утра, нагулявшись и давным-давно напившись чаю, узнав, что тетушка-гостья уже изволили проснуться, я вошла по совету Кати пожелать ей доброго утра.
   Тетушка сидела перед зеркалом; приехавшая с нею горничная, пользовавшаяся полным ее доверием, держала в руке тоненькую серенькую косичку тетушки. Я с неописанным удивлением смотрела на эти седины, потому что днем из-под чепчика тетушки виднелись темные густые волосы; но сомнение мое разрешилось, когда на столе увидела я искусно сделанную накладку из волос. Я рассматривала ее со всем любопытством дикаря и не могла дать себе отчета, почему эта вещь наводила на меня самое неприятное ощущение, похожее на прикосновение к мертвецу. В почтительном, но довольно близком расстоянии от тетушки стояла наша Федосья Петровна. Она что-то говорила вполголоса, когда я входила; но тотчас замолчала при моем появлении и вскоре вышла. На лице тетушки выражалось что-то странное; губы ее были многозначительно сжаты, и взор ее остановился на мне с таким неприятным, испытующим выражением, что я вся вспыхнула, подходя к ней.
   Когда обе сестры соединились в гостиной, меня позвали туда же.
   Та же торжественность, тот же испытующий взгляд поразил меня, когда я взглянула на тетушку-гостью; но сердце
   50
  
   мое замерло непонятным, тяжелым испугом, когда я увидела, что лицо моей тетушки было грустно и серьезно.
   - Подойди сюда, Генечка! - сказала тетушка-гостья.
   - Да, поди сюда, Генечка; сядь, мой друг, здесь, между нами, - прибавила моя тетушка.
   Холодный пот выступил в первый раз в жизни на лице моем от мелькнувшей в уме догадки; я побледнела и делала неимоверные усилия встретить грозу равнодушно. Невыразимый стыд и горечь овладели мной при мысли, что хотят, может быть, произвольно, грубо сорвать покров с первых девственных чувств моего сердца, и то, что казалось мне таинственным и священным, сейчас будет предметом осуждений, упреков и насмешек... Ведь она имела полное право смеяться: я была ребенок. О, как бы я счастлива была, если бы в эту минуту какой-нибудь добрый волшебник превратил меня в старуху!
   - Знаешь ли, Генечка, что ты стоишь на краю пропасти? - сказала тетушка-гостья.
   - Ах, Генечка! ах, друг мой, что было ты наделала! - произнесла с ужасом моя тетушка.
   Я смотрела то на ту, то на другую изумленными, вопрошающими глазами.
   - Да, ты стоишь на краю пропасти, и видно, еще молитвы матери твоей услышаны, что Бог послал тебе во мне ангела-хранителя...
   Тут тетушка-гостья долго, красноречиво доказывала мне неизбежность гибели моей, если б она не приехала и не узнала всего; не помню, что еще она говорила, но помню только, что к концу речи я чувствовала себя ужасною преступницей, а о нем не смела и подумать без содрогания.
   - Молись! молись! - восклицала она грозным патетическим тоном, - иначе ты погибла...
   Я рыдала безутешно и целый день была как потерянная. Лизу с умыслом не допускали ко мне. Я страдала невыносимо и почувствовала облегчение только тогда, когда, дрожа от страха ночью, когда все спало глубоким сном, пробралась темным коридором в залу, где перед чудотворною иконой Богоматери горела неугасимая лампада, и, простершись перед иконой, облила пол горячими слезами. Когда я почувствовала смелость взглянуть на божественный лик, мне
   51
  
   казалось, что он сияет небесною благодатью, что какая-то тайна совершается во мне, что сладкий голос говорит душе моей слова любви и прощения.
   На другой день, только что я проснулась, Катя подала мне тихонько в мою кроватку записку от него...
   "Я ухожу, - писал он, - меня нашли опасным для вас и выгнали. Прощайте! да хранит вас Бог... Уходя, я плачу о вас. Помолитесь за преданного вам...".
   - Вон он идет, барышня! - сказала Катя, стоявшая у окна. - Бедняжка! - прибавила она и отерла слезу рукавом своего набойчатого платья.
   Я подошла к окошку... По дороге к лесу шел человек, не похожий на мужика, с узелком за плечами; я махнула ему платком, он не мог видеть и вскоре скрылся за лесом...
   К вечеру я увиделась с Лизой.
   - Что у вас случилось? - спросила она меня, когда мы пошли с ней в сад, - маменька вчера не велела мне приходить сюда; Павла Иваныча выпроводили от нас. Ты о чем плакала? глаза у тебя красные, сама бледная. Бранили тебя что ли?
   Я рассказала ей обо всем случившемся.
   - Вот ведь какие языки проклятые! - сказала она, выслушав меня. - Нужно было говорить! я знала, что из этого ничего путного не выйдет. Говорила тебе, что должно быть осторожной. А я-то вчера как перепугалась: маменька пришла от вас расстроенная, сегодня утром вызвала Павла Иваныча, что-то сперва тихонько начала ему говорить; я уж и догадалась, что до тебя касается. Погодя немного, Павел Иваныч идет к нам в "учебную"; мы с братом сидим да пишем... Маменька тоже вошла за ним да и говорит: "Нет, уж я вас держать не могу, мне маменькино расположение дороже всего". А он говорит: "Не беспокойтесь, ни минуты не останусь". Тотчас связал в узел свои вещи, приходит: "Прощайте, говорит, Марья Ивановна, я совсем". Маменька так и ахнула. "Погодите, говорит ему, Павел Иваныч, я велю лошадь вам заложить". А он ей: "Не надо, говорит, я и пешком дойду, есть у меня в Федюхине мужичок знакомый, я переночую у него, а завтра найму лошадь и поеду к Воскресенью, буду ждать места у дядюшки отца Алексея". И со мной прощался: "Прощайте, говорит, Лизавета Нико-
   52
  
   лаевна! не поминайте меня лихом; желаю вам всего лучшего". Уж тут мне его и жалко стало. Бог с ним!
   - Я видела, как он шел по дороге, Лиза! - сказала я, заливаясь слезами.
   - Так это ты все о нем плакала, - сказала она мне с холодным укором.
   - Да, о нем, потому что я влюблена в него, потому что я его никогда не забуду!
   - Скажи мне, пожалуйста, как это у вас с ним все было? Что говорил он тебе? как любезничал? ведь ты до сих пор не удостоила меня своей откровенностью...
   Я почувствовала некоторую справедливость в этом укоре, оправдывалась, как могла, и облегчила душу мою полною исповедью моих чувств.
   С этих пор я пересказывала ей все подробности наших свиданий с Павлом Иванычем и находила в этих пересказах невыразимое удовольствие. Лиза слушала меня снисходи- тельно, иногда как-то странно улыбалась и упорно настаивала на том, что она его терпеть не могла.
   - Но ведь не может же быть, мой друг, - сказала я ей однажды, - чтобы ты безо всякой, решительно безо всякой причины возненавидела его?.. Ты сама что-то скрываешь от меня...
   - Что мне скрывать? я и сама удивляюсь.
   - Лиза! не была ли ты влюблена в него? - простодушно спросила я ее с полным желанием помочь ей разрешить странную задачу.
   Она вся вспыхнула, большие карие глаза ее засверкали гневом.
   - Послушай, Генечка! ты никогда не говори мне этого; не говори, а не то мы навек поссоримся... Мне любить его! что мне, замуж что ли за него выходить? я получше найду... Да и притом же, - сказала она, мгновенно овладев собой, - сама посуди, стала ли бы я доставлять вам свидания, если б что-нибудь такое было у меня в сердце?..
   - Да! и в самом деле, ненавидя его, зачем же ты исполняла его желания, зачем оставила нас одних в лесу по его просьбе?
   - А что мне! пускай... меня забавляли его проделки; я знала, что это так кончится, хоть ты и не говорила мне, что
   53
  
   влюблена в него... - промолвила она со скрытою досадой. - Хороша дружба, нечего сказать!
   Сердцу моему было больно от этих слов и тона, с каким они были сказаны; я сознавала себя виноватою и умоляла Лизу забыть об этом.
   - Я все никак не могу понять, - сказала я после нескольких минут молчания, - отчего ты ненавидела его? Ты от меня скрываешь, Лиза: верно есть какая-нибудь причина! Отчего ты не хочешь сказать ее мне?
   - А ты разве все мне открываешь? видишь, какая! сама скрытничает, а от других требует откровенности.
   - Если бы ты спросила меня прежде, я бы тебе во всем призналась.
   - Слушай, так и быть, скажу тебе всю правду: как мне было его не возненавидеть! С тех пор как он поселился у нас, ты стала совсем другая: сидишь со мной, а думаешь о нем; играть стала реже; дружбы уж прежней не было. Мы с тобой с малых лет вместе, а тут - явился чужой человек, сбоку припека, Бог знает откуда, ты сейчас и предалась всем сердцем - меня и в сторону! я только молчала, а мне было очень обидно!.. Он так мне был противен, когда перед тобой мелким бесом рассыпался, что я так бы и убила его! А он был рад, что ты от его разговоров таяла! Ты думаешь, что это было незаметно? очень заметно!
   Я еще раз уверила Лизу, что я никогда не переставала любить ее, что уж теперь ничего от нее не скрою.
   - Вот так-то лучше! - сказал она.
   И мы возвратились домой совершенно примиренные.
   Сад начинал желтеть; тетушка Татьяна Петровна стала поговаривать об отъезде.
   Однажды мы с Лизой сидели на балконе; к нам из гостиной вышла Марья Ивановна и села возле нас на приступок.
   Марья Ивановна вообще была очень к нам снисходительна, судила и рядила с нами обо всем и принимала во мне живое участие. Тетушка требовала от нас рассудительности и любила, чтобы мы больше сидели с большими; Марья Ивановна была того мнения, что не следовало бы стеснять молодежь, а дать ей больше свободы и веселья, что все серьезное, положительное и рассудительное придет с годами само по себе.
   54
  
   - Ну кому они мешают? - нередко обращалась она к какой-нибудь соседке, указывая на нас, - вон они ходят да разговаривают... Придет время, всему научатся...
   - Да и намучатся! - подхватывала соседка, более довольная рифмой своего замечания, нежели самим смыслом.
   - Ну ведь, где им сидеть со старухами? - продолжала Марья Ивановна, - и нас с тобой иногда тоска возьмет, сидя навытяжку. Ведь вот уж этак при маменьке не развалишься,- прибавляла она, протягиваясь на диване. - Им и похохотать нельзя: маменька сейчас оговорит.
   Я очень любила Марью Ивановну, несмотря на предостережения тетушки не быть с нею откровенною, что она хитрая... Впоследствии Марья Ивановна своею преданностью заставила тетушку переменить это мнение. Когда она являлась к тетушке в своем вечном белом коленкоровом чепчике с широкими оборками, мне казалось, что все в комнате оживало и веселело. Бесчисленное множество анекдотов, страшных и занимательных для молодого, незрелого воображения, лилось с уст ее и захватывало все наше внимание. Колдуны, злые духи, порчи, видения - все являлось в разнообразнейших картинах и случаях деревенской жизни, и все это растворено было самым живым верованием в сверхъестественное. Случалось, когда по уходе ее я обращалась к тетушке с вопросом: "Правда ли это?" - она отвечала мне:
   - Все может быть, мой друг, чего не случается на белом свете? никак нельзя отвергать этих вещей.
   И такое мнение подтверждала иногда каким-нибудь анекдотом из тайного мира, заставлявшим меня долго содрогаться и вечером с ужасом вглядываться в темные стекла окошек, за которыми шумели качаемые ночным ветром полувековые липы... Потрясенное воображение рождало тысячи фантастических призраков и с ужасом отпрядывало от своих же собственных вымыслов, прогоняя их молитвой и крестом.
   Но я уклонилась от настоящего...
   Итак, Марья Ивановна села возле нас на ступеньки балкона, потом поглядела на меня, как будто с сожалением, и печально спросила: "Что мы тут поделываем?".
   - А ничего, - отвечала Лиза. - У вас, маменька, чепчик набоку, - прибавила она.
   55
  
   - Hу, матушка, кто меня осудит? - отвечала Марья Ивановна, поправляя, однако, чепчик.
   - Да что это, маменька! - не на ту сторону.
   - Да уж, право, Лизавета, мне не до этих пустяков. - Татьяна Петровна мне такое сейчас предложение сделала, что я не знаю как и быть...
   - Что такое? - спросили мы обе в один голос.
   - Да просит отпустить Лизавету с ней; я, говорит, ее на место дочери возьму, устрою ее участь на всю жизнь... Я, говорит, Марья Ивановна, ничего не потребую от тебя; одену ее, как куколку, везде буду с ней выезжать, всему ее выучу... Конечно, дай Бог ей здоровья, да жаль и с ней-то расстаться...
   Наступило общее молчание. Что чувствовала Лиза, не знаю, только она долго, не говоря ни слова, вертела кончик своего шейного платочка, и румянец показался на ее щеках: видно было, что в ней происходила внутренняя борьба. Что касается до меня, то сердце мое получило удар, от которого ныло и болело; я невольно опустила голову и не могла удержать слез.
   - Видишь, как она тебя любит, - сказала расчувствовавшись Марья Ивановна.
   Лиза взглянула на меня искоса.
   - Я сама ее люблю не меньше, - сказала она, - только я плакать не могу: вы сами знаете и она знает, что слез у меня не дождешься.
   Добрая Марья Ивановна уговаривала и утешала меня.
   - Знаю, - говорила она, - что положение твое будет не легкое, одна-одинехонька, возьмет горе. Да ведь, радость моя, нельзя же все так жить, одним побытом век не проживешь. Не навек расстанетесь. Нет, ведь я навсегда не оставлю ее там, а то и мать, пожалуй, забудет...
   Последние слова Марьи Ивановны несколько успокоили меня. Когда она оставила нас, Лиза сказала мне:
   - Ты не плачь, Генечка; тетушка заметит, что ты плакала, будет сердиться.
   - Да разве она может запретить мне тосковать о тебе?
   - Э, да ты все не то говоришь! Кто запретит? да что за радость? Она подумает: вот я всю жизнь ей посвящаю, а она
   56
  
   променяла меня на кого! Ну и на меня она будет смотреть неласково; пожалуй, после и совсем разлучит нас.
   Я не могла не признать справедливость этого замечания и немало удивилась уму Лизы, что тотчас же высказала ей. Самодовольная улыбка озарила ее лицо.
   - Я и не умею, как ты, говорить о небе, звездах и чувствах, а тоже понимаю кой-что, - сказала она.
   - О, ты гораздо умнее меня1. - вскричала я с полным убеждением.
   - Ну нет, Генечка, я этого не скажу; я не умею говорить, как ты.
   - Так ты уедешь, Лиза! - сказала я, быстро переменив разговор.
   - Да как же, Генечка? Что я здесь увижу? Чему научусь? Надо и на людей посмотреть. Состояние маменьки ты знаешь: как пропустить такой случай?
   - А я никуда не хочу отсюда! нам здесь хорошо, я бы целый век прожила так!..
   - Между елками? очень весело! Это ты так только говоришь. Нет, сохрани Бог, прожить здесь всю жизнь!
   - С тобой я прожила бы счастливо...
   Я говорила, что чувствовала; я так сроднилась с тихим уголком нашим, с зеленым садом, с каждым кусточком тех мирных мест, что мысль оставить их, начать новую жизнь обдавала меня холодом. Чувство привычки было во мне чрезвычайно сильно.
   - Э, полно, Генечка! все это вздор, - решила Лиза.
   Тетушка Татьяна Петровна крепко настаивала на том, чтобы взять Лизу. Моя тетушка не отговаривала ее, и мало-помалу приблизился день, когда четверка неуклюжих старых коней унесла от меня Лизу далеко, в Т*** губернию. Какая пустота, скука, тоска овладели мной по отъезде Лизы! Как одиноки и печальны были мои прогулки! Как невыносимы казались осенние дни! Нет ее! не придет она больше будить меня поутру. Долго не услышу ее звонкого смеха! Долго, целые недели, месяцы, может быть, годы... Будет ли она вспоминать обо мне? Так ли и ей грустно'без меня, как мне без нее?..
   - Она увидит город, - думала я также по временам, - увидит новые места, новые лица! Ей открывается целый ряд
   57
  
   новых впечатлений, между тем как я день за днем трачу свою юность, будто забытая судьбою, окруженная старыми людьми. Конечно, я люблю тетушку и не хотела бы оставить ее, потому что знаю, чувствую, как печальна была бы ей разлука со мной; потому что меня замучила бы мысль о ее слезах, о ее тоске... Но все же прожить так всю жизнь, в этой пустыне, без Лизы, было ужасно. И мысль моя неслась за пределы тесного горизонта моей жизни, улетала все дальше и тонула в новых мечтах, рождавших жажду действительности. И мне казалось, что передо мной открывается вход в другой мир и невидимая рука вводит меня на сцену великого театра, где и мне также назначено играть свою роль. И страшно, и весело становилось мне, и оглушена была я этим говором, пестротой и блеском... А старые липы тихо и грустно шумели надо мной, роняя последние желтые листья; сорока насмешливо трещала чуть не над самым ухом, и я, опомнившись, проникнутая холодным воздухом осеннего вечера, брела к дому, где за чайным столом при свете сальных свечек ждала меня добрая тетушка и готовый выговор замирал на ее устах при моем робком появлении, переходя в нежный упрек за то, что я поздно гуляю в такой холод и не берегу себя.
   После чаю вытаскивался из-под кровати заветный ящик с книгами, присланными от одного соседа, старинного знакомого тетушки, когда-то неравнодушного к ней и посещавшего нас аккуратно раз в год, в именины тетушки.
   Чего не было в этом ящике! Тут были и "Таинства Удольфского замка", и "Наталья, боярская дочь", и "Сен-Клер Островитянин", и много-много подобного.
   С жадностью пробегала я заманчивые страницы, и мой собственный голос, раздававшийся в тишине, волновал и раздражал до слез мои нервы.
   Нередко я думала и о Павле Ивановиче, о котором не имела никаких известий; нередко воскрешала воспоминанием и слезами любовь мою к нему и переживала вновь воображением невозвратные, первые счастливые дни моей жизни.
   От Лизы я редко получала письма. Она писать не любила, зато я строчила ей длинные мечтательные послания, забывая
   58
  
   ее положительность, предаваясь только своим собственным чувствам.
   Письма Лизы были сжаты и официальны; зная ее осторожность, я поняла, что она боится быть откровенною. Только в одном письме, присланном с оброчным мужиком Марьи Ивановны, написала, она мне, что, может быть, выйдет замуж за воспитанника Татьяны Петровны, которому один генерал обещает доставить хорошее место, что воспитанник недурен и "молоденький"; но что все-таки ей больше нравится один офицер, который каждый день ездит мимо окон и даже потихоньку кланяется ей. В заключение она просила изорвать это письмо, никому, даже маменьке, не показывать и не писать ей об этом ничего, потому что Татьяна Петровна может прочитать и рассердиться.
   Время летело; прошла зима; тоска моя по Лизе начинала терять свою первую силу; желание свидеться с ней не уменьшалось, но воспоминание о ней не сопровождалось уже горькими слезами. Я привыкла к одиночеству, как птица к клетке, и приобрела даже некоторое спокойствие духа. Я приветствовала снова весну, как дорогую гостью, и по-прежнему под ясным небом майского дня находила минуты безотчетного упоения.
   В конце июля Марья Ивановна не шутя стала поговаривать, что она пошлет за Лизой, как управится с уборкой хлеба. Сердце мое забилось при этом известии, и как только осталась я одна с Марьей Ивановной, то бросилась к ней на шею и расцеловала ее. Это чуть не до слез умилило Марью Ивановну.
   - Непременно пошлю, - сказала она, - нет, она не думай, что я совсем отдала, надо и честь знать, и мать вспомнить; будет, повеселилась - поскучай-ка теперь с нами. Да и что за скука! - прибавила Марья Ивановна, - отчего скучать? вот вы - то в саду погуляете, то между собой посмеетесь; мы с маменькой да с Катериной Никитишной в карты бьемся -отчего скучать?
   Я была рада, что так думала Марья Ивановна. Во мне еще так много было тогда эгоизма.
   - Лиза! Лиза! - повторяла я в восторге, обегая с живостью тенистые аллеи и густые куртины, наполненные орешником и яблонями, на которых зрели янтарно-розовые плоды. - Как
   59
  
   она будет всему этому рада, - думала я. - А грибов, грибов-то сколько нынешний год!

IV

  
   Уже прошло несколько дней, как отправлена была за Лизой крытая тележка.
   Однажды сидела я на крыльце в ожидании радостного свидания с ней, в сладком раздумье об этом свидании, как вдали послышался звук колокольчика, и по дороге, от сосновой рощи, поднялось облако пыли.
   - Посмотрите-ка, барышня, - сказала подошедшая Дуняша, - ведь это Лизавета Николаевна едут.
   В эту минуту мне показалось, что у меня выросли крылья, что я лечу навстречу Лизе, - такая сильная радость наполнила мне сердце.
   Да, это вправду была Лиза. Тележка остановилась у крыльца Марьи Ивановны; только страх рассердить тетушку удержал меня бежать туда, чтоб броситься на шею приезжей.
   Но вот я пережила и минуты ожидания, и уже она на дороге к нашему дому, я хочу бежать к ней навстречу и останавливаюсь.
   - Она ли это? - думаю я, - неужели она? эта нарядная, стройная барышня, с косой, обвитою вокруг гребенки, в прекрасном кисейном платье...
   - Здравствуй, Генечка! - говорит она мне слишком знакомым голосом, - или ты меня не узнаешь?
   И мы заключили друг друга в объятья.
   Вот и Т-ская гостейка, - сказала Марья Ивановна, - посмотри-ка на нее, Генечка, ведь ее узнать нельзя. А мы с тобой, радость моя, так деревенщина попросту, да оно и лучше...
   Лиза точно переменилась. Во-первых, была очень порядочно одета и манеры ее против прежнего получили некоторую развязность и ловкость. В этой перемене было для меня что-то наводящее грусть, в которой я не могла и не умела дать себе отчета. Я неясно сознавала, что в год, проведенный нами розно, соткалась довольно плотная сеть, отделявшая нас друг от друга.
   60
  
   Тетушка приняла Лизу приветливо, хотя в душе и не очень любила ее. Старушка питала к ней невольное чувство ревности и с горечью думала, что привязанность к Лизе может ослабить во мне все другие привязанности. Тетушка видела, как я грустила и тосковала в разлуке с Лизой, и поняла, что одна ее любовь, как ни была безгранична она, не была достаточна для моего счастья. Но эти чувства никогда не выражались у нее никакими желчными выходками, никакою раздражительностью. Часто в отсутствие Лизы она говорила мне:
   - Тебе скучно со мной, моя милая! Я уж стара, не могу быть для тебя подругой.
   И была довольна, как дитя, когда я успокаивала ее и уверяла неложно, что она мне дороже всего на свете.
   - Вот, Душа моя, - обратилась она к Лизе, - ты уж теперь просвещенная городская девица. Пользуйся этим случаем и моли Бога за сестрицу.
   - Ну зачем маменька выписала меня сюда? - сказала мне Лиза, когда мы остались с ней одни. - Она думает, что мне очень весело в нашем медвежьем углу. Ведь она лишает меня счастья. Кого я здесь вижу, чему научусь?
   Хотя меня слегка и кольнули слова "медвежий угол", "кого вижу", но я не противоречила Лизе, а только старалась уклониться от дальнейших рассуждений об этом предмете.
   Лиза откровенно рассказала мне, что в нее влюблен какой-то Федор Матвеевич, protege Татьяны Петровны, и хочет непременно на ней жениться, что Татьяна Петровна обещала прислать за ней лошадей по первому зимнему пути и устроить судьбу ее с Федором Матвеевичем, что она покуда не говорит об этом маменьке, потому что та не утерпит, всем расскажет.
   - А что этот офицер, о котором ты мне писала? - спросила я ее.
   - Он уж уехал. Ведь это было так, пустяки... он заинтересовал меня, каждый день проезжал мимо дома; я после уж и к окошку не подходила, боялась, чтобы Анфиса не заметила. Еще выдумала бы что-нибудь.
   - Кто эта Анфиса?
   - Это воспитанница Татьяны Петровны. Такая хитрая. Так к Татьяне Петровне подбилась, что та без нее жить не
   61
  
   может. Вот, Генечка, попросись у тетеньки ко мне на свадьбу, весело будет. Татьяна Петровна верно будет звать тебя.
   От всех этих разговоров на душе у меня становилось холодно и неприятно, будто я не доискивалась в ней чего-то, что мне было дорого и мило.
   Лиза слишком переросла меня положительностью и на прежние наши мечты и забавы смотрела почти равнодушно, как взрослый на куклы. Игры наши не ладились и после двух-трех неудачных попыток совсем прекратились. Другие интересы, другие цели занимали ее; они ярко виделись ей в будущем, между тем как для меня все еще было покрыто туманом.
   Между тем слух о приезде Лизы занимательною новостью распространился между соседями, во мнении которых она выиграла по крайней мере на сто процентов, возвратясь из большого города. От нее ждали и новых модных нарядов "на фасон", и бесконечных любопытных рассказов о том, что она видела и слышала. Те, которым удалось видеть ее, разносили о ней слухи самые заманчивые, возбуждавшие неодолимое любопытство

Другие авторы
  • Решетников Федор Михайлович
  • Вельтман Александр Фомич
  • Апулей
  • Клюшников Иван Петрович
  • Ольденбург Сергей Фёдорович
  • Годлевский Сигизмунд Фердинандович
  • Гайдар Аркадий Петрович
  • Аничков Евгений Васильевич
  • Штакеншнейдер Елена Андреевна
  • Эджуорт Мария
  • Другие произведения
  • Аш Шолом - Пророк из Иудеи
  • Бальмонт Константин Дмитриевич - Марево
  • Никифорова Людмила Алексеевна - У пристава Ермолова...
  • Аксаков Константин Сергеевич - О некоторых современных собственно литературных вопросах
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич - Заметка о мозге Halicore australis Owen
  • Гаршин Всеволод Михайлович - Заметки о художественных выставках
  • Свиньин Павел Петрович - Свиньин П. П.: биографическая справка
  • Жуковский Василий Андреевич - Два письма Александру Тургеневу
  • Григорьев Сергей Тимофеевич - А. Добровольский. Что могут видеть дети
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Страсть сочинять, или "Вот разбойники!!!" Водевиль... Переделанный с французского Федором Кони
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 70 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа