Главная » Книги

Жадовская Юлия Валериановна - В стороне от большого света, Страница 2

Жадовская Юлия Валериановна - В стороне от большого света


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

там шла так легко и свободно, что ее можно было бы принять за лесную нимфу, если б сухие сучья не трещали под ее ногами. Вскоре она скрылась и уже вдали перекликалась с Катериной громким "ау". Мне было почти досадно быть перед нею такою изнеженною и разниться от нее чем бы то ни было. Притом же я становилась в необходимость остаться наедине с молодым человеком; мне вспомнились все сплетни, все нелепые толки и навели на мою душу облако недоверчивости и безотчетного страха. Но он поглядел мне в лицо так грустно и так кротко, что перед этим взглядом исчезли все мои сомнения, и я уж тайно раскаивалась, что оскорбила его недоверчивостью. Я улыбнулась и подала ему пучок незабудок, нарванных при входе в лес...
   - Вы изменились, - сказал он, не переменяя выражения лица, - вы стали не те; вы будто боитесь меня, меня, который бы отдал радостно свою печальную, бесполезную жизнь за ваше счастье! Не грех ли вам! Не слушайте их! подумайте, что это за люди, какими глазами смотрят они на все чистое и прекрасное души... Не мучьте и себя, я знаю каково вам сомневаться...
   Я с трудом удержала слезы, готовые брызнуть из глаз, и рассказала ему, утаив только выдумку Арины, мои опасения и соседские толки и то, как тяжело мне думать, что, может быть, между нами скоро станет высокая стена и закроет нас друг от друга.
   Я говорила с жаром; ленточка, заплетенная в мои волосы, осталась на какой-нибудь иглистой ветке; я этого не замечала до тех пор, пока косы мои не расплелись и не распустились длинными волнистыми прядями до колен, покрыв совершенно мои плечи. Как мне было стыдно! так стыдно, что я охотно б провалилась сквозь землю. Что ж? воспользовался ли он моим замешательством, предался ли глупому удовольствию смущать еще больше и без того смущенную девушку? Нет, он как будто и не глядел на меня, хоть я в то время ясно видела, что он тайно любовался мной, потому
   25
  
   что он любил, а любимая женщина всегда первая красавица для любящего...
   - Вы устали, - сказал он, - отдохните здесь. Посмотрите, какие хорошенькие птички порхают над нами. Это малиновки, только что вылетевшие, из гнезда. Хотите, я поймаю одну из них?
   - Не поймать вам! - сказала я, свивая из осоки снурок, чтоб связать волосы.
   - Как не поймать! нужно только подкрасться тихо и осторожно, чтоб не спугнуть...
   И он в самом деле поймал одну птичку. Бедная крошка трепетала в моих руках; светленькие глазки будто молили о пощаде; она мне стала так мила и жалка, будто мы были с ней родня, будто между нами было что общее. Я покрывала поцелуями ее нежные, пепельного цвета перышки, ее шейку, покрытую розовым пухом.
   Я раскрыла руку, сжимавшую пленницу, настолько, чтобы дать ей возможность улететь. Птичка будто не вдруг поверила своей свободе, она вытянула шейку и встряхнула крылышками, прежде чем вспорхнула и присоединилась к подругам.
   Мы дали ей урок опытности, - сказал он с улыбкой, садясь на траву, - теперь она не скоро попадется в кошачьи лапы. А ведь, верно, бедняжке казалось большим несчастьем то, что после послужит ей благом...
   - Как же страшно жить на свете, если добро и зло так перемешаны, что трудно отличить их, - заметила я.
   - Да, жизнь не легка...
   - Вы много страдали? Я ничего не знаю из вашего прошедшего.
   - Я расскажу вам его, если оно хоть немного интересует вас.
   - Не возбудит ли это слишком тяжелых воспоминаний?
   - Самое тяжелое я пропущу, потому что, видите, все-таки неприятно смотреть на болото, в котором едва не погиб.
   - Нам остается немного времени быть вместе, я боюсь, что не успею ничего узнать. Лиза и Катерина, может быть, уж ищут нас и думают, что мы заблудились.
   - Нам остается еще несколько часов. Лиза не придет до тех пор, пока не будет время идти домой. Судя по солнцу
   26
  
   теперь час четвертый, а вы должны воротиться домой только к чаю.
   - Почему вы это знаете? - живо спросила я.
   - Потому что я просил ее об этом.
   - Вы? что же она подумает?
   - Подумает, что мне хотелось поговорить с вами.
   - Ах, что вы сделали? знаете ли, что она вас ненавидит?
   - Да какое нам дело до ее ненависти?
   - И вы сделали это тихонько от меня?
   - Чтобы поймать птичку, надо всего больше стараться не спугнуть ее.
   - Вы играете роль кошки, - сказала я с негодованием.
   - Нет, - отвечал он тихо и нежно, - скорее роль той маленькой белой ручки, которая поласкала и отпустила малиновку, дав ей урок опытности. Пройдут годы, и, может быть, мысль ваша обратится с любовью и благодарностью к воспоминанию обо мне. Это гордая мечта с моей стороны; но я уверен, что она сбудется, потому что она так же чиста и благородна, как любовь моя к вам.
   Я дружески протянула ему руку; я уважала и ценила его чувство. Вот что рассказал он мне о себе.
  

II

  
   Я родился в двух верстах отсюда, в селе Покровском. Отец мой и теперь там священником. Это бодрый, умный старик, характера строгого и взыскательного. Семью свою он держит в руках, и нет удержи его родительскому деспотизму. Мать моя добрая, кроткая женщина. Нас у батюшки семеро: два брата и пять сестер. Старший брат мой уже восьмой год священником в одном богатом торговом селе. Я родился пятым и был такой хилый, бледный, беловолосый ребенок, тогда как сестры мои были все полные, красивые девочки, все темноволосые, черноглазые, старший брат мой такой молодец и силач, что загляденье; за то меня прозвали немцем, и это название осталось за мной и до сих пор. Оно одно довольно ясно обозначает положение мое в родной семье. Ребенок, прозванный немцем в семье приходского русского священника, должен был казаться чужим в этой
   27
  
   семье. Никто не любил меня особенно, хотя я и не был, как говорится, в загоне, и за общим столом меня не заделяли куском пирога.
   Рано начал я скучать в нашей душной, хотя просторной избе. В избе меня тянуло на воздух, на воздухе я рвался дальше. Болезненная, преждевременная мечтательность налегла на мою детскую душу безотвязным сновидением. Помню эти бесконечные зимние дни и таинственные для меня вечера. Вместе с наступлением сумерек вся семья уляжется сумерничать, то есть спать часа на три. Помню, как я, выждав, когда все заснут, садился на лавке у окна, уставя с трепетом лицо в окошко. Глазам моим представлялась картина заманчивая и страшная, как глава из романа г-жи Радклиф: кладбище и белая церковь, озаренные луной. Чтоб видеть эту картину, я дыханием оттаивал замерзшее стекло... Мне было жутко... Думы рождались и замирали в моей голове, и все становилось так смутно, и казалось, подымались с кладбища белые, прозрачные тени, и близились, и ловили меня... Но почти всегда в самую критическую минуту или просыпалась матушка, громко творя молитву, или батюшка вскрикивал:
   - А что вы это до сих пор спите? что не вздуете огня? можно выспаться...
   Или розвальни подъезжали к крыльцу и кто-то кричал, стуча в дверь; "Пустите, родимые!".
   - Видно с требой... - говорила обыкновенно вторая сестра моя, имевшая очень тонкий сон, и потому нередко бранившая меня за бессонницу, называя полуночником.
   Фантастические сновидения заменялись говорливою радушною действительностью; изба освещалась пятериковою сальною свечой, и приезжая баба или мужик смиренно усаживались на лавку в ожидании батюшки, который, кряхтя, надевал широкий тулуп...
   Так шла жизнь моя по зимам. Воскресенья и господские праздники составляли также немаловажные случаи в моей жизни. С какой радостью надевал я синий длиннополый кафтанчик и бежал за батюшкой в церковь; с какою гордостью прислуживал ему; как смело, с какими вежливыми поклонами протеснялся между нарядными господами, от-
   28
  
   правляясь за теплою или холодною водой, смотря по приказанию батюшки!
   Между прихожанами самый богатый и самый уважаемый был князь Кагорский. Он был вдов, лет пятидесяти, и страстно любил своего единственного сына. Огромный каменный дом его, верстах в двух от нас, виднелся, осененный большим садом с кривыми, вьющимися дорожками (тогда я не знал еще, что такой сад называется английским). Вправо - ряд надворных строений.
   Надобно вам сказать, что ни с одним из дворовых ребятишек не смел я не только дружиться, но даже играть вместе. И батюшка, и матушка оказывали в этом отношении неумолимую строгость... Я был совершенно одинок: у дьякона дети были уже большие; у дьячка и пономаря было по одной дочери, и те были уже замужем в соседних приходах; две меньшие сестры мои играли между собой и всегда прогоняли меня от себя. Летом я оживал совершенно: целый день проводил на отмели реки, то ловя маленьких рыбок, то собирая камешки, то просто глядя на бегущие волны. Под вечер я приставал к сестрам, которые отправлялись искать отставшую корову или лошадь.
   Мне было лет восемь. Я уже бойко читал церковные книги и подписи под лубочными картинками духовного содержания, которыми испещрены были стены нашей избы и горницы. Эти картины были для меня предметом самой живой наблюдательности. Налюбовавшись ими вдоволь, я начинал всегда думать, как это рисуют? и неужели бы я также мог нарисовать подобную картину, если б поучили меня?
   Однажды, на закате солнца, я сидел на ступенях нашего крылечка. Батюшка выпрягал из телеги лошадь, матушка с двумя сестрами шла с поля, заложив серпы на плечи. В сенях кипел большой самовар, у которого суетилась сестра Лиза.
   - Смотри-ко, попадья, - сказал батюшка, подымаясь на крыльцо. - Немец-то наш отдышался, хоть в семинарию так в пору.
   - Слава тебе Господи! - отвечала матушка, - дай ему Бог здоровья и счастья!
   - Пойдем, немец, пить чай, - сказал батюшка.
   По обыкновению я поместился у окошка; в это время Молодец, наша собака, залился громким, визгливым лаем;
   29
  
   каждый из нас старался поглядеть в окно, хотя причина лая не могла быть для нас чем-нибудь новым... Но на этот раз любопытство наше было потешено явлением, не совсем обыкновенным на нашей улице: гувернантка князя Кагорского с воспитанником своим шла пешком, сопровождаемая каким-то миниатюрным экипажем в одну лошадку. Маленький князь дразнил хлыстиком задорливую собаку; гувернантка останавливала его непонятными для нас словами.
   Матушка отогнала нас от окна и высунулась сама по пояс:
   - Амалья Карловна! Амалья Карловна! Милости просим на перепутьи чайку накушаться; одолжите, матушка! Батюшка, Эспер Александрыч! пожалуйте, обяжите хоть на минуточку.
   Лиза, предпоследняя сестра моя, годом меня моложе, глазела уже на крыльце, улыбаясь розовыми губками и прищуря от косвенных лучей солнца черные глазенки свои. Гувернантка колебалась, князь что-то ласково говорил ей на том же непонятном языке. Разговор этот кончился согласием зайти к нам. Я совсем притих и сел в угол. Не знаю почему, но я желал остаться незамеченным.
   Князь весело вбежал, снял соломенную фуражку и подошел к благословению батюшки бойко и самоуверенно; сказал даже, что его папа говорит, что уж давно не видал отца Ивана, что шахматы остаются в бездействии.
   Как теперь гляжу я на этого красивого, умного, бойкого мальчика с темно-русыми кудрями, падавшими на белый воротничок, с большими карими глазами, стройного, тоненького, одетого в темно-серую курточку. Голос его был звучен и тверд не по летам и имел в себе какую-то музыкальность, какую-то необъяснимую прелесть.
   Покуда матушка суетилась за самоваром, маленький князь осматривал стены, увешанные знаменитыми произведениями лубочной живописи; он подходил от одной к другой, пока наконец не приблизился ко мне. Тут только он заметил меня, и будто назло моему смущению, остановился передо мной. Я покраснел от безотчетной внутренней досады.
   - Который тебе год? - спросил он меня.
   - Девятый.
   - А мне тринадцать. Ты умеешь читать?
   - Умею.
   30
  
   - Писать?
   - Учусь.
   - Прочитай, пожалуйста, что на этой картине подписано - я по церковному читать не умею.
   Я встал на лавку и стал читать историю убиения Авеля.
   - Ты любишь картины? - спросил меня князь.
   - Люблю.
   - Да ты, я думаю, не видал хороших.
   - Нет, кроме этих не видал, да в церкви еще образа хороши.
   - Ну, так приходи ко мне с отцом когда-нибудь в воскресенье, я покажу тебе - у меня много хороших картин. Все в немецких да в английских книгах. Ты, я думаю, по-немецки не учишься?
   - Нет, кому меня учить?..
   - Ты, я думаю, все гуляешь?
   - Да, я все на реке да в поле...
   - Приходи ко мне.
   - Что это князь, никак с моим немцем разговорился? - сказал батюшка.
   - Разве он немец? - сказал князь смеясь.
   - Да, такой же белобрысый да жидконогий.
   - Нет, он точно девочка! - сказал князь.
   Уходя, князь ласково кивнул мне головой и повторил свое приходи.
   Настал какой-то праздник. Батюшка отправился к князю, который в самом деле любил его. Я сказал, что батюшка человек умный, суждения его здравы, и князь даже любил его грубоватую, простую, манеру говорить. Батюшка пользовался его благосклонностью до такой степени, что имел позволение читать газеты и журналы, им получаемые, некоторые из знакомых князя почти завидовали батюшке.
   Первый вопрос молодого князя был:
   - А что же не с вами ваш немец?
   - Я не смел, не слыхав от вашего папеньки позволения. Князек упросил отца послать за мною. Старый князь не мог и не любил отказывать сыну.
   - Посмотрим, что за немец, - сказал он. - Да это тот самый мальчик, что на клиросе пищит!
   - Он, ваше сиятельство.
   31
  
   Можете вообразить, как удивился я посланному человеку, как рад я был посмотреть диковины богатого дома, и воображаю, какую смешную фигуру представлял я в своем длиннополом сюртуке в этих больших, роскошных комнатах!
   Мне казалось, что я был в раю - столько очарования было для меня и в блестящих, пестрых стенах, увешанных картинами, и в больших окнах, завешенных белою кисеей, голубым и пунцовым штофом, которые слегка волновались от теплого летнего ветерка, вносившего в комнаты упоительный запах цветов! Все это обаяло меня чуть не до оцепенения.
   - Пойдем, я покажу тебе картинки, - сказал маленький князь.
   И он потащил меня в другую комнату, где представил моим взорам тысячу сокровищ для детского любопытства и воображения; потом мы побежали в сад; князь весело смеялся, все мне показывал, и добрая натура его наслаждалась тем удовольствием, которое выражалось во всем существе моем.
   Когда я уходил, маленький князь поцеловал меня.
   - Прощай, приходи... - сказал он. - Папа позволит.
   - Да вот, ваше сиятельство, уж не долго ему шататься, - сказал батюшка, - скоро в семинарию отвезу, пора.
   Я воротился домой совсем иным, нежели каким вышел. Мне казалось, я находился в каком-то золотом сне. Всю ночь я был в жару и бредил князем. На другой день все вчерашнее казалось мне грезой. Греза эта стала, однако, повторяться довольно часто наяву. Двери дома князя отворились для бедного мальчика. Я не мог не заметить, что молодой князь все более и более привыкал ко мне, все более и более любил меня. Старый князь снисходительно смотрел на это товарищество.
   Вместе с летними цветами суждено было завянуть и моему счастью.
   В одно сентябрьское утро матушка разбудила меня.
   - Вставай, Павел! - сказала она, - батька едет в город и отвезет тебя в семинарию. Голубчик ты мой! - прибавила она, заплакав.
   Я встал, как ошеломленный; при всем желании заплакать, на сухих, пылающих глазах моих не выступили слезы. И
   32
  
   безотчетно глядел я на телегу, нагруженную мешками и мешочками.
   Сентябрьское небо было мутно, мелкий дождь с крупой стучал в окна... А еще третьего дня светило солнце, сверкая яркими переливами на пожелтевших листьях... Я снова стал одинок и несчастлив. Машинально простился я со своею семьею, вскарабкался на телегу и бесчувственным взором глядел, как мало-помалу исчезал родной кров.
   Батюшка водворил меня у двоюродной сестры своей, жены столоначальника гражданской палаты. Пропускаю все подробности житья моего у нее и учения в семинарии. Я чувствовал, что тратил силы и время. Не стану также говорить о тех порывах сожаления и отчаяния, которые время от времени глухо набегали на меня. Много слез лилось на мою жесткую постель и пестрядинную* подушку. Грубы и чужды были мне товарищи, чужд был и я им... Прозвание немца ожило между ними, и к фамилии моей Покровский прибавили г у т.
   Через полгода я получил от князя письмо. Оно всегда со мной:
   "Бедный мой Паша! - писал он, - как мне без тебя скучно! Я плакал, когда узнал, что тебя увезли. Я думаю, тебе тоже скучно. Меня везут в Петербург, в лицей. Прощай, Паша! не забывай меня, а я тебя никогда не забуду. Пишу тебе тихонько. Ты не пиши мне. Твой Эспер".
   Я целовал и обливал слезами это послание. Когда через год меня взяли на вакацию домой, князь был уже в Петербурге. На вакации ждала меня не свобода, не отдых, а тяжкая для меня, непривычного, полевая работа.
   Хотя родители мои и делали раза два в лето помочи**, но все-таки немало оставалось и нам с сестрами на долю. Для помочан, так же как и здесь, в вашей стороне, варится у нас пиво, покупается вино, пекутся пироги, и одни эти приготовления на неопределенное число доброхотных работников погружали матушку и нас в целое море хлопот и трудов. Помочане вообще работают лениво, потому что работают не из платы, а из одного угощения, и беда, если они к вечеру
   _____________
   * Пестрядинная - из грубой пеньковой ткани, пестрая или полосатая.
   ** Помочь - сбор окольных крестьян на уборку хлеба, покос и т.д.
   33
  
   разойдутся недовольны, то есть не пьяны и не сыты донельзя: в будущее воскресенье, как бы вы ни заманивали их, полосы ваши останутся не выжаты, и вам самим придется убирать все поле. Труды мои в родительском доме прибавлялись по мере того, как прибавлялся счет моих лет. Я не был ленив и не захотел бы сидеть сложа руки, когда другие работают; но физическая деятельность не только не могла поглотить той безумной мечтательности, той пламенной жажды чего-то неопределенного, но лучшего, а еще более раздражала ее. Душа моя и ум, жадный живых познаний, рвались и кипели, заключенные в тесную раму самой бесцветной жизни.
   - Батюшка! нет ли у вас какой-нибудь книги?
   - Мало ли книг лежит на полке!
   - Я уж давно читал это. Нет ли других, светских?
   - А каких прикажешь? не романы ли мне читать? В моем звании не приходится. С тех пор как князь уехал на житье в Питер, я не знаю, что и на белом свете делается. Да оно и лучше - покойнее спишь... Да и тебе, брат, лучше голову не набивать пустяками: как ты с глупостями-то примешь высокий сан священника?
   Мне быть священником! Это до сих пор не приходило мне в голову... Мне быть священником! Я содрогнулся, так мало чувствовал я призвания к такому великому делу. Мысль о будущем молнией блеснула в уме... Я решился остаться светским, что бы со мной ни случилось, хотя бы пришлось умереть с голоду, - решился не принимать обязанности, которую добросовестно исполнить не достало бы у меня ни сил, ни терпения... Я чувствовал, что решимости моей придется выдержать страшную борьбу с батюшкиной настойчивостью; но был готов на все, и даже было еще что-то заманчивое для меня в этой борьбе.
   Семейство наше было знакомо с управителем князя; это был радушный, веселый толстяк лет сорока пяти, вольноотпущенный того же князя. По странному стечению обстоятельств его жизни он был женат на белокурой Минхен, которую звал просто Машей и старался как можно более обрусить. Он жил барином, в особом флигеле, а надзору жены его был поручен дом.
   Однажды, несмотря на мою робость, я попросил у Мины Густавовны позволения читать книги из большой библиотеки
   34
  
   князя. Мина согласилась с любезностью, только с условием - читать их в библиотеке, а не уносить домой.
   С этих пор я сделался ленив; убегал с поля и читал с упоением. Все лучшие старые и новые произведения нашей литературы были у меня под руками... Но, увы! две трети шкафов были наполнены книгами на иностранных языках.
   Однажды, когда я сидел, погрузясь весь в чтение, дверь библиотеки растворилась и Мина показалась в дверях.
   - Ах, - сказала она краснея, - я не знала, что вы тут.
   - А если б знали, то не пришли бы?.. Прекрасно, Мина Густавовна! чем я заслужил такое отвращение?
   - Ах, нет, что вы! ах, какой же вы! как вам не стыдно! но я мешаю вам. Я уйду; я пришла за книжкой, за немецкой книжкой.
   Я, удивляясь сам своей смелости и ловкости, уверил ее, что если бы она была так добра, посвятила несколько минут на беседу со мной, то, верно, это было бы для меня занимательнее всяких книг!..
   - Ах, как жаль, что вы не умеете по-немецки! ах, какие прекрасные немецкие книги! Ах, Шиллер! Вы не читали? Ах, как жаль, что вы не знаете по-немецки!
   - Поучите меня - сказал я.
   - Пожалуй, только как, когда? Ведь здесь такие злые языки, а муж мой человек вспыльчивый; но он, правда, часто не бывает дома, все на работах, а после обеда долго отдыхает.
   Мало-помалу мы договорились до откровенности; я узнал, что бедная Мина была несчастна, что выдали ее почти насильно, что она дочь башмачника. История ее и чувствительность тронули меня. Я шутя сказал, что сам немец, по натуре; она засмеялась и поглядела на меня так мило... Наконец, в библиотеке маленького князя отыскалась немецкая азбука и старые лексиконы.
   К концу вакации я порядочно уже познакомился с немецким языком и страстно влюбился в Мину, которая тоже была неравнодушна ко мне.
   В этом месте рассказа меня как-то неприятно кольнуло в сердце, отчего брови у меня нахмурились и губы сжались.
   - Я вас утомил? - сказал он.
   - Нет, напротив, я слушаю с величайшим вниманием. Возвратясь в семинарию, я принялся за учение с непобе-
   35
  
   димым отвращением. Просидел два года в философии и был выключен, к большой моей радости и большому горю батюшки.
   По возвращении моем в село управителя с женою уже не было при усадьбе князя, вследствие какого-то доноса на него. Он уехал и открыл лавочку в губернском городе. Но я все-таки нашел средство читать в библиотеке.
   - Ну, Павел, - сказал мне однажды батюшка месяца через два по выходе моем из семинарии, - что ты о себе думаешь?
   - Я еще ничего не думаю...
   - Так я о тебе подумал. У Воскресенья невесту тебе приглядел, дьяконову дочку; старик дьякон и место тебе сдает; это не малое счастье-то, брат, и богослову так впору. Ну, оно, конечно, девица лет двадцати пяти, не красавица, косенька немного, да с красотой разве жить? Полно тебе шататься; ты не живешь, а только небо коптишь.
   - Батюшка! я не пойду в духовное звание.
   - Куда же это ты намерен идти? в писцы, любезный, что ли? Так по судам и палатам и без тебя много, и богословам с трудом места достаются. Поди, поди писцом без жалованья? кто-то тебя одевать будет да содержать! А я и на глаза не пущу.
   Шутка была плохая... У меня темнело в глазах и кружилась голова.
   - Батюшка! дайте мне подумать по крайней мере. Я вам дам ответ через несколько времени.
   - Да я и не спешу; теперь пора рабочая, эти дела лучше к осени делать. Да смотри, Павел, ты меня знаешь, заупрямишься - отступлюсь; живи как хочешь, и с глаз моих долой!
   Я не знаю, до чего дошел бы я, если б случай не выручил меня.
   В селе нашем бывает каждое воскресенье базар. На одном из таких базаров шатался я, глядя на толпу нарядных поселян, слушая, без всякого удовольствия, визгливый хор молодых баб и девок или споры полупьяных мужиков. Неподалеку остановилась крашеная тележка, запряженная добрым конем; из тележки вылез дюжий рябой мужчина в синем, тонкого сукна кафтане,
   - Глянь-ка! это межовский приказчик, - говорили около меня.
   36
  
  
   Через несколько минут межовский приказчик очутился возле меня и осыпал вопросами о том, при месте ли я? что думаю делать до получения места? не пойду ли учить детей к его барыне, которая приказала ему приискать смирного семинариста для двух ее сыновей?
   Я, не раздумывая долго, принял его предложение за ничтожную сумму и на другой день отправился в усадьбу Межи, унося на своей голове родительский гнев.
   Целых два года жил я спокойно, если не счастливо. Межовская помещица, несмотря на свой вспыльчивый нрав, была добра и снисходительна. Это была худая, высокая, черноглазая женщина, "не модная", как она сама выражалась, утонувшая в хозяйственных хлопотах.
   На руки мои поступили двое резвых, балованных мальчиков, воспитанных немного лучше сына Марьи Ивановны. Через два года их отдали в гимназию, но межовская помещица позволила мне остаться у нее до приискания места.
   Однажды тишина длинного, зимнего вечера нарушена была приездом нежданного гостя: к помещице приехал двоюродный брат ее, который не видался с нею года три, хотя и жил не далее, как верст за семьдесят. Он приехал по случаю открывшейся продажи одного выгодного для него именьица.
   - А шалуны твои где? - спросил он сестру.
   - В гимназии, братец, во втором классе.
   - Как в гимназии! я думал, что они никогда и в уездное училище не поступят.
   - Это вот я Павлу Ивановичу обязана, - сказала она.
   - Да уж, разумеется, не самой себе, - отвечал брат, засмеявшись, довольный своею остротой.
   - Где же мне, братец? - сказала, слегка обидясь, Катерина Петровна.
   Катерина Петровна почему-то очень уважала своего двоюродного брата. Брат этот был крепкий, невысокого роста старик, с румяными щеками и седыми бровями. Честность и прямота были написаны на этом несколько грубом лице.
   - Что же вы теперь? без места? - спросил он меня. Я отвечал утвердительно.
   - А хотите, я найду вам место?.. и славное место. Я поблагодарил.
   37
  
   - Да вы не думайте, - сказал он, - что я это говорю вам так... Нет, уж если я сказал, что найду, так найду...
   На третий день он уехал, сделав выгодную покупку.
   Прошло около двух недель. Однажды, помню, перед обедом читал я двадцатый раз немецкую книжку, которую подарила Минхен.
   - Братец-то ведь не обманул! - вдруг вскрикнула вошедшая Катерина Петровна, - за вами приехали...
   Чувство грусти и лени мгновенно овладело мной: я так избаловался и обжился у доброй помещицы в эти последние два месяца! Но вскоре живое любопытство сменило это чувство. Что ждало меня, какие впечатления? Что были за люди, которые нанимали меня и, нанимая, делали благодеяние? Были ли то новые и лучшие характеры или только повторение старых с очень незанимательными вариациями?
   Все эти вопросы молнией пробежали в моей голове.
   - Дай Бог вам счастья! - сказала Катерина Петровна, - вы поступаете в дом богатый, тонный, к Травянским. Только сама она престранная, прекапризная, как я слышала, -чудиха такая, что и не приведи Бог... модная, в Петербурге жила; гордая такая, ни с кем не знакомится, а мужа-то, говорят, не любит и не кланяется, говорят, ни с кем... а муж на нее и рукой махнул. Он, говорят, молодец, красавец; а она такая бледная, тщедушная - муха крылом ушибет. Это я от Лизаветы Семеновны слышала; она в той стороне бывала.
   За мной был прислан дворецкий Травянских, ловкий, вежливый малый. От него я узнал в продолжение моего пути, что господа его имеют около семисот душ крестьян, что у них двое детей - мальчик и девочка; что в доме учитель-француз и мадам-англичанка. Но на все тонкие старания мои узнать о характере господ, он отвечал неопределенными: барин у нас добрый и барыня добрая...
   На другой день лихая тройка примчала меня к Отрадину, усадьбе Травянских. Вид этой усадьбы, сад, хотя и занесенный снегом, длинный ряд оранжерей, большой красивый дом - все это живо напомнило мне дни моего детства, и светлый образ князя пронесся передо мною...
   Меня подвезли к флигелю управителя, где я переоделся и скоро отправился в дом. Передняя была светла и простор-
   38
  
   на, прислуга занимала комнату в стороне. Я вошел в большую залу, где маленькая девочка с книжкой в руках ходила взад и вперед, громко твердя свой урок. Увидев меня, она смешалась и хотела уйти; в дверях ей встретилась молодая девушка, некрасивая собой, но с ярким румянцем, - гувернантка, как я узнал после. Она подошла ко мне, я поклонился и сказал, кто я. Она предложила мне очень ласково садиться. Через минуту показался завитой, тщедушный, в сером коротком сюртучке господин, с клочком волос под нижнею губой, который я не умел тогда назвать настоящим именем. Это был гувернер monsieur Дюве. Он держал за руку полного, розового мальчика лет девяти, который вскоре пустился бегать по зале. Мосье Дюве протянул мне руку, сказав несколько слов на русском ломаном языке.
   - Вот и папа!.. - вскричала девочка, подбегая к окну.
   По тропинке к крыльцу шел высокий, полный, молодцеватый румяный господин; через минуту он вошел в залу. Во всех движениях его проглядывали спесивость и самодовольство.
   - А, вот и вы, мой милый, - сказал он мне, - очень рад! Жене моей рекомендовал вас Егор Петрович (имя брата Катерины Петровны). Я думаю, вы удивились, что мы вас так далеко отыскали? Жена моя очень уважает Егора Петровича; воспитание детей - ее дело; я так занят, что мне и подумать об этом нет времени; мое дело думать о средствах.
   Тут он быстро повернулся к гувернантке и очень любезно заговорил с ней по-французски. Она улыбалась и краснела еще более.
   Вскоре он ушел. Я около часу просидел в зале с гувернером и гувернанткой; беседа наша не была занимательна: и француз, и англичанка едва могли сказать несколько русских фраз, делая для этого большие усилия, стараясь пояснить свои мысли жестами и гримасами. После двух или трех таких попыток они умолкли. Я заговорил было с будущим учеником моим, но тот так был занят своим мячиком, что едва отвечал мне. Девочка между тем исчезла из комнаты. Через несколько времени она появилась в дверях с правой стороны.
   - Идите к маменьке, - сказала она, обращаясь ко мне с какою-то торопливостью, - к маменьке идите!.. Идите все
   39
  
   прямо, все прямо идите! - прибавила она, пропуская меня и затворив за мной дверь.
   Передо мной открылся ряд комнат, которые своею роскошною меблировкой резко противоречили простоте залы. Множество зелени и даже цветов, несмотря на зимнее время, расставлено было по углам и по окнам. Шаги были почти не слышны на мягких коврах, на меня веяло давно забытым очарованием... Мне стало хорошо и привольно. Грудь моя расширялась, я будто вырастал. Меня не мучила мысль, что это чужое, не мое... мне просто было весело в покойной, светлой комнате, уставленной зеленью и красивою мебелью.
   Я вошел в маленький кабинет в конце анфилады... На диване, перед столиком, сидела молодая женщина. Она сидела, закинув голову назад, на спинку дивана, закрыв глаза. Я поражен был не красотой ее, не оригинальностью позы, а ее чрезвычайною мраморною бледностью. Она казалась мертвою. Какой-то страх напал на меня, я боялся сделать движение. Она открыла, наконец, большие темные глаза, и взгляд этих глаз был так же холоден, как и все черты лица ее. Казалось, кровь навсегда оставила эти черты, одни только губы сохранили цвет жизни. Эти розовые губы на бледном лице производили такое же впечатление, какое произвела бы свежая роза среди снежного поля.
   Она подняла голову и осмотрела меня, как осматривают вещь.
   - Вы тот молодой человек, о котором говорил мне Егор Петрович.
   Этот осмотр возмутил мое самолюбие, я отвечал сухо и холодно. Взор ее еще раз скользнул по мне.
   - Хорошо, - сказала она, - об условиях мы поговорим после. Дети плохо знают по-русски; вы займетесь с ними этим предметом. Наш священник уже стар.
   Она позвонила. Вошел слуга.
   - Покажи... Как вас зовут? - спросила она меня. - Покажи Павлу Ивановичу его комнату.
   Я вышел. Тайная горечь и досада волновали меня. Я был возмущен до глубины души этим холодным, презрительным обращением. Мне казалось, я оскорблен был первый раз в жизни.
   Мне указали мою комнату, мои обязанности, классную и
   40
  
   темный стол в углу, на котором лежало несколько тетрадей, катехизис, русская грамматика Востокова, краткая священная история.
   Жизнь моя потекла довольно правильно. Свободное от уроков время не проходило у меня даром: я старался находиться при уроках французского языка и внимательно следил за объяснениями и выговором мосье Дюве. После тетради детей, учебники и, наконец, участие самого мосье Дюве помогли мне вскоре понимать этот язык.
   Ольга Александровна часто присутствовала при моих и других детских уроках. Молчаливая и холодная повсюду, она, однако, следила настойчиво за домашним порядком и походила на какое-то таинственное существо, по манию которого все двигалось и действовало в доме. Приказания ее были тихи, но тверды. К детям она была внимательна и ласкова, но в самой ласке этой проглядывало скорее чувство долга, нежели горячая, материнская нежность. Дочь она любила, однако, больше сына. С мужем обходилась с тою сухою, безукоризненною ласковостью, какая была, мне кажется, свойственна ей одной. Влияние ее на него было неограниченно, хотя она и старалась скрывать это от других. Спокойствие и бесстрастие этой женщины раздражали и мучили меня. В первое время я то окружал ее ореолом моих мечтаний, приписывая равнодушие ее каким-нибудь страшным переворотам в ее жизни; то досадовал и ненавидел ее, как натуру холодную, бесчувственную, и по временам походил на бессмысленного ребенка, которому хочется бросить камень в чистые струи потока из-за того только, чтоб посмотреть, как возмутится он.
   Однажды, после обеда, меня позвали к Ольге Александровне. Она сидела с ногами на диване.
   - Вам не трудно будет почитать мне вслух?
   - Очень рад, напротив...
   - Да вы, я думаю, дурно читаете, - прибавила она.
   Это было в марте; мы обедали довольно рано, и читать еще можно было несколько времени без огня. Лучи солнца ударяли в голубые занавески. Я стал читать. На первых страницах она остановила меня.
   - Пожалуйста, не так торжественно. Напыщенная декла-
   41
  
   мация ничего не прибавит к делу. Голос задрожит сам по себе, когда душа будет сильно поражена.
   - Однако, - сказал я, - если б любимый вами человек стал уверять вас в любви холодным, равнодушным тоном, вам это не было бы приятно.
   - Да он не мог бы этого сделать, если б говорил от души, - сказала она нетерпеливо. - Голос невольно был бы выражением чувства; но он ослабил бы чувство, если б вздумал усилить его торжественностью... Читайте! - прибавила она с обычною своею небрежностью.
   Всякое неправильное ударение, неверность тона вызывали у нее резкие, но убедительные замечания.
   - Вы строгий учитель, - сказал я, оканчивая чтение. Она не обратила внимания на эти слова. "Улыбнется ли когда-нибудь эта женщина?" - подумал я, выходя из комнаты.
   - Ах, да! - сказала она, когда я был уже в дверях, - я забыла поблагодарить вас. Вы, пожалуйста, не сердитесь на меня... Я бываю иногда несносна... Голос ваш нравится мне, и я бы очень была вам благодарна, если б вы иногда приходили ко мне читать.
   С этих пор я читал ей почти каждое после-обеда. После чтения нередко завязывался между нами разговор, или скорее спор, предметом которого, разумеется, были характеры или воззрение, выраженное тем или другим автором.
   Ольга Александровна обнаруживала ум светлый, своебытный, живой, только раство-ренный какою-то мрачною насмешливостью. Лучшее средство заставить ее говорить было высказать какой-нибудь ложный, неправильный взгляд на вещи. Она вспыхивала, одушевлялась, и поток блестящих, убедительных речей лился из ее уст. Я противоречил ей и дразнил ее искусно. Под конец она сердилась, говорила, что я ей надоел, что она устала говорить, что в другой раз оставит меня думать, что мне угодно, без возражений.
   Я был счастлив уже и тем, что холодная, равнодушная со всеми, со мною она была раздражительна и часто резка, иногда даже улыбалась мне непринужденно, иногда капризничала и выходила из терпения. Она, казалось, находила особенное удовольствие исправлять мои манеры, выражения, образовывать и развивать мой вкус.
   42
  
   Между тем это внимание, эти разговоры не могли не возбудить любопытства домашних аргусов. Я стал догадываться, что мне завидовали, меня ненавидели. Мосье Дюве уже недружелюбно, как-то нехотя, протягивал мне руку, и случалось не раз, что при выходе моем от Ольги Александровны передо мной мелькала исчезавшая в дверях пола сюртука его; это дало мне повод подумать, что он подслушивал нас. Гувернантка почти отворачивалась от моего утреннего поклона, и нередко доносились до меня нелепые толки прислуги. Наконец сам Травянский как-то беспокойно и косо стал поглядывать на меня за обедом. Все это тревожило и пугало меня, не за себя собственно, а за то впечатление, которое могли эти дрязги произвести на Ольгу Александровну. Мне тяжело было думать, какою горечью и презрением возмутится эта гордая душа, когда узнает, что эти люди безнаказанно бросают в нее грязью...
   Однажды вечером доложили о приезде Егора Петровича, и я в первый раз заметил, что взор Ольги Александровны блеснул особенною живостью. Она с улыбкой подала руку старику, который с благоговением поцеловал ее. Она сама разливала чай в этот вечер, сама подала стакан Егору Петровичу.
   Непостижимое чувство грусти и зависти наполнило меня. Никогда еще сознание моего ничтожества не возрастало до такой степени. Что я в ее глазах? Что такое самое ее внимание ко мне? Моя неловкость и незнание света оскорбляют ее эстетический вкус; она образовывает меня с тем же чувством, с каким меблирует для себя комнату. Такой эгоизм возмущал меня. Я вышел в другую комнату, сел у стола, закрыв лицо руками, и - стыдно сказать - заплакал... Вся жизнь моя проходила передо мной пестрою панорамой. Немногие образы улыбались мне.
   - Дитя! о чем вы плачете? - сказал возле меня слишком знакомый мне голос.
   &n

Другие авторы
  • Басаргин Николай Васильевич
  • Галанский Сергей
  • Максимович Михаил Александрович
  • Туган-Барановская Лидия Карловна
  • Василевский Илья Маркович
  • Джонсон Сэмюэл
  • Зиновьева-Аннибал Лидия Дмитриевна
  • Платонов Сергей Федорович
  • Теннисон Альфред
  • Вентцель Николай Николаевич
  • Другие произведения
  • Скиталец - Стихотворения
  • Толстой Лев Николаевич - Carthago Delenda Est
  • Кудряшов Петр Михайлович - Кудряшов П. М. Биографическая справка
  • Венгеров Семен Афанасьевич - Грот Я. К.
  • Тэффи - Тэффи: бографическая справка
  • Пнин Иван Петрович - Стихотворения
  • Белинский Виссарион Григорьевич - История князя Италийского, графа Суворова Рымникского, генералиссимуса российских войск. Сочинение Н. А. Полевого
  • Бухарова Зоя Дмитриевна - Ноктюрн
  • Мякотин Венедикт Александрович - Продовольственная кампания и вести из неурожайных местностей.- По поводу известий о безработице
  • Яковенко Валентин Иванович - Богдан Хмельницкий Его жизнь и общественная деятельность
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 87 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа