Главная » Книги

Уоллес Льюис - Бен-Гур, Страница 8

Уоллес Льюис - Бен-Гур


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

p;   Как-то галера пристала к одному из портов Кипра и приняла на палубу еврея самой почтенной наружности, спокойного, сосредоточенного, похожего на патриарха. Бен-Гур осмелился задать ему несколько вопросов - ответы вызвали его доверие, и у них завязалась продолжительная беседа.
   Когда галера, направляясь от Кипра, входила в бухту Оронта, с ней повстречались два судна, видневшиеся еще на море, - они вместе с ней вошли в реку. Незнакомые суда выкинули маленькие флаги ярко-желтого цвета. Эти сигналы вызвали на галере множество догадок. Наконец, один из пассажиров за разрешением их счел нужным обратиться к почтенному еврею.
   - Да, я знаю, что значат эти флаги, - отвечал он. - Они указывают на то, что суда принадлежат одному известному мне собственнику.
   - А много у него судов?
   - Много.
   - И вы знаете его?!
   - У меня были с ним дела.
   Пассажиры взорами выражали желание слушать дальше. Бен-Гур с интересом прислушался.
   - Он живет в Антиохии. Его громадное богатство дало ему известность, и, как всегда бывает в таких случаях, о нем много говорят, не всегда только хорошее. Когда-то в Иерусалиме был князь очень древнего рода, по имени Гур.
   Иуда старался казаться спокойным, но сердце его сильно забилось.
   - Князь этот был в то же время гениальным купцом. Он вел сношения и с Востоком, и с Западом. Во всех больших городах у него были торговые фактории. Одной из них, а именно в Антиохии, заведовал Симонид, грек по имени, но в действительности еврей, о котором говорили, что он принадлежит к слугам дома Гура. Глава дома погиб в море. Дела же его не прекратились и шли едва ли менее успешно. Некоторое время спустя после его смерти семью Гуров постигло новое несчастие. Единственный сын князя, еще юноша, на одной из иерусалимских улиц совершил покушение на жизнь прокуратора Грата. Оно едва ему не удалось, но с тех пор о нем ничего не слышно. Правда, месть римлянина распространилась на целое семейство: в живых не осталось ни одного человека, принадлежавшего к этому дому. Дворец был опечатан и по сейчас представляет развалину, служащую убежищем только для голубей. Было конфисковано все имущество, все носившее на себе малейший след принадлежности к дому Гура. Прокуратор залечил свою рану золотом.
   Пассажиры рассмеялись.
   - Вы намекаете на то, что все имущество он удержал у себя? - спросил один из них.
   - Говорят, что так, - ответил рассказчик. - Слушайте дальше. Симонид, бывший представитель князя Гура в Антиохии, вскоре открыл торговлю силами своей фактории и в невероятно короткий промежуток времени сделался первым купцом в городе. Так же, как и его бывший хозяин, он посылал караваны в Индию, а на море у него и сейчас столько галер, что они могли бы составить царский флот. Говорят, ему удается все: верблюды его издыхают только от старости, суда не терпят крушений, каждое судно, спущенное им на реку, доставляет ему золото.
   - Как давно он ведет дело?
   - Еще нет и десяти лет.
   - Должно быть, у него был исходный капитал?
   - Да, говорят, что прокуратор из собственности князя воспользовался только тем, что было у него под рукой: его лошадьми, скотом, домами, землей, судами, имуществом. Денег же не могли отыскать, хотя и их, нужно полагать, было немало. Что сталось с ними - глубокая тайна.
   - Только не для меня, - с иронией заметил один из пассажиров.
   - Понимаю вас. И другие думали так же. Общее мнение таково, что Симонид разжился с них. Прокуратор того же мнения - если не теперь, то по крайней мере прежде он был того же мнения, ибо два раза в продолжение пяти лет арестовывал купца и подвергал его пыткам.
   Иуда крепче и крепче сжимал веревку, за которую держался.
   - Говорят, - продолжал рассказчик, - что в теле этого человека не осталось ни одной целой кости. Когда я видел его в последний раз, он сидел в кресле, подпертый со всех сторон подушками, калека, лишенный человеческого образа.
   - Так его измучили! - в один голос воскликнули несколько слушателей.
   - Болезнь не могла так обезобразить человека. Но признания у него вырвать не удалось. Все, что он имеет, приобретено им законным путем и употребляется на законные цели - вот все, чего они добились от него. В настоящее время его больше не преследуют. Он имеет торговое свидетельство за подписью самого Tибepия.
   - Я полагаю, кругленькую сумму он заплатил за него.
   - Суда эти принадлежат ему, - продолжал пожилой господин, не обратив внимания на замечание. - У его матросов есть обыкновение при встрече приветствовать друг друга, выкидывая желтые флаги, как будто этим они хотят сказать, что совершили счастливое плавание.
   Этим закончился рассказ. Когда галера вошла в реку, Иуда обратился к говорившему:
   - Как звали хозяина этого купца?
   - Бен-Гур, князь Иерусалимский.
   - А что сталось с семьей князя?
   - Юноша сослан на галеры. Можно сказать, он умер, так как обыкновенно люди, подвергшиеся такому наказанию, больше года не живут. О вдове и дочери ничего не слышно: кто знает о них - молчит. Наверное, они погибли в одной из иудейских тюрем.
   Иуда прошел к лоцманскому отделению. Он был настолько поглощен мыслями, что почти не замечал берегов, покрытых роскошными фруктовыми садами и виноградниками, в тени которых прятались виллы, по великолепию не уступавшие виллам Неаполя. Не замечал он и судов, бесконечными рядами мелькавших перед ним, не слышал ни пения, ни криков, несшихся с них. Небо было залито солнечным блеском, земля и вода задернулись под его лучами туманной дымкой, кругом все было радостно. Он один ни в чем не находил веселья.
   Только раз он вышел из этого состояния, пробужденный мимолетным интересом, когда кто-то из пассажиров указал на рощу Дафны, мелькнувшую при повороте реки.
  
  
  

2. В Антиохии

  
   Когда показался город, все пассажиры высыпали на палубу, жадно рассматривая малейшую подробность открывшейся картины. Картину пояснял публике все тот же знакомый читателю почтенный господин:
   - Здесь река поворачивает на запад, - говорил он, как бы отвечая всем сразу. - Я помню еще то время, когда она омывала основание городской стены, а мы, как римские подданные, жили мирно, и торговля, как всегда в подобных случаях, процветала. Нынче же вся поверхность реки покрылась пристанями и доками. Это, - говорящий указал на юг, - гора Казия, или Оронтские горы, как привык их называть народ, а напротив через реку на севере брат ее Амнус, между ними же лежит Антиохийская равнина. Дальше Черная гора, откуда царские каналы наполняются чистейшей водой для утоления жажды и орошения улиц. На них еще сохранились изобилующие птицами и зверями непроходимые леса.
   - А где озеро? - спросил кто-то.
   - Там, на севере. Если вы желаете посмотреть на него, вам нужно будет отправиться верхом, еще лучше, впрочем, в ладье, так как оно соединяется каналом с рекой.
   - Роща Дафны! - сказал он третьему вопрошавшему. - Никто не в состоянии описать ее, но только берегитесь: Аполлон предпочитает ее даже Олимпу. Народ идет туда, чтобы хоть разок взглянуть на нее, и остается в ней навсегда. О ней сложилась поговорка: "Быть червем и питаться шелковицей Дафны лучше, чем быть гостем царя".
   - Так вы советуете мне избегать ее?
   - Я? Нет. Сделайте одолжение, идите. Туда все идут: и циник философ, и мужественный юноша, и духовенство - решительно все. Я уверен, что и вы пойдете, и вперед даю вам совет. Не нанимайте квартиры в городе - напрасная трата времени, а прямо ступайте в селение, помещающееся на окраине рощи. Дорога туда идет через сад, все время под брызгами фонтанов. В городе под портиками, на улицах и в тысяче его укромных уголков вы встретите такие нравы и обычаи, такую утонченность и любезность, каких не встретить вам нигде во всем мире. А городская стена! Вот оно, это образцовое произведение, мастера крепостной архитектуры.
   Все глаза последовали за его указательным пальцем.
   - Она была воздвигнута по приказанию первого из Селевкидов. За триста лет стена срослась со скалой, на которой стоит.
   Крепость оправдывала эту похвалу. Высокая, крепкая, со множеством смелых углов, она извивалась в южном направлении, пока не терялась из виду.
   - На ней четыреста башен, и каждая из них служит резервуаром для воды. Смотрите туда! Из-за стены виднеются два холма, могущие поспорить с гребнями Сульпиyca. Постройка, воздвигнутая на дальнем холме, - цитадель, круглый год занятая римским легионом, составляющим гарнизон. А напротив нее храм Юпитера, ниже него дворец, резиденция легата со множеством должностных лиц, в то же время служащий крепостью, против которой бессильны как народные толпы, так и южный ветер.
   В это время матросы начали убирать паруса, и рассказчик с чувством воскликнул:
   - Все ненавидящие море, глядите и готовьтесь посылать проклятия, а все, связавшие себя обетами, готовьтесь молиться! Тот мост, по которому пролегает дорога в Селевкию, отмечает границу плавания. На этом месте судно бросает свой груз и верблюд подхватывает его на свою спину для дальнейшей перевозки. Выше моста начинается остров, на котором Калиник построил себе новый город, связав его пятью большими виадуками, столь крепкими, что ни время, ни вода, ни землетрясения не могут разрушить их. О самом городе я могу сказать только одно: те, кто видел его, будут счастливы этим всю остальную жизнь.
   Когда он кончил говорить, судно сделало поворот и медленно подошло к пристани. Наконец сложены весла: плавание окончено. Тогда Бен-Гур отыскал почтенного человека.
   - Позволь, прежде чем попрощаться, на минуту побеспокоить тебя.
   Мужчина в знак согласия наклонил голову.
   - Твой рассказ о купце возбудил во мне желание повидать его. Ты называл его Симонидом? Где я могу найти его?
   Прежде чем ответить, новый знакомый проницательно взглянул на молодого человека.
   - Я могу избавить тебя от неприятности получить отказ: он не ростовщик.
   - Да и я не из тех, что берут взаймы, - с улыбкой сказал Бен-Гур.
   Тогда мужчина поднял голову, немного подумал и сказал:
   - Можно предположить, что у богатейшего в Антиохии купца и дом соответствует его богатству, однако это не так: он живет в строении, более похожем на стенную подпорку, нежели на жилище человека. Ты его разыщешь, если пойдешь по реке до того моста, где находится его пристань: она у самых дверей его жилища. Пристань эта постоянно загромождена сгруженной или готовой к погрузке кладью. Флот, стоящий там на якорях, принадлежит тому же купцу. Словом, ты без труда разыщешь его.
   - Благодарю тебя.
   - Мир наших отцов да будет с тобой.
   - И с тобой также.
   С этими словами они расстались.
   На пристани два уличных носильщика, взявшие багаж Бен-Гура, получили от него указание куда идти. По выбранному им направлению можно было заключить, что в город его привели военные цели.
   Две большие улицы, пересекаясь, делили город на кварталы. В конце одной из них, тянувшейся с севера на юг, возвышалась обращавшая на себя внимание огромная постройка, называвшаяся Нимфеумом. Иуда, несмотря на то что прибыл прямо из Рима, был поражен великолепием представившейся перспективы. Направо и налево высились дворцы, а между ними тянулись в два ряда бесконечные мраморные колоннады, отделявшие пешеходную дорогу от дороги, по которой ехали колесницы и шли животные. Воздух здесь освежался непрестанно бьющими фонтанами.
   Но Бен-Гур не был расположен долго наслаждаться зрелищем. История Симонида не выходила у него из головы. Достигнув Омфалуса, монумента с четырьмя сводами, просторными, как улицы, с превосходными украшениями, который воздвиг себе Епифан, восьмой из династии Селевкидов, он внезапно изменил намерение.
   - Я сегодня не пойду в цитадель, - сказал он носильщикам. - Проведите меня в гостиницу, ближайшую к мосту на Селевкийской дороге.
   Носильщики вернулись и скоро привели его в гостиницу, хотя и невзрачную на вид, но вместительную, лежавшую на расстоянии полета камня от моста, у которого жил старый Симонид.
   Всю ночь Иуда, лежа на крыше, не смыкал глаз. В голове его была одна неотвязная мысль: "Наконец-то я услышу о моей матушке и дорогой маленькой Тирсе, и если они живы, то разыщу их".
  
  
  

3. Симонид и Эсфирь

  
   Ранним утром на другой день Бен-Гур, не обращая внимания на город, отправился искать дом Симонида. Войдя через зубчатые ворота, он очутился перед целым рядом пристаней: идя отсюда вверх по реке, посреди толкущегося делового люда, он дошел до Селевкийского моста. Здесь он остановился и осмотрелся.
   Дом купца был прямо напротив моста. Эта громада из серого нетесаного камня походила, как верно заметил попутчик Иуды, на подпорку для стены, к которой она была прислонена. Две огромные двери вели на набережную. Несколько отверстий почти под самой крышей, с крепкими решетками, служили окнами. Из трещин росла трава, и черный мох местами покрывал когда-то совсем голые камни.
   Двери были раскрыты настежь: в одни принимали товар, в другие выдавали, и около них давка была сильнее. На набережной возвышались груды всякого товара, около которого суетились толпы полуобнаженных рабов. Ниже моста стоял флот из нагруженных и пустых галер. Над каждой мачтой развевался желтый флаг. От флота к пристани, от пристани к флоту и от судна к судну с криками и шумом двигались рабы купца.
   Выше моста, через реку, от самой воды поднималась стена, из-за которой высились причудливые карнизы и башенки императорского дворца, занимавшего весь остров, - того дворца, о котором говорил почтенный господин. Несмотря на то что дворец невольно приковывал к себе внимание, Бен-Гур едва заметил его. Наконец настало время, когда он мог надеяться услышать о своих родных, разумеется, если Симонид действительно бывший раб его отца. Но пожелает ли он сознаться в этом? Ведь это было бы равносильно отказу от своего богатства и от первенства в торговле. Сознаться для него означало бы и отказ от будущего в самый разгар захватывающего дух успеха, добровольное повторное рабство. Даже думать о том, чтобы просить у него подобного признания, казалось чудовищной дерзостью. Это значило просто сказать Симониду: "Ты мой раб: отдай мне все, что у тебя есть, отдай и самого себя".
   Но Бен-Гур черпал силу для свидания в вере в свое право знать судьбу родных и в не покидавшей его надежде. Если то, что он слышал, справедливо, то Симонид принадлежал ему со всей своей собственностью, но богатство, в сущности, не интересовало его. Когда он остановился у входной двери в дом Симонида, он сказал себе: "Пусть он расскажет мне все, что знает о моей матушке и Тирсе, и я дам ему свободу без всяких ограничений".
   Изнутри дом представлял собой огромный склад, где всякого рода товар был заботливо сложен рядами. Несмотря на темноту и удушливый воздух, здесь происходило большое движение. Кое-где Иуда различал рабочих с пилами и молотами, запаковывающих товар. Он медленно пробирался по проходу, удивляясь, что человек, гениальность которого была видна повсюду, когда-то мог быть рабом его отца. Если это так, то к какому разряду рабов он принадлежал? Был ли он сыном слуги? Попал ли в рабство за долги или был сыном должника? Был приговоренным или проданным за воровство? Мысли эти, постепенно возникая в мозгу Иуды, нисколько не колебали того уважения к купцу, которое росло в нем. Особенность нашего удивления состоит в том, что оно всегда подыскивает оправдывающие себя обстоятельства.
   Наконец Иуда обратил на себя внимание, и к нему подошел человек.
   - Что тебе нужно? - спросил он.
   - Мне нужно видеть купца Симонида.
   - Не угодно ли тебе пожаловать сюда?
   Многочисленными проходами, извивавшимися между кладью, они подошли к лестнице. Взойдя на нее, они очутились на крыше склада. Перед ним была постройка, которую лучше всего можно описать, сказав, что это был второй дом, по размерам меньше первого, на крыше которого он стоял. С нижней площадки его нельзя было видеть: он находился на западе от моста, и сверху над ним красовалось открытое небо. Кровля, обнесенная низкой стеной, походила на террасу, к изумлению, украшенную цветами. Среди богатой растительности стоял четырехугольный дом, лишенный всяких украшений, с одной только дверью снаружи. К ней вела чисто выметенная тропинка, пролегая через цветущие кусты персидских роз. Вдыхая их чудесный аромат, Иуда следовал за провожатым.
   Они остановились в конце темного прохода перед наполовину отдернутой занавеской.
   Проводник провозгласил:
   - Незнакомец желает видеть господина!
   Внятным голосом отвечали:
   - Во имя Бога, пусть войдет.
   Комнату, в которую был введен посетитель, римлянин назвал бы атриумом. Стены ее были филенчатые. Каждая филенка имела несколько отделений, как в современных купеческих конторках, и на каждое отделение были прилеплены пожелтевшие от времени и употребления ярлычки. Филенки сверху и снизу окаймлял деревянный бордюр, когда-то совсем белый, теперь же молочного цвета, с чудесной резьбой. Над карнизом из позолоченных шаров поднимался куполообразный потолок, в середине которого вставлены были сотни пластинок фиолетовой слюды, пропускавшей восхитительный полусвет. Пол был покрыт серой циновкой, настолько толстой, что наступавшая на нее нога почти тонула и не было слышно шагов.
   В полусвете комнаты виднелась фигура мужчины, сидевшего в кресле, обитом мягкими подушками, с высокой спинкой и с широкими ручками, и налево от него фигура уже взрослой девушки, опершейся на спинку кресла. При взгляде на них Бен-Гур почувствовал, что сильно покраснел. Нагибая голову, как для того, чтобы скрыть свое смущение, так и в знак почтения, он не видел ни быстрого поднятия руки, ни выражения смущения, показавшегося было на лице сидевшего. Когда он поднял глаза, и старик, и девушка были в том же положении, в каком он их застал, с той только разницей, что рука девушки касалась теперь плеча старика. Оба пристально смотрели на вошедшего.
   - Если ты, Симонид, купец и еврей... - Бен-Гур на минуту остановился, - то мир Бога отца нашего Авраама да будет с тобой... и с твоими родными.
   - Я именно тот Симонид, о котором ты говоришь: по рождению еврей, по роду занятий купец. Возвращаю тебе твой привет и прошу сказать свое имя.
   Бен-Гур, слушая его, не сводил с него глаз. Вместо полных форм здорового мужчины перед ним была бесформенная груда, утопавшая в подушках, облаченная в стеганое шелковое одеяние темного цвета. Груду эту красила голова - замечательно пропорциональная, идеальная голова государственного мужа и завоевателя, широкая в основании и куполообразная спереди, - голова, которую Микеланджело взял бы моделью для Цезаря. Над седыми бровями, оттеняющими черный цвет глаз, блестевших мрачным огнем, тонкими прядями спускались белые волосы. На лице не было ни кровинки: множество дряблых складок бороздило его, в особенности под подбородком. Другими словами, голова и лицо изобличали человека, скорее способного ворочать миром, чем подчиняться ему, человека, который перенес бы еще двадцать таких пыток, какие искалечили его, не только не дав вынуждаемого показания, но не испустив и стона, человека, готового скорее пожертвовать жизнью, но не честью, человека, рожденного во всеоружии и уязвимого только в привязанностях. Бен-Гур простер к нему руки ладонями вперед, как будто желая предложить мир, тогда как сам нуждался в нем.
   - Я Иуда, сын Итамара, покойного главы дома Гура, князя Иерусалимского.
   Правая рука купца лежала обнаженной поверх одежды. Это была длинная, худая рука, изуродованная пыткой, каждая жилка на которой была явственно видна. Она крепко сжалась. Это все, чем он выразил свое волнение, - ни в чем ином нельзя было заметить ни того, что он удивлен полученными сведениями, ни того, что он заинтересован ими. Он спокойно отвечал:
   - Все принадлежащие к иерусалимским князьям всегда желанные гости в моем доме. Добро пожаловать. Эсфирь, поставь сиденье молодому человеку.
   Девушка придвинула Бен-Гуру оттоманку, стоявшую возле нее. Исполнив это, она выпрямилась, и глаза их встретились.
   - Да будет мир Господа нашего с тобой, - скромно сказала она, - сядь и отдохни.
   Она заняла свое место у кресла, не отгадав, какое дело привело его сюда, - настолько не простирается могущество женщин. Ими безошибочно угадываются только более тонкие чувства: жалость, сострадание, симпатия - этим они и отличаются от мужчин. Она бесхитростно думала, что он пришел сюда залечить какую-нибудь жизненную рану.
   Бен-Гур не занял предложенного места и ограничился тем, что почтительно произнес:
   - Прошу доброго господина Симонида не принимать меня за человека, нарушающего спокойствие его дома из праздного любопытства. Вчера, едучи сюда, я слышал, что ты знал моего отца.
   - Я знал князя Гура. Вместе с ним я участвовал в предприятиях, дозволенных законом торговым людям, вместе с ним я производил торговлю со странами, лежащими за морями и пустынями. Но что же ты не садишься? Прошу тебя... Эсфирь, подай вина молодому человеку. Еще Неемия говорил об одном из сынов Гура, который некогда управлял половиной Иерусалима. Да, это очень старинный дом. Во время Моисея и Иисуса Навина некоторые из членов этого дома были удостоены благословения Господа и разделяли эту честь вместе с князьями человеческого рода. Не могу допустить, чтобы потомок их, живущий в наше время, отказался выпить у меня чашу густого вина из сока винограда, растущего на южном склоне Хеврона.
   К концу речи Эсфирь с серебряной чашей уже была перед Бен-Гуром. С опущенными глазами она предложила ему вино. Он слегка притронулся к ее руке, отводя от себя чашу. Глаза их снова встретились, и он успел заметить, что она была мала ростом, едва достигая ему до плеча, но вместе с тем обладала миловидным лицом с черными, невыразимо нежными глазами. "Она нежна и красива, - подумал он. - Если бы Тирса была жива, она бы походила на нее. Бедная Тирса!" Вслух он произнес:
   - Нет, не надо. Твой отец... это отец твой? - он остановился.
   - Меня зовут Эсфирь, я дочь Симонида, - сказала она с достоинством.
   - Вот что, прекрасная Эсфирь: твой отец, выслушав меня, не будет думать обо мне хуже, если я не отведаю вина. Я уверен также и в том, что речь моя не лишит меня и твоих благосклонных взоров. Подойди сюда и встань на минуту рядом со мной.
   И оба они, как бы связанные одним делом, обратились к купцу.
   - Симонид, -твердо сказал Бен-Гур, - мой отец, умирая, оставил после себя доверенного, своего слугу, носившего одно с тобой имя, и мне сказали, что слуга этот - ты!
   Все вывихнутые члены купца внезапно дрогнули под одеждой, а худая рука сжалась в кулак.
   - Эсфирь, Эсфирь! -вскричал он, - иди сюда! Ты наше дитя, твоей матери и меня: твое место не там, иди же сюда, говорю тебе!
   Девушка перевела свой взор с отца на гостя, потом, поставив чашу на стол, покорно подошла к креслу. На лице ее были заметны изумление и тревога.
   Симонид поднял левую руку и, положив ее на руку девушки, покоившуюся на его плече, бесстрастно сказал:
   - Я состарился, состарился преждевременно, всю жизнь проведя между людьми. Если то, о чем ты говоришь, ты слышал от человека, расположенного ко мне, которому известно мое прошлое, если он передал тебе мою историю не во враждебном мне духе, то он должен был убедить тебя, что я самый недоверчивый человек в мире. Бог Израиля! Помоги тому, кому на склоне своих дней приходится в столь многом признаваться. У меня немного привязанностей. Одна из них принадлежит этой преданной душе, - он поднес ту руку, на которой лежала его рука, к своим губам, ясно давая понять, к кому относились его последние слова, - которая всецело принадлежит мне и так же необходима для меня, как и сама жизнь. Лишившись ее, я умру.
   Эсфирь нагнулась к отцу и щекой прильнула к его щеке.
   - О другой привязанности я храню только воспоминание. Еще я скажу о ней, что эта привязанность, как благословение Божье, излилась бы на все семейство, если бы только... - голос его понизился и задрожал, - если бы я только знал, где оно находится!
   Лицо Бен-Гура вспыхнуло, и, выступив вперед на шаг, он невольно воскликнул:
   - Моя мать, моя сестра! О, я знаю, ты говоришь о них!
   Эсфирь, как будто речь была обращена к ней, подняла голову, но Симонид, овладев собой, холодно ответил:
   - Выслушай меня до конца. Ввиду моей недоверчивости, о которой я уже говорил тебе, и во имя моих привязанностей, прежде чем ответить на твою просьбу рассказать тебе о моем отношении к князю Гуру, я требую от тебя доказательств твоей личности. Это следовало бы, правда, сделать раньше. У тебя есть письменные доказательства? Или ты можешь представить свидетелей?
   Просьба эта была естественна. Бен-Гур покраснел, сжал руки, что-то пробормотал и в замешательстве отвернулся. Симонид настаивал.
   - Представь мне доказательства! Выложи их предо мной. Вручи их мне.
   Но Бен-Гур безмолвствовал. Он не предусмотрел ничего подобного и теперь, когда ему было предъявлено это требование, впервые осознал тот страшный факт, что три года галер уничтожили все доказательства его личности. С исчезновением его матери и сестры не осталось ни одного человеческого существа, которое бы помнило его. У него было много знакомых, но это были просто знакомые. Будь даже Квинт Aррий здесь, он мог бы только указать место, где встретился с ним, и сказать, что поверил на слово, что юноша - сын Гура. Но, как скоро окажется, храбрый римский моряк уже умер. Иуда и раньше чувствовал свое одиночество, но только теперь он почувствовал его всем существом. Он стоял в оцепенении. Симонид из чувства сострадания и в ожидании ответа хранил молчание.
   - Симонид, - заговорил он наконец, - все, что я могу, это рассказать тебе мою историю, и к этому я готов приступить, если ты выразишь желание выслушать меня.
   - Говори, - сказал Симонид, в настоящую минуту бывший хозяином положения, - говори, я с охотой выслушаю тебя, тем более что я и не думаю отрицать, что ты тот, за кого себя выдаешь.
   После этих слов Бен-Гур кратко передал свою историю. Его рассказ дышал искренним чувством, которое есть источник всякого красноречия. Так как его история известна нам до того момента, когда он вместе с Аррием, возвращавшимся с Эгейского моря победителем, высадился в Мизенуме, то с этого только момента мы и выслушаем ее.
   - Император, - говорил он, - любил моего покровителя и доверял ему, осыпая его всевозможными почестями. Восточные купцы подносили ему богатые подарки, и имущество его вдвое превзошло богатство самых первых богачей Рима. Может ли еврей когда-нибудь забыть свою религию? Может ли он забыть свою родину, когда родина эта - святая земля наших отцов? Добрый человек совершил по своим законам мое усыновление, и я старался отплатить ему: никогда ни одно дитя не было более покорно родному отцу, чем я ему. Он хотел научить меня различным наукам, я отклонил его намерения, ибо я еврей и не могу забыть ни Господа Бога, ни славу пророков, ни город Давида и Соломона, построенный на холмах. Но ты спросишь, почему я согласился принять хоть какое-нибудь благодеяние от римлянина. Прежде всего, я любил его, а затем я думал, что с его помощью смогу приобрести влияние, которое позволит мне снять печать с тайны, окутывающей судьбу моей матери и сестры. Был и еще мотив, но о нем я скажу только то, что он заставил меня учиться искусству владеть оружием и приняться за тщательное изучение военной науки. Я трудился и в палестрах, и в городских цирках, и в лагерях. Мое имя везде было в числе первых, но это не было моим настоящим именем. Венки, подносимые мне, - а у меня их много на стенах виллы близ Мизенума - подносились мне как сыну Аррия, дуумвира. Только это мое родство и было известно римлянам... Настойчиво преследуя мою скрытую от глаз мира цель, я покинул Рим для Антиохии, намереваясь сопровождать консула Максентия в походе, организованном им против парфян. Достигнув исключительной ловкости в искусстве владеть всяким оружием, я стремлюсь приобрести высшее знание, состоящее в искусстве управлять большими массами людей на поле битвы. Консул принял меня членом своей военной свиты. Но вот вчера, когда наше судно входило в Оронт, два других судна вошли в порт вместе с ним и выкинули желтые флаги. Один из пассажиров, мой соотечественник с Кипра, объяснил мне, что суда принадлежат Симониду, первому купцу в Антиохии. Рассказал он и о том, кто этот купец, о его чудесной удаче в торговле, флотах и караванах и их путешествиях, и, не зная того, что я был заинтересован предметом разговора несколько иначе, чем другие слушатели, рассказал он и то, что Симонид - еврей, некогда бывший слугой князя Гура. Не скрыл он и жестокости Грата, не скрыл и ее причин.
   При этом намеке Симонид склонил свою голову, а дочь прижалась своим лицом к его шее, как бы помогая ему скрыть волновавшие его чувства и в то же время пряча от посторонних свою глубокую любовь к страдальцу.
   Но он тотчас же поднял глаза и ясным голосом произнес:
   - Я слушаю.
   - Позволь мне продолжить мой рассказ...
   - Я слушаю тебя. Продолжай.
   - О, добрый Симонид! - сказал Бен-Гур, сделав шаг по направлению к нему: волнение переполнило его душу. - Вижу, что я тебя не убедил, вижу, что твое недоверие не рассеялось.
   Лицо купца оставалось неподвижным, как мрамор: он не произнес ни слова.
   - Не менее ясно вижу я и всю затруднительность моего положения, - продолжал Бен-Гур. - Я могу доказать все мои римские знакомства, для этого мне стоит только обратиться к консулу, гостящему сейчас у правителя города, но доказать, что я сын моего отца, я не могу. Все, кто мог бы быть мне полезным в этом, - увы! или умерли, или находятся неизвестно где.
   Он закрыл лицо руками. В это время Эсфирь поднялась и, подавая ему чашу, раньше отвергнутую им, произнесла:
   - Вино это из той страны, которую мы все так любим. Пей, прошу тебя!
   Голос ее был так нежен, как голос Ревекки, когда та предлагала напиться у колодца близ города Нахора. Заметив в ее глазах слезы, он испил вино со словами:
   - Дочь Симонида, сердце твое преисполнено доброты, ты так богата милосердием, что чужой тебе человек просит тебя поделиться им с твоим отцом. Да благословит тебя наш Господь! Благодарю тебя.
   Сказав это, он снова обратился к купцу:
   - Так как у меня нет доказательств моего происхождения, то я беру назад мою просьбу, Симонид. Я ухожу отсюда, чтобы более не беспокоить тебя. Позволь мне сказать только, что я шел сюда не затем, чтобы требовать от тебя отчета в твоем богатстве. Все, что добыто твоим трудом и гением, принадлежит тебе по праву. Добрый Квинт, отправляясь в плавание, которое стало для него последним, оставил мне свое наследство, благодаря которому я княжески богат. И потому, если ты когда-нибудь вспомнишь обо мне, вспомни и о том вопросе, который, клянусь пророками и Иеговой, был единственной причиной, заставившей меня прийти сюда. Что знаешь ты, что можешь ты сказать мне о моей матери и сестре, красотой и грацией похожей на ту, которая служит украшением твоей жизни и в которой, быть может, вся твоя жизнь?.. О, что ты можешь сказать мне о них?
   Слезы текли по щекам Эсфири, но Симонид, нимало не изменяя своему самообладанию, ответил без малейшего волнения в голосе:
   - Я уже сказал, что знал князя Гура. Я слышал о несчастье, постигшем его семью. Я помню то огорчение, с каким я услышал об этом. Причинивший столько горя вдове моего друга, немало мучений доставил и мне. Я наводил тщательные справки об этом семействе, но не могу ничего сказать тебе о нем. Они исчезли.
   Бен-Гур громко простонал.
   - Вот и еще одна надежда разрушена! - сказал он, превозмогая себя. - Я привык к разочарованиям. Прошу извинить меня за то, что я явился непрошеным в твой дом, и если я побеспокоил тебя, то забудь это ради моей печали. У меня же осталось теперь только одно: жить для мщения. Прощайте.
   У занавеса он обернулся и просто сказал:
   - Благодарю вас обоих!
   - Мир с тобой, - ответил купец.
   Эсфирь не могла вымолвить ни слова от рыданий, душивших ее.
  
  
  

4. История Симонида

  
   С уходом Бен-Гура Симонид, казалось, проснулся: его лицо покрылось румянцем, глаза, светившееся раньше мрачным огнем, заблистали, и он весело сказал:
   - Эсфирь, звони... живей!
   Она подошла к столу и позвонила в колокольчик.
   Одна из стенных филенок распахнулась, обнаружив дверь, и в комнату вошел человек. Он остановился перед купцом, приветствуя его салямом.
   - Маллух, сюда!.. ближе... к креслу, - сказал повелительно хозяин. - У меня есть поручение, которое должно быть исполнено безукоризненно. Слушай: сейчас по лестнице к складу спускается высокий молодой человек красивой наружности, одетый по-еврейски. Следуй за ним, как тень, и каждую ночь доноси мне о том, где он, что делает и с кем общается. Если удастся, не обнаруживая себя, подслушать его разговоры, передавай их мне слово в слово. Доноси обо всем, что может характеризовать его привычки, стремления, образ жизни. Понял? Иди скорее за ним... Стой, погоди, Маллух! Если он оставит город, следуй и ты за ним. Притворись его другом, только не открывай ему, что ты состоишь у меня на службе, - об этом ни слова. Спеши же... скорее!
   Слуга поклонился и вышел.
   Симонид вдруг засмеялся.
   - Какой сегодня день, дочка? - сказал он в самом веселом расположении духа. - Какой сегодня день? Мне хочется запомнить его ради нахлынувшего на нас счастья. Да посмотри же на меня, Эсфирь, развеселись и поговори со мной!
   Веселость его казалась ей притворной, и она печально ответила:
   - Горе мне, отец, если я когда-нибудь забуду этот день!
   Руки его мгновенно опустились, и подбородок склонился на грудь.
   - Верно, совершенно верно, моя дочка! - сказал он, не поднимая глаз. - Сегодня двадцатый день четвертого месяца. Пять лет назад в этот день моя Рахиль, твоя мать, упала и умерла. Меня принесли в том самом виде, в каком ты сейчас меня видишь, всего изломанного, и мы нашли ее мертвой от горести. О, она была для меня то же, что камфарные деревья в ен-гедийских виноградниках! Я собрал смирну вместе с деревом, которое ее давало. Вместе с медом я вкусил и сот. Мы похоронили ее в уединенном месте, в гробнице, высеченной в скале. Поблизости от нее не лежит никто. Но во мраке, в который она погрузила меня своей смертью, мне светил оставленный ею небольшой огонек, и этот огонек стал со временем ясен, как блеск солнечного утра.
   Он положил руку на голову дочери.
   - Всемогущий Боже, благодарю тебя! В Эсфири Рахиль снова оживает для меня.
   Тотчас же он поднял голову и произнес, как бы пораженный неожиданной мыслью:
   - Ведь на дворе еще совсем светло? Так позови Авимелеха, и пусть он отвезет меня в сад, чтобы я мог видеть реку и суда, и я расскажу тебе, моя милая Эсфирь, почему сегодня мои уста впервые раскрылись для смеха. Язык мой готов произносить слова песен, а сердце мое запрыгало, как серна или олень на бальзамических горах.
   На звон колокольчика явился слуга и, выслушав приказание, выкатил кресло на крышу нижнего дома, что купец и называл своим садом. Дорожка к тому месту, где слуга оставил Симонида наедине с Эсфирью, была обсажена розами и куртинами всевозможных цветов, всегда бывших предметом его забот, а теперь совершенно им незамеченных. С этого места через реку виднелась крыша дворца, мост, кажущийся все меньше и меньше по мере его удаления к противоположному берегу, и под ним река, усеянная судами, сновавшими взад и вперед по ее поверхности, переливающейся блестками под утренними лучами солнца.
   Громкие крики работавших, стук и грохот, производимые ими, равно как и шум шагов по мосту, находившемуся почти прямо над головой купца, нисколько его не беспокоили. Он свыкся со всем этим, как и с видом, открывавшимся сейчас перед ним; и все это замечалось им постольку, поскольку напоминало ему о его будущих барышах.
   Эсфирь присела на ручку кресла, нежно держа руку отца в своей руке, и ожидала, когда он заговорит. Могучая воля возвратила ему его обычное самообладание.
   - Я наблюдал за тобой, Эсфирь, и мне показалось, что ты была на стороне молодого человека, когда он говорил.
   Она отвечала, опустив глаза:
   - Правда, я поверила ему.
   - Ты, стало быть, полагаешь, что он пропавший сын Бен-Гура?
   - Если это не он... - она была в нерешительности.
   - А если это не он, Эсфирь?
   - Вот что, отец: с тех пор, как Бог призвал к Себе мою мать, твоей служанкой была я. Это позволяло мне по временам быть свидетельницей твоих деловых сношений. Мне пришлось видеть много всякого рода людей, чистыми и нечистыми средствами стремившихся к одной и той же цели - к получению барышей. После всего виденного мной я могу сказать, что если молодой человек, выдававший себя за князя, на самом деле не князь, то, стало быть, мне сегодня впервые пришлось видеть актера, так искусно игравшего свою роль.
   - Клянусь славой Соломона, дочь моя, речь твоя серьезна. Веришь ли ты, что твой отец был рабом его отца?
   - Мне показалось, что он сам упомянул об этом как о чем-то только слышанном им.
   Некоторое время взор Симонида блуждал по проходящим внизу судам, хотя он их совсем не замечал.
   -Ты доброе дитя, Эсфирь. По уму ты настоящая дочь своего народа. Теперь ты уже в таких летах и настолько умеешь владеть собой, что, я думаю, будешь в состоянии выслушать мой печальный рассказ. Слушай же внимательно.
   ...Я стану сейчас говорить тебе о себе, о твоей матери и о многом таком, чего ты не только не знаешь, но о чем тебе и не грезилось, что не удалось узнать и римлянину, что было скрыто от него ввиду не покидавшей меня надежды, а от тебя ввиду моего желания, чтобы моя дочь стремилась к Богу, как камыш к солнцу.
   ...Я родился в гробнице, в Енномовой долине, на южном склоне Сиона. Родители мои были евреями, невольниками, обязанность которых состояла в уходе за смоковницами, оливковыми деревьями и виноградниками Царского сада, что невдалеке от Силоама. Ребенком мне приходилось помогать им. Меня продали князю Гуру, который после Ирода был богатейшим человеком в Иерусалиме. Он перевел меня на свои Александрийские склады в Египте, где я и вырос. Я ему служил шесть лет, на седьмой, по закону Моисея, мне была дана свобода.
   - Так, значит, ты не раб его отца? - обрадовалась Эсфирь.
   - Нет, дочь моя. Слушай дальше. В те времена законники горячо доказывали, что дети рабов должны оставаться рабами. Но князь Гур был справедливый во всех отношениях человек и истолковывал закон лучше их всех, хотя сам и не принадлежал к законникам. Он говорил, что я был купленным слугой в том смысле, какой придавал этому понятию великий законодатель, и он освободил меня. Доказательством этого могут служить данные им и сохраненные мной документы.
   - А моя мать? - спросила Эсфирь.
   - Погоди, ты все узнаешь, Эсфирь! Из моего дальнейшего рассказа ты поймешь, что я скорее могу забыть о себе, чем о твоей матери... По окончании службы я отправился в Иерусалим на праздник Пасхи. Хозяин принял меня к себе: я привязался к нему и по окончании срока просил его оставить меня у него на службе. Он согласился. Я служил ему еще семь лет, но уже в качестве наемника. Преследуя его выгоды, я подвергался и всем случайностям моря, плавая на его судах, и всем опасностям путешествия по суше, странствуя с его караванами далеко на Восток, к Сузе и Персеполю и еще дальше, к стране шелка, лежащей за ними. Опасны были эти путешествия, дочь моя, но Бог благословил все мои предприятия. Князю я доставлял большие барыши, себе же приобретал ценные познания, без которых не мог бы вести дело, которое после смерти князя мне пришлось нести только на своих плечах.
   Однажды я гостил у него в Иерусалиме. Вошла служанка, неся блюдо с нарезанным хлебом. Она подошла ко мне первому. Вот когда я впервые увидел твою мать, и полюбил ее, и запечатлел ее образ в своем сердце. Вскоре я просил у князя позволения жениться на ней. Предупредив меня, что она принадлежит к разряду пожизненных рабов, он сказал, что, если она пожелает, он освободит ее, чтобы этим вознаградить меня. Она отвечала мне взаимностью, но, чувствуя себя счастливой на своем месте, она отказалась от свободы. Время от времени возвращаясь в их дом, я умолял ее принять милость князя. Она соглашалась быть моей женой, но всегда при условии, чтобы я сам сделался рабом. Ведь наш отец Иаков служил для своей Рахили лишних семь лет

Другие авторы
  • Лукаш Иван Созонтович
  • Эрастов Г.
  • Михайлов А. Б.
  • Бутягина Варвара Александровна
  • Романов Пантелеймон Сергеевич
  • Калашников Иван Тимофеевич
  • Клюев Николай Алексеевич
  • Барятинский Владимир Владимирович
  • Марин Сергей Никифорович
  • Платонов Сергей Федорович
  • Другие произведения
  • Дорошевич Влас Михайлович - Человек, которого интервьюировали
  • Даль Владимир Иванович - Из "Матросских досугов"
  • Страхов Николай Николаевич - Новая выходка против книги Н. Я. Данилевского
  • Княжнин Яков Борисович - Росслав
  • Кони Федор Алексеевич - Стихотворения
  • Андреевский Сергей Аркадьевич - Всеволод Гаршин
  • Полнер Тихон Иванович - О Толстом (Клочки воспоминаний)
  • Карамзин Николай Михайлович - Благой Д. Карамзин
  • Ауслендер Сергей Абрамович - Петербургские театры
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич - Об исследовании температуры глубин океана
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 318 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа