Главная » Книги

Уоллес Льюис - Бен-Гур, Страница 23

Уоллес Льюис - Бен-Гур


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

дившейся шагах в тридцати от дороги. Вышина ее равнялась человеческому росту. Встав у передней ее стороны, мать убедилась, что они легко могут быть замечены и услышаны проходящими, внимание которых они желали привлечь. Здесь они поместились в тени под деревом и напились воды из тыквы. Тирса вскоре заснула, и, чтобы не беспокоить ее, обе женщины сидели молча.
  
  
  

4. Исцеление

  
   Дорога перед тем местом, где остановились прокаженные, все более и более наполнялась народом, идущим из Вифании в Иерусалим. Когда же в начале четвертого часа огромная толпа показалась на вершине Масличной горы и эти тысячи народа стали спускаться по дороге, обе женщины с удивлением заметили, что каждый держал в руке свежесорванную масличную ветвь. Пока женщины сидели, поглощенные этим невиданным зрелищем, другая толпа показалась с восточной стороны дороги. Тогда мать разбудила Тирсу.
   - Что это значит? - спросила последняя.
   - Он идет, - отвечала мать. - Эти идут из города ему навстречу, а те, голоса которых слышатся с восточной стороны, это сопровождающие его друзья. И немудрено, что обе эти толпы встретятся вблизи нас.
   - Боюсь, что нас нельзя будет услышать.
   Та же мысль промелькнула и в голову матери.
   - Амра, - спросила она, - когда Иуда рассказывал тебе об исцелении десяти, он не приводил слова, с которыми прокаженные обращались к назареянину?
   - Они говорили или "Господи, сжалься над нами", или "Будь милосерд к нам, Господи!"
   - И только?
   - Ничего больше, насколько я слышала.
   - Однако этого было достаточно, - заметила мать как бы про себя.
   - Да, - сказала Амра, - Иуда видел, как они ушли здоровые.
   Между тем толпа медленно приближалась. Когда же можно было ясно видеть передние ряды, взоры прокаженных устремились на человека, ехавшего, как казалось, в центре избранной группы, сопровождавшей Его восторженным пением. Всадник был одет в белые одежды и ехал с непокрытой головой. Женщины увидели оливкового цвета лицо, обрамленное длинными каштановыми волосами с легким золотистым оттенком и пробором посередине. Он не оборачивался ни направо, ни налево и, казалось, не принимал никакого участия в шумном восторге окружающих. Торжественность их ликования нимало не смущала Его и была не в силах вывести Его из глубокой задумчивости, в которую, как казалось, Он был погружен. Солнечные лучи, падая на Его голову и освещая вьющиеся волосы, образовали будто золотой венец над Его головой. Беспорядочная толпа с шумом и пением рассыпалась вдоль дороги, теряясь из виду. Прокаженные без всякой посторонней помощи тотчас узнали, что это был Он - чудесный назареянин.
   - Вот Он, Тирса, - сказала мать, - Он здесь. Идем, дитя мое.
   Говоря это, она вышла из-за белой скалы и упала на колени. Дочь и служанка тотчас же последовали за ней.
   Процессия из нескольких тысяч человек, шедшая из Иерусалима, остановилась и, размахивая зелеными ветвями, закричала или, вернее, запела, так как все возгласы были на один напев:
   - Благословен Царь Израильский, грядущий во имя Господа!
   Тысячи людей, сопровождавших назареянина, ответили тем же приветствием, которой, сотрясая воздух, как сильный ветер, пронеслось по всей долине. Крики прокаженных среди такого шума были не слышнее чириканья воробьев.
   - Подойдем ближе, дитя мое. Амра, отсюда Он не услышит нас, - говорила мать.
   Встав, она устремилась вперед и, подняв свои страшные руки, закричала ужасным голосом. Толпа увидела ее саму, ее страшное лицо и отшатнулась. Иногда ужас человеческих несчастий, видимый вблизи, бывает так же внушителен, как и величие в пурпуре и злате.
   - Прокаженные! Прокаженные!
   - Камнями их!
   - Проклятые Богом! Бей их!
   Эти крики раздавались со стороны толпы, бывшей далеко и не могшей ни видеть, ни понять причины остановки. Но вблизи находились люди, знакомые с отношением к людям Того человека, к Которому взывали несчастные, и заимствовавшие от Него божественное сострадание. Эти люди молча смотрели на Него, когда Он на виду у всех двинулся вперед и остановился напротив женщины. Она впилась глазами в Его лицо необычайной прелести, с большими глазами, светившимися кротостью.
   - О господин! Ты видишь нашу нужду, Ты можешь исцелить нас. Сжалься над нами, сжалься!
   - Веришь ли ты, что Я в силах сделать это? - спросил Он.
   - Ты тот, о Котором говорят пророки, - ты Мeccия, - отвечала она.
   В глазах Его блеснула уверенность, и Он сказал:
   - Женщина, велика твоя вера, да будет то, чего ты желаешь.
   Он постоял еще с минуту, как бы не замечая присутствия толпы, и затем поехал дальше.
   Для человека божественного, обладающего в то же время и наилучшими человеческими свойствами, для человека, сознательно идущего на смерть, на самую гнусную и жестокую смерть из всех изобретенных человеком, заранее видящего всю картину этой страшной смерти и все же остающегося полным веры и любви, - для этого человека должно быть невыразимо дорого и отрадно восклицание благодарной женщины.
   - Слава Богу всевышнему! Трижды благословен Сын ниспосланный!
   Обе толпы с радостными криками "Осанна!" окружили назареянина и таким образом прошли мимо прокаженных. Покрыв голову, старшая поспешила к Тирсе и, обняв ее, сказала:
   - Ободрись, дочь моя! Он обещал, а Он воистину Мессия. Мы спасены, спасены!
   Обе женщины коленопреклоненно провожали тихо идущую процессию, пока она не скрылась с глаз. Когда звук удаляющихся шагов едва долетал до них, чудо начало свершаться.
   В сердцах прокаженных как бы стала освежаться кровь, вращаться быстрее и правильнее, вследствие чего настрадавшееся тело почувствовало бесконечно отрадное чувство выздоровления. Недуг удалялся, а силы возвращались. Чтобы ощущение было полнее, произошел подъем духа, дошедший до благоговейного экстаза. Превращение было быстрое и полное.
   Свидетелем этого превращения, так как это было скорее превращение, чем исцеление, была не одна Амра. Пусть читатель припомнит постоянство, с которым Бен-Гур следовал за назареянином, припомнит разговор предыдущей ночи, и он не удивится, узнав, что Иуда присутствовал при появлении прокаженной женщины на пути их шествия. Он слышал ее мольбы, видел ее изуродованное лицо, слышал также и Его ответ, и хотя он и прежде часто присутствовал при подобных проявлениях милосердия, но все же не настолько свыкся с чудом, чтобы более не интересоваться им.
   Бен-Гур отстал от толпы и, сев на камень, выжидал, пока она удалится.
   Он узнал в проходивших своих союзников галилеян, спрятавших свои короткие мечи под длинными тогами. Немного спустя смуглый араб, ведя двух лошадей, по знаку Бен-Гура подошел к нему.
   - Стой здесь, - сказал Иуда, когда процессия прошла. - Мне хочется быть в городе пораньше, и Альдебаран сослужит мне службу.
   Он погладил широкий лоб сильного и красивого коня и перешел через дорогу к двум женщинам. Подходя к ним, он случайно взглянул на фигуру маленькой женщины у белой скалы, стоявшей там, закрыв лицо руками.
   - Клянусь Богом, это Амра! - сказал он про себя.
   Он ускорил шаги и, пройдя мимо матери и сестры, не узнав их, остановился перед служанкой.
   - Амра, - сказал он ей, - Амра, что ты тут делаешь?
   Она упала перед ним на колени, плача от радости и страха.
   Бедная Амра знала о превращении, претерпеваемом прокаженными, и участвовала в нем всеми своими чувствами. С живым предчувствием Бен-Гур тотчас заметил, что ее присутствие здесь тесно связано с присутствием прокаженных женщин, мимо которых он только что прошел. Он обернулся, когда женщины подымались с колен, и при виде их сердце его замерло и он остолбенел от изумления.
   Женщина, которую он видел перед назареянином, стояла со сложенными руками, подняв к небу глаза, полные слез. Одно ее превращение могло быть достаточно сильным сюрпризом, но оно было второстепенной причиной его изумления. Неужели он ошибается? Кто же другой может быть так похож на его мать - на мать, какой она была в тот день, когда римлянин вырвал ее у него. При полной схожести было только одно отличие - волосы этой женщины были седы. А кто около нее, как не Тирса, - дорогая, прекрасная, выросшая и похорошевшая, но во всех других отношениях совершенно сходная с Тирсой, стоявшей с ним у парапета в день происшествия с Гратом! Он считал их уже умершими, и время приучило его к этой потере. Он не переставал их оплакивать, но, как нечто недостижимое, они ускользали из его грез и планов.
   Едва веря себе, он положил руку на голову Амры и сказал дрожащим голосом:
   - Амра, Амра! Моя матушка!.. Тирса... Скажи, наяву ли я вижу их?
   - Поговори с ними, господин, поговори сам! - ответила она.
   Он устремился к ним с распростертыми объятиями, крича:
   - Матушка! Матушка! Тирса! Я здесь!
   Они услышали зов и с криком радости бросились к нему, но вдруг мать остановилась и попятилась назад, почувствовав старую тревогу.
   - Стой, Иуда, сын мой, не подходи ближе. Мы нечистые, нечистые!
   Слова эти вырвались у нее не по привычке, а скорее от страха, одной из форм материнской любви. Хотя она и исцелилась, но зараза могла передаться ему через одежду. Он же был чужд этого страха. Они были около него, он говорил с ними, слышал их - кто или что могло отнять их теперь у него? В следующую минуту слезы всех троих смешались во взаимных объятьях.
   Когда миновала первая минута восторга, мать сказала:
   - Не будем неблагодарны в счастье, дети мои, начнем нашу новую жизнь с благодарности Тому, Кому мы всецело обязаны.
   Тогда все, не исключая Амры, пали на колени и возблагодарили Бога.
   Тирса повторяла слово в слово псалом, произносимый матерью. Бен-Гур делал то же, но не с таким ясным пониманием и не с такой беззаветной верой. Когда все поднялись с колен, он сказал матери:
   - В Назарете место рождения этого человека, его называют сыном плотника. Кто же Он?
   Глаза ее смотрели на него с прежней нежностью, и она отвечала ему, как ответила и самому назареянину:
   - Он - Мессия.
   - Откуда же у Него такая сила?
   - Мы можем узнать это по делам Его. Слышал ли ты, чтобы Он когда-либо делал зло?
   - Нет.
   - Это верный признак того, что сила Его от Бога.
   Трудно в одну минуту стряхнуть с себя надежду, лелеянную годами, когда она уже сделалась как бы частью нас самих. Хотя Бен-Гур и задавал себе вопрос, способно ли мирское тщеславие делать подобное тому, что делает назареянин, однако закоренелое самолюбие его не сдавалось. Он, как и все люди, судил о Христе по себе. Если бы люди делали наоборот!
   Естественно, что мать первая заговорила о житейских вещах.
   - Что мы будем делать теперь, сын мой? Куда отправимся?
   Бен-Гур, немного опомнившись, заметил, что на его родных не осталось и следа болезни, что прежняя красота их вернулась и тела их, подобно телу Неемана по выходе его из воды, были покрыты кожей, как у маленького ребенка. Сняв с себя верхнюю одежду, он набросил ее на Тирсу.
   - Надень ее, - сказал он, улыбаясь. - Посторонние взоры, избегавшие тебя прежде, не будут оскорблять тебя.
   При этом обнаружился меч, висевший у его пояса.
   - Разве теперь война? - озабоченно спросила мать.
   - Нет, но может быть необходимость защищать назареянина, - сказал он, избегая говорить всю правду.
   - Разве у Него есть враги? Кто они?
   - Увы, матушка, у Него есть враги даже помимо римлян.
   - Разве Он не еврей, не мирный человек?
   - Никогда не было человека более мирного, чем Он, но, по мнению раввинов и учителей, он виновен в тяжком преступлении.
   - В каком преступлении?
   - По Его мнению, необрезанный язычник так же достоин милости Божьей, как и самый набожный еврей. Он проповедует новую религию.
   Мать не сказала ничего, и они отправились под тень дерева у скалы.
   Сдержав нетерпение видеть их дома и слышать их историю, Бен-Гур указал им на необходимость подчиниться законам, предписываемым в подобных случаях, затем, позвав араба, велел ему отвести лошадь к воротам у купели Вифезды и ждать его там, сам же отправился с женщинами по дороге к горе Искушений. Обратный путь сильно отличался от их прежнего пути, теперь они шли быстро и весело и скоро достигли катакомб, вновь устроенных недалеко от катакомб Авессалома. Найдя их незанятыми, женщины вошли в них, а Бен-Гур поспешно отправился сделать приготовления, согласные с новым положением.
  
  
  

5. "Междувечерний" час

  
   Бен-Гур раскинул у верхнего Кедрона, вблизи царских гробниц, две палатки, снабдил их всем необходимым и, не теряя времени, перевел туда мать и сестру, которые должны были дожидаться здесь осмотра священника и его удостоверения в их полном очищении.
   При исполнении этих обязанностей Бен-Гур и себя подверг такому серьезному осквернению, что лишился возможности принимать участие в празднествах. Таким образом и по необходимости, и по собственному желанию он оставался в палатках со своими любимыми родными, выслушивая их рассказы и в свою очередь рассказывая им о себе. Истории, полные тяжелых страданий телесных и еще более сильных душевных, продолжавшихся целые годы, обыкновенно долго рассказываются. Он слушал их с наружной бесстрастностью, прикрывавшей внутреннее волнение. В действительности же его ненависть к Риму и римлянам все более и более усиливалась, и желание мести становилось жаждой. Горечь пережитого доводила его до безумия. Случаи на больших дорогах представлялись ему с удивительной силой соблазна, он серьезно думал о восстании в Галилее. Даже море, внушавшее ему обыкновенно ужас, рисовалось его воображению в виде географической карты, испещренной линиями, изображавшими путь путешественников и пиратов. Но лучший план, созревший в спокойные минуты, к счастью, укрепился настолько, что не мог быть вытеснен сильной страстью. Рассудок его в поисках новых средств борьбы остановился на прежнем убеждении, что успеха можно ожидать только от войны, которая бы тесно сплотила весь Израиль, и все размышления, все вопросы, все надежды начинались и кончались назареянином и Его целями.
   В свободные минуты пылкое воображение Бен-Гура помогало ему составлять речи, с которыми этот человек должен обратиться к народу: "Слушай, Израиль! Я - тот Царь Иудейский, Который обещан Богом. Я явился с той властью, о которой говорили пророки. Восстаньте же и владейте миром!"
   Произнеси только назареянин эти слова - и какой взрыв произвели бы они! Сколько уст, исполняя трубные звуки, подхватили бы их, разнесли повсюду и сплотили бы войско!
   Но скажет ли Он это?
   Бен-Гур забыл о двойной природе человека и возможности ее божественного элемента превысить в ней человеческий. В чуде, которому его мать и сестра были более близкими свидетелями, чем сам он, он видел, отделял и признавал силу, совершенно достаточную, чтобы поднять и держать над развалинами Рима еврейскую корону, чтобы преобразовать общество и превратить человеческий род в одну просветленную, счастливую семью. Когда же дело будет окончено и утвердится мир, кто скажет, что подобная миссия недостойна Сына Божия? Кто станет отрицать тогда дело искупления? Исключая даже соображения о всех политических последствиях, какая неслыханная слава досталась бы ему в удел как человеку? Нет, не в природе человека отказываться от подобной доли.
   Тем временем весь Кедрон быстро покрылся всякого рода временными шатрами для пришельцев, явившихся на праздник Пасхи. Бен-Гур посещал прибывающих, говорил с ними и, возвращаясь в свои палатки, каждый раз удивлялся несметному количеству людей. Он убедился при этом, что все страны света имели здесь своих представителей - и города по oбе стороны Средиземного моря вплоть до Гибралтарского пролива, и далее приречные города Индии, и даже отдаленнейшие северные провинции Европы. Хотя зачастую эти люди приветствовали его на наречиях, не имевших ничего общего с древнееврейским языком их отцов, тем не менее все они явились сюда с одной и той же целью - праздновать священную для всех Пасху. И одна мысль при виде их всех неотвязно преследовала его. Может, он в конце концов не понял назареянина? Может, Он терпеливым ожиданием прикрывает тайные приготовления, все более доказывая народу свое значение для предстоящей великой задачи? Разве не в тысячу раз удобнее провозгласить себя Царем теперь, чем на озере Геннисарет, к чему хотели Его принудить галилеяне? Тогда Он нашел бы поддержку только нескольких тысяч людей, теперь же на Его призыв откликнулись бы миллионы.
   Продолжая развивать эту мысль, Бен-Гур мечтал о блестящей будущности и все более убеждал себя, что этот человек меланхолического вида под кротостью и дивной самоотверженностью скрывает тонкую проницательность политика и гений воина.
   Часто невысокие загорелые люди с обнаженной головой и черными бородами являлись и о чем-то спрашивали Бен-Гура. Он всегда говорил с ними наедине и на вопрос матери о том, что это за люди, отвечал:
   - Мои друзья из Галилеи.
   Через них он узнавал все, что делал назареянин, и все замыслы Его врагов - как раввинов, так и римлян. Он знал, что жизнь Его находится в опасности, но ни за что не поверил бы, что они дерзнули покуситься на Него теперь, когда Его охраняла великая слава и всеобщая популярность как среди жителей города, так и среди пришельцев. Но, говоря откровенно, главным образом уверенность Бен-Гура в безопасности назареянина основывалась на Его личной чудесной силе. Рассуждая с человеческой точки зрения, он решительно не мог допустить мысли, чтобы Тот, Кто обладал такой властью над жизнью и смертью и так часто пользовался ею для блага других, не воспользовался бы ею ради собственной безопасности.
   Не следует забывать, что все это происходило между 21 и 25 марта по современному календарю. Вечером последнего дня Бен-Гур не вытерпел и отправился в город, обещая вернуться в ту же ночь.
   Свежая лошадь, сама находя дорогу, бежала быстро. Грозди вьющихся виноградников кивали ему с изгородей по обеим сторонам дороги, нигде не видно было ни детей, ни женщин, ни мужчин. Топот копыт по скалистой дороге громко отдавался по ущельям. В домах, мимо которых он проезжал, не видно было ни души, костры у входа в шалаши были потушены и дорога пустынна. То был первый вечер Пасхи - тот "междувечерний" час, когда тысячи пришедших людей толпились в городе, когда жертвенные агнцы дымились во внешних дворах храмов, священники указанным порядком собирали текущую кровь и бережно относили для окропления алтарей, когда все торопились и спешили, как и быстро появляющиеся звезды, которые служили сигналом тому, что все люди должны прекратить всякое приготовление пищи, хотя могут продолжать пить, есть и петь.
   Всадник въехал в большие северные ворота, и вот перед ним открылся весь древний Иерусалим во всей мощи своей славы, освещенный тысячами огней во славу Бога.
  
  
  

6. Оскорбленная невинность

  
   Бен-Гур слез с лошади у ворот канны, откуда тридцать лет назад выехали волхвы, направляясь в Вифлеем. Оставив там лошадь и проводника араба, он вскоре был у калитки своего дома, а затем и в большой его комнате. Прежде всего он спросил о Маллухе, однако услышав, что его нет дома, послал привет своим друзьям - купцу и египтянину. Но оказалось, что и они отправились смотреть церемонию. Бен-Гуру сообщили, что Валтасар очень слаб и в состоянии сильного уныния. Молодежь того времени, хотя и считалась более способной давать себе отчет в движениях своего сердца, точно так же, как и в нынешнее время, маскировала его запросы политическими целями. Так и Бен-Гур, осведомляясь о добрейшем Валтасаре и любезно спрашивая, желает ли тот его видеть, в сущности посылал его дочери уведомление о своем приходе. Когда слуга сообщал ответ от египтянина, занавес перед дверью распахнулся и в ней показалась молодая египтянка. Она вошла, вернее вплыла, в облаке газа, который она так любила и который обыкновенно носила, на середину комнаты и остановилась под сильным освещением семи свечей канделябра, прикрепленного к стене. Ей ведь нечего было бояться света.
   Слуга оставил их вдвоем.
   Возбуждение, порожденное событиями последних дней, почти окончательно заглушило в Бен-Гуре мысль о прелестной египтянке. Если же она иногда и приходила ему в голову, то только как минутное удовольствие, как ожидающее нас и ожидаемое нами наслаждение.
   Но как только он увидел эту женщину, очарование, производимое ею, воскресло с прежней силой. Он быстро приблизился к ней и остановился пораженный - так велика была перемена в ней.
   До сих пор она казалась возлюбленной, всеми силами старающейся прельстить его, разделяя его взгляды, одобряя его поступки. Она опьяняла его лестью. Когда они были вместе, она любовалась им, уходил же он с отрадной уверенностью, что она с нетерпением будет ждать его возвращения. Для него она красила свои ресницы, опускавшиеся на блестящие, овальной формы глаза. Поэтические рассказы, собранные у рассказчиков, которыми изобилуют улицы Александрии, были повторяемы для него в выразительной поэтической форме, для него были бесконечные выражения симпатии, улыбки, ласки, для него пелись нильские песни, для него надевались драгоценные камни, тончайшие кружевные вуали, шарфы и редкие ткани из индийского шелка. Исстари существующий взгляд, что красота должна быть наградой героя, никогда не осуществлялся с таким реализмом, как при ее изобретательности в доставлении ему удовольствий. Бен-Гур не сомневался в том, что он ее герой. Она доказывала это бесчисленными ухищрениями. Такова для Бен-Гура была египтянка со времени их ночной прогулки по озеру в пальмовой роще. Но теперь?
   Читатель мог уже заметить, что в нашем рассказе встречается термин с несколько неопределенным смыслом, употребляемый нами только в духовном значении. Мы рассмотрим его теперь в общем. Редко встречаются люди, не имеющие двойственной натуры: прирожденной и приобретенной. Предоставив разработку этого вопроса мыслителям, мы скажем только, что в настоящее время врожденная натура египтянки проявила себя.
   Невозможно, чтобы она встретила даже незнакомого человека с более бросающимся в глаза отвращением. Теперь она казалась бесстрастной, как статуя, только маленькая головка ее несколько наклонилась, ноздри немного расширились, а чувственные губы искривились.
   Она заговорила первая.
   - Ты вовремя приехал, сын Гура, - сказала она резким голосом. - Мне хочется поблагодарить тебя за гостеприимство. Послезавтра я уже не имела бы возможности сделать это.
   Бен-Гур слегка поклонился, не спуская с нее глаз.
   - Я слышала, что у игроков в кости существует прекрасный обычай, - продолжала она. - Кончив партию, они справляются со своими дощечками и сводят счеты, затем благодарят богов и надевают венок на счастливого игрока. Мы с тобой долго вели игру. Кому же должен принадлежать венок?
   - Мужчина не должен мешать женщине поступать по-своему, - совершенно спокойно отвечал Бен-Гур.
   - Скажи мне, - продолжала она, склонив голову и с явной насмешкой, - скажи мне, князь Иерусалимский, где Он - сын назаретского плотника и тем не менее Сын Божий, от Которого еще недавно ждали великих подвигов?
   Он сделал нетерпеливый жест рукой и возразил:
   - Я не состою надзирателем при Нем.
   Прекрасная головка склонилась теперь еще ниже.
   - Разрушил ли он Рим?
   Бен-Гур снова, но уже со злобой, махнул рукой.
   - Где он основал свою столицу? - продолжала она. - Нельзя ли мне увидеть его трон и его бронзовых львов? А его дворец? Он воскрешает мертвых, что же стоит ему построить золотой дворец? ему стоит только топнуть ногой, сказать слово - и явится роскошный дом, и он ни в чем не будет нуждаться.
   Теперь нельзя уже было доверять шутливости ее тона. Вопросы были оскорбительны и предлагались злобно. Он со своей стороны сделался осторожнее и сказал шутливо:
   - Дождемся, Египет, других дней и других дел от Него. Будут и львы, и дворцы.
   Она, не придавая значения его словам, продолжала:
   - И почему я вижу тебя в такой одежде? Не такое платье должен носить правитель Индии или какой-нибудь царь. Я видела однажды тегеранского сатрапа, так на нем была шелковая чалма и кафтан, вышитый золотом, а драгоценные камни рукоятки и ножен его меча ослепили меня своим блеском. Мне казалось, что Озирис уступил ему частицу солнечного света. Боюсь, что ты никогда не дождешься своего царства - царства, которое и мне надлежало разделить с тобой.
   - Дочь моего мудрого гостя добрее, чем она себя считает, она сделала для меня совершенно ясным, что поцелуи Изиды не улучшают человеческого сердца.
   Бен-Гур говорил с холодной вежливостью, и Ира, поиграв подвеской своего ожерелья, продолжала:
   - Для еврея ты умен, сын Гура. Я видела, как твой воображаемый кесарь вступил в Иерусалим. Ты говорил нам, что в этот день он провозгласил себя со ступеней храма царем Иудейским. Я видела, как народ, идущий за ним, спускался с горы. Я всюду искала личность с царственным видом, всадника в пурпуровой одежде, колесницу с блестящим возницей, статного воина с круглым щитом и копьем, соперничающим с ним в росте. Я искала его телохранителей. Хорошо было бы взглянуть на князя Иерусалимского в сопровождении галилейских легионов.
   Она бросила на Бен-Гура негодующий взгляд, затем громко расхохоталась, как бы желая усилить обиду.
   - Вместо Рамзеса, возвращающегося с триумфом, или Цезаря в шлеме и с мечом я увидела человека в слезах, едущего на осле. Царь! Сын Божий! Искупитель мира!
   Бен-Гур невольно содрогнулся.
   - Я не ушла оттуда, о князь Иерусалимский, - продолжала она. - Я не смеялась. Я сказала себе: "Подожди!" В храме он прославил себя, как подобает герою, замышляющему овладеть миром. Со мной был народ, стоящий и над портиком, и на ступенях лестниц, всюду был народ, я могу сказать - миллионы народа, с замиранием сердца ожидающего воззвания. Колонны были не более безмолвны, чем мы. Но, князь, клянусь душой Соломона, наш царь вселенной прошел, волоча свою мантию, в ворота, не открывая рта, чтобы вымолвить слово!..
   Бен-Гур поднял глаза из простого уважения к исчезающей надежде, которую помимо нашей воли мы провожаем прощальным взглядом вплоть до окончательного исчезновения. Никогда в прежнее время - ни при изложении Валтасаром своих доводов, ни при чудесах, творившихся перед его глазами, - никогда природа назареянина не была ему так ясна, как теперь. Лучший способ достигнуть понимания Божества есть изучение человека. В явлениях, превышающих человеческие силы, мы всегда отыщем Бога. Так и в сцене с назареянином, описанной египтянкой, дело Его было превыше сил человека, действующего только под влиянием человеческого вдохновения. Все притчи о любви к ближнему доказывают, что миссия его не имела политического характера. Мысль эта только промелькнула в голове Бен-Гура, но настолько ясно, что его постоянная надежда на месть исчезла навсегда, и человек со слезами на глазах стал ему близок, так близок, как будто передал ему часть своего духа.
   - Дочь Валтасара, - сказал Бен-Гур с достоинством, - если это та игра, о которой ты говорила, то возьми венок, я его уступаю тебе, но только окончим разговор. Я уверен, что ты имеешь какую-то цель. Выскажи ее, прошу тебя, и я отвечу тебе: завтра пойдем каждый своей дорогой и забудем, что мы когда-нибудь встречались. Говори, я буду слушать, но только ни слова о том, что ты уже сказала мне.
   С минуту она пристально смотрела на него, как бы разрешая вопрос, что ей делать, - а может быть, она хотела узнать его намерение, - затем холодно сказала:
   - Я не задерживаю тебя, уходи.
   - Мир тебе, - ответил он и направился к выходу.
   Когда он уже выходил, она позвала его.
   - Одно слово.
   Он остановился и оглянулся.
   - Обдумай все то, что я знаю о тебе.
   - О прелестнейшая египтянка, - сказал он, возвращаясь, - что же такое ты знаешь обо мне?
   Она рассеянно посмотрела на него.
   - В тебе более римского, чем в твоих братьях евреях.
   - Разве я так не похож на моих соплеменников? - спросил он равнодушно.
   - В настоящее время все полубоги - римляне, - прибавила она.
   - И ради этого ты хочешь сказать, что знаешь что-то обо мне?
   - Сходство это мне небезразлично. Оно может побудить меня спасти тебя.
   - Спасти... меня?
   Пальцы ее, окрашенные розовой краской, слегка поигрывали блестящей подвеской ожерелья, голос был тих и легок, и одно только постукиванье шелковой сандалии о пол говорило ему, что надо быть настороже.
   - Один еврей, беглый каторжник, убил человека в Идернейском дворце, - начала она медленно. - Этот же еврей убил римского воина на торговой площади здесь, в Иерусалиме, у этого же самого еврея сформировано три галилейских легиона для захвата римского правителя, этот же еврей заключил союз для войны против Рима, и шейх Ильдерим - один из его союзников.
   Подойдя к нему ближе, она продолжала почти шепотом:
   - Ты жил в Риме. Вообрази, что все это дойдет до ушей... ты знаешь кого?.. А! Ты бледнеешь...
   Он отшатнулся от нее с видом человека, думавшего, что играет с кошкой, а обнаружившего тигра.
   Она продолжала:
   - Ты знаком с двором и знаешь Сеяна. Предположи, что до него дойдет слух с доказательствами или без доказательств, что этот самый еврей - богатейший человек на Востоке, нет, в целой империи. Тибрские рыбы кормились бы тогда иначе, чем теперь, добывая свою пищу из ила, не правда ли? Пока они кормились бы, какие роскошные представления давались бы, сын Гура, в цирке. Нужно большое искусство, чтобы развлекать римский народ. Для добывания же денег на его развлечения нужно еще больше искусства. А был ли когда-либо художник более способный на это, чем Сеян?
   Бен-Гур не настолько был взволнован очевидной гнусностью этой женщины, чтобы не помнить прошлое. Когда другие способности подавлены, нередко случается, что память с чрезвычайною точностью исполняет свое назначение. Сцена у ручья по дороге к Иордану предстала пред ним, он вспомнил, что подумал тогда, будто Эсфирь изменила ему, а так как он продолжал думать это и теперь, то сказал по возможности спокойно:
   - Для твоего удовольствия, дочь Египта, я признаю твое искусство и то, что нахожусь в твоей власти. Тебе приятно будет услышать мое признание и в том, что я не надеюсь на твое снисхождение. Я бы мог убить тебя, но ты женщина. Пустыня готова принять меня, и хотя Рим прекрасно охотится на людей, все же ему придется долго преследовать меня, прежде чем удастся схватить, потому что в пустыне, кроме песка, есть также и копья, да к тому же оттуда недалеко до вольных парфян. Но и попав обманом в сети, я все же не потерял права узнать, кто тебе рассказал все это обо мне? В изгнании, в плену, в час смерти мне все же будет утешением послать проклятие изменившему мне человеку, не знавшему в жизни ничего, кроме горя. Кто же тебе рассказал все это обо мне?
   Может быть, притворно, а может быть, и искренно, но лицо египтянки приняло выражение симпатии.
   - В моей стране, о сын Гура, существуют мастера, составляющие картины из разноцветных раковин, собранных после бури на берегу моря. Не видишь ли ты в этом искусстве намека на искусство узнавать секреты? Достаточно, что от одной особы я узнала несколько мелких обстоятельств, затем узнала столько же от другой, потом связала все вместе и была счастлива, как только может быть счастлива женщина, держащая в своих руках судьбу и жизнь человека, который...
   Она остановилась и, отвернувшись, начала постукивать ногой, как бы желая скрыть от него внезапное волнение, овладевшее ею, затем с видом тягостной решимости закончила свою фразу:
   - С которым она наконец и сама не знает, что делать. Правда, - прибавила она быстро и с увлечением, - я узнала нечто от шейха Ильдерима, когда он лежал с моим отцом в роще. Ночь была тиха, очень тиха, а стены палатки, правду сказать, были плохой защитой от ушей прислушивающихся... к полету птиц и жуков.
   Она улыбнулась при этой шутке и прибавила:
   - Другие же кусочки раковин для картины я получила от... самого сына Гура.
   У Бен-Гура вырвался вздох облегчения, и он спокойно сказал:
   - Благодарю. Не заставляй Сеяна долго ждать себя, ведь он не так терпелив, как пустыня. Итак, прощай, Египет!
   До сих пор он стоял с обнаженной головой, теперь же, повязав голову платком, висевшим на его руке, направился к выходу, но она остановила его, в горячности даже протянув ему руку.
   - Постой! - сказала она.
   Он обернулся к ней, не взяв, однако, руки, которая вся блистала от украшавших ее драгоценных камней, и догадался, что главный эпизод в сцене, так неожиданно разыгравшейся перед ним, был еще впереди.
   - Постой и поверь мне, сын Гура, если я скажу тебе, что знаю, почему благородный Аррий сделал тебя наследником. И клянусь Изидой и всеми богами Египта, я дрожу при мысли, что ты, храбрый и великодушный, попадешь в руки безжалостного министра. Ты прожил часть молодости в атриумах столицы, сообрази же, что даст тебе пустыня взамен той жизни. О, ты жалок мне! Но если ты поступишь так, как я тебе скажу, то я спасу тебя! Клянусь тебе нашей святой Изидой!
   - Я почти верю тебе! - сказал Бен-Гур тихим, но невнятным голосом. В нем все еще оставалось то сомнение, которое спасло немало людей.
   - Лучшая жизнь для женщины - жизнь сердца, наибольшее же счастье для мужчины заключается в победе над собой. Об этом-то я и хочу спросить тебя, князь.
   Она говорила быстро и с увлечением и никогда не являлась ему такой обольстительной.
   - У тебя был когда-то друг, - продолжала она, - когда вы были еще детьми. Потом между вами произошла ссора, вы сделались врагами. Он был пред тобой не прав. Через несколько лет вы встретились опять в антиохийском цирке.
   - Мессала!
   - Да, Мессала. Ты его кредитор. Забудь прошлое, верни ему дружбу, отдай ему богатство, проигранное им на скачках, спаси его. Шесть талантов ничего не значат для тебя, они значат для тебя не более упавшей почки с вполне распустившегося дерева, но для него... Ему, искалеченному на всю жизнь, придется при встрече с тобой смотреть на тебя снизу вверх. О Бен-Гур, благородный князь! Для римского патриция нищета так же ужасна, как и смерть. Спаси его от нищеты!
   Она говорила быстро, чтобы не дать ему возможности обдумать сказанное, но она или не знала, или забыла, что существуют убеждения, на которые не могут повлиять слова. Когда она наконец умолкла в ожидании ответа, Бен-Гуру показалось, что Мессала самолично выглядывает из-за ее плеча, и выражение лица римлянина совсем не походило на лицо нищего или друга, он имел такой же надменный вид, как и всегда, с той же презрительной улыбкой на тонких губах.
   - Дело его, значит, решено, и впервые имя Мессалы не помогло. Я запишу это в число великих событий! Римский судья решил не в пользу римлянина. Не он ли, не Мессала ли послал тебя ко мне с подобной просьбой, Египет?
   - У него благородная натура, по себе он судит и о тебе.
   Он взял ее руку.
   - Если ты знаешь его с такой хорошей стороны, прекрасная египтянка, то скажи, будь он на моем месте, сделал бы он для меня то, чего ты требуешь от меня? Отвечай во имя Изиды! Отвечай во имя истины!
   В движении его руки и во взгляде была настойчивость.
   - О, - начала она, - ведь он...
   - Римлянин, хотела ты сказать. Ты думаешь, что я, еврей, не должен определять его обязанности относительно меня таким же образом, как и свои по отношению к нему? Я, еврей, должен простить ему мой выигрыш, потому что он римлянин? Если ты хочешь еще что-нибудь сказать мне, дочь Валтасара, то говори скорее. Не то, клянусь Богом, раздражение мое может дойти до того, что я, забыв о твоей красоте, буду видеть в тебе не женщину, а только шпиона, служащего своему господину, и тем более гнусного, что господин этот - римлянин. Говори же, говори скорее!
   Она вырвала руку и отступила как раз туда, где было самое яркое освещение, при котором в ее глазах и голосе лучше всего проявилась вся злоба ее натуры.
   - И ты, отпоенный гущей и вскормленный мякиной, думал, что я могу любить тебя, увидев Мессалу? Такие, как ты, родятся, чтобы служить ему. Он удовлетворился бы возвращением ему шести талантов, но я настаиваю, чтобы к шести ты прибавил двадцать... двадцать, слышишь? Каждый поцелуй моего пальчика, который ты отнимал у него, хотя и с моего согласия, должен быть оплачен, заплати и за то, что я преследовала тебя притворной любовью и терпела тебя так долго, хотя и делала это для него. Здесь купец, у которого хранятся твои деньги. Если завтра к полудню он не получит твоего приказания выдать моему Мессале двадцать шесть талантов, ты будешь знаться с Сеяном. Будь благоразумен и прощай!
   Когда она направилась к двери, Бен-Гур загородил ей дорогу.
   - Древний Египет живет в тебе, - сказал он. - Если ты завтра или когда-нибудь увидишь Мессалу, передай ему следующее. Скажи ему, что я возвратил себе все деньги, включая шесть талантов, украденных им при разграблении имущества моего отца. Скажи ему, что я уже пережил галеры, на которые он послал меня, и теперь, полный сил, радуюсь его нищете и бесчестью. Передай ему мое мнение, что увечье, нанесенное ему моей рукой, есть наказание Бога Израиля, более тяжкое, чем сама смерть, за его преступления против беззащитных. Скажи ему, что мать и сестра мои, которых он поместил в башню Антония, чтобы они умерли от проказы, живы и здоровы, благодаря могуществу назареянина, которого вы так презираете. Скажи ему, что, в дополнение к моему счастью, они возвращены мне и, конечно, их любовь вознаградит меня за те преступные ласки, которые ты позволяла мне отнимать у него. Скажи ему, о воплощенная хитрость, и это столько же для твоего, сколько и для его утешения, что когда Сеян явится, чтобы ограбить меня, он не найдет ничего, потому что наследство как мое, так и полученное от дуумвира, в том числе и вилла в Мизенуме, продано, а деньги, полученные от продажи, неуловимы, потому что они движутся на мировых рынках в виде векселей, что дом, имущество, товары, корабли и караваны, посредством которых Симонид ведет торговлю с такой огромной выгодой, находятся под императорской защитой, что мудрый человек нашел цену милости, а Сеян предпочитает благоразумную прибыль от добровольных приношений - прибыль, добываемую посредством неправды и пролития крови. Скажи ему, что если бы деньги и имущество были всецело мои, то и в таком случае ему не досталось бы ни малейшей части, потому что если бы он и приобрел наши еврейские векселя и стал бы принуждать уплатить их стоимость, то и тогда у меня осталось бы еще средство - принести все в дар кесарю. Вот что, Египет, узнал я в атриумах столицы. Скажи ему, что вместе с моим презрением я не шлю ему проклятий на словах, но, как лучшее выражение моей ненависти, я шлю ему нечто, что заменит ему все возможные проклятия. И когда он увидит тебя передающей мое поручение, его римская догадливость подскажет ему то, что я подразумеваю.
   Он проводил ее до двери и с церемонной вежливостью отдернул занавес.
   - Мир тебе, - сказал он при ее удалении.
  
  
  

7. Дочь Иудеи

  
   Когда Бен-Гур выходил из комнаты, движения его далеко не были так живы, как при входе в нее: шаги были медленны, а голова низко опущена на грудь. Рассудив, что человек со сломанной спиной может, однако, иметь здоровые мозги, он задумался над этим открытием. Как обыкновенно случается, и у него возникла потребность после появления беды оглянуться назад. Мысль, что он не только не подозревал в поступках египтянки служения интересам Мессалы, но что он сам и его друзья в продолжение нескольких лет все более и более оказывались в ее власти, - эта мысль глубоко уязвила самолюбие юноши. "Я припоминаю, - говорил он себе, - что у нее не нашлось ни единого слова негодования при дерзком поступке римлянина у Кастальского ключа! Припоминаю, как она хвалила его при нашей прогулке в лодке!"

Другие авторы
  • Стерн Лоренс
  • Ключевский Василий Осипович
  • Еврипид
  • Вяземский Павел Петрович
  • Брусянин Василий Васильевич
  • Панов Николай Андреевич
  • Радлова Анна Дмитриевна
  • Свободин Михаил Павлович
  • Оболенский Леонид Евгеньевич
  • Нэш Томас
  • Другие произведения
  • Гайдар Аркадий Петрович - В дни поражений и побед
  • Станюкович Константин Михайлович - Похождения одного матроса
  • Екатерина Вторая - Из жизни Рюрика
  • Пальмин Лиодор Иванович - Звезды
  • Леонтьев Константин Николаевич - Письмо К. К. Зедергольму
  • Горький Максим - ...Вы - чудесная сила, преобразующая мир
  • Михайловский Николай Константинович - О г. Розанове, его великих открытиях, его маханальности и философической порнографии.- Несколько слов о г. Мережковском и Л. Толстом
  • Полевой Николай Алексеевич - Невский Альманах на 1828 год, изд. Е. Аладьиным
  • Погодин Михаил Петрович - Нищий
  • Загоскин Михаил Николаевич - Нежданные гости
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 239 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа