Главная » Книги

Тургенев Иван Сергеевич - Дым, Страница 5

Тургенев Иван Сергеевич - Дым


1 2 3 4 5 6 7 8

что сказать вам, Григорий Михайлыч. Я сошелся с госпожою Ратмировой довольно близко... но совершенно случайно и ненадолго. Я в ее мир не заглядывал, и что там происходило - осталось для меня неизвестным. Болтали при мне кое-что, да вы знаете, сплетня царит у нас не в одних демократических кружках. Впрочем, я и не любопытствовал. Однако я вижу, - прибавил он, помолчав немного, - она вас занимает.
   - Да; мы побеседовали раза два довольно откровенно. Я все-таки себя спрашиваю: искренна ли она?
   Потугин потупился.
   - Когда увлекается - искренна, как все страстные женщины. Гордость также иногда мешает ей лгать.
   - А она горда? Я скорей полагаю - капризна.
   - Горда как бес; да это ничего.
   - Мне кажется, она иногда преувеличивает...
   - И это ничего; все-таки она искренна. Ну, а вообще говоря, у кого захотели вы правды? Лучшие из этих барынь испорчены до мозга костей.
   - Но, Созонт Иваныч, вспомните, не сами ли вы назвали себя ее приятелем? Не сами ли вы почти насильно повели меня к ней?
   - Что ж такое? Она просила меня вас доставить; я и подумал: отчего же нет? А я действительно ее приятель. Она не без хороших качеств: очень добра, то есть щедра, то есть дает другим, что ей не совсем нужно. Впрочем, ведь вы сами должны знать ее не хуже меня.
   - Я знавал Ирину Павловну десять лет тому назад; а с тех пор...
   - Эх, Григорий Михайлыч, что вы говорите! Характер людской разве меняется? Каким в колыбельку, таким и в могилку. Или, может быть... - Тут Потугин нагнулся еще ниже, - может быть, вы ей в руки попасть боитесь? Оно точно... Да ведь чьих-нибудь рук не миновать.
   Литвинов насильственно засмеялся.
   - Вы полагаете?
   - Не миновать. Человек слаб, женщина сильна, случай всесилен, примириться с бесцветною жизнью трудно, вполне себя позабыть невозможно... А тут красота и участие, тут теплота и свет, - где же противиться? И побежишь, как ребенок к няньке. Ну, а потом, конечно, холод, и мрак, и пустота... как следует. И кончится тем, что ото всего отвыкнешь, все перестанешь понимать. Сперва не будешь понимать, как можно любить; а потом не будешь понимать, как жить можно.
   Литвинов посмотрел на Потугина, и ему показалось, что он никогда еще не встречал человека более одинокого, более заброшенного... более несчастного. Он не робел на этот раз, не чинился; весь понурый и бледный, с головою на груди и руками на коленях, он сидел неподвижно и только усмехался унылой усмешкой. Жалко стало Литвинову этого бедного, желчного чудака.
   - Мне Ирина Павловна, между прочим, упомянула, начал он вполголоса, - об одной своей хорошей знакомой, которую звали, помнится, Бельской или Дольской...
   Потугин вскинул на Литвинова свои печальные глазки.
   - А!- промолвил он глухо. Она упомянула... ну и что ж? Впрочем, прибавил он, как-то неестественно зевнув, - мне домой пора, обедать. Прощения просим.
   Он вскочил со скамейки и проворно удалился, прежде чем Литвинов успел промолвить слово... Досада сменила в нем жалость, досада, разумеется, на самого себя. Всякого рода нескромность была ему несвойственна, он хотел выразить свое участие Потугину, а вышло нечто подобное неловкому намеку. С тайным неудовольствием на сердце вернулся он в свою гостиницу.
   "Испорчена до мозгу костей, - думал он несколько времени спустя, -... но горда как бес. Она, эта женщина, которая чуть не ни колени становится передо мною, горда? горда, а не капризна?"
   Литвинов попытался изгнать из головы образ Ирины; но это ему не удалось. Он именно потому и не вспоминал о своей невесте; он чувствовал: сегодня тот образ своего места не уступит. Он положил, не тревожась более, ждать разгадки всей этой "странной истории"; разгадка эта не могла замедлиться, и Литвинов нисколько не сомневался в том, что она будет самая безобидная и естественная. Так думал он, а между тем не один образ Ирины не покидал его - все слова ее поочередно приходили ему на память.
   Кельнер принес ему записку: она была от той же Ирины.
   "Если вам нечего делать сегодня вечером, приходите: я не буду одна; у меня гости - и вы еще ближе увидите наших, наше общество. Мне очень хочется, чтобы вы их увидали: мне сдается, что они покажут себя в полном блеске. Надобно ж вам знать, каким я воздухом дышу. Приходите; я буду рада вас видеть, да и вы не соскучаетесь (Ирина хотела сказать: соскучитесь). Докажите мне, что наше сегодняшнее объяснение навсегда сделало невозможным всякое недоразумение между нами. Преданная вам И. ".
   Литвинов надел фрак и белый галстух и отправился к Ирине. "Все это неважно, - мысленно повторял он дорогой, - а посмотреть на них... отчего не посмотреть? Это любопытно". Несколько дней тому назад эти самые люди возбуждали в нем другое чувство: они возбуждали в нем негодованье.
   Он шел учащенными шагами, с нахлобученною на глаза шляпой, с напряженною улыбкой на губах, а Бамбаев, сидя перед кофейной Вебера и издали указывая на него Ворошилову и Пищалкину, восторженно воскликнул: "Видите вы этого человека? Это камень! Это скала!! это гранит!!!"
  

ХV

  
   Литвинов застал у Ирины довольно много гостей. В углу, за карточным столом, сидело трое из генералов пикника: тучный, раздражительный и снисходительный. Они играли в вист с болваном, и нет слов на человечеcком языке, чтобы выразить важность, с которою они сдавали, брали взятки, ходили с треф, ходили с бубен... уж точно государственные люди! Предоставив разночинцам, aux bourgeois, обычные во время игры присказки и прибаутки, господа генералы произносили лишь самые необходимые слова; тучный генерал позволил себе, однако, между двумя сдачами энергически отчеканить: "Сt satane as de piquе!" В числе посетительниц Литвинов узнал дам, участниц пикника; но были также и другие, которых он еще не видал. Была одна до того старая, что казалось, вот-вот сейчас разрушится: она поводила обнаженными, страшными, темно-серыми плечами и, прикрыв рот веером, томно косилась на Ратмирова уже совсем мертвыми глазами; он за ней ухаживал; ее очень уважали в высшем свете как последнюю фрейлину императрицы Екатерины. У окна, одетая пастушкой, сидела графиня Ш., "царица ос", окруженная молодыми людьми; в числе их отличался своей надменной осанкой, совершенно плоским черепом и бездушно-зверским выражением лица, достойным бухарского хана или римского Гелиогабала, знаменитый богач и красавец Фиников; другая дама, тоже графиня, известная под коротким именем Lisе, разговаривала с длинноволосым белокурым и бледным "спиритом"; рядом стоял господин, тоже бледный и длинноволосый, и значительно посмеивался: господин этот также верил в спиритизм, но, сверх того, занимался пророчеством и, на основании апокалипсиса и талмуда, предсказывал всякие удивительные события; ни одно из этих событий не совершалось - а он не смущался и продолжал пророчествовать. За фортепьянами поместился тот самый самородок, который возбудил такое негодование в Потугине; он брал аккорды рассеянною рукой d'une main distraite, и небрежно посматривал кругом. Ирина сидела на диване между князем Коко и г-жою Х., известною некогда красавицей и всероссийской умницей, давным-давно превратившеюся в дрянной сморчок, от которого отдавало постным маслом и выдохшимся ядом. Увидев Литвинова, Ирина покраснела, встала и, когда он подошел к ней, крепко пожала ему руку. На ней было черное креповое платье с едва заметными золотыми украшениями; ее плечи белели матовою белизной, а лицо, тоже бледное под мгновенною алою волной, по нем разлитою, дышало торжеством красоты, и не одной только красоты: затаенная, почти насмешливая радость светилась в полузакрытых глазах, трепетала около губ и ноздрей...
   Ратмиров приблизился к. Литвинову и, поменявшись с ним обычными приветствиями, не сопровожденными, однако, обычною игривостью, представил его двум-трем дамам: старой развалине, царице ос, графине Лизе... Они приняли его довольно благосклонно. Литвинов не принадлежал к их кружку... но он был собой недурен, даже очень, и выразительные черты его молодого лица возбудили их внимание. Только он не сумел упрочить за собою это внимание; он отвык от общества и чувствовал некоторое смущение, а тут еще тучный генерал на него уставился. "Ага! рябчик! вольнодумец! - казалось, говорил этот неподвижный, тяжелый взгляд, -приполз-таки к нам; ручку, мол, пожалуйте". Ирина пришла на помощь Литвинову Она так ловко распорядилась, что он очутился в уголку, возле двери, немного позади ее. Заговаривая с ним, ей всякий раз приходилось к нему оборачиваться, и он всякий раз любовался красивым изгибом ее блестящей шеи, он впивал тонкий запах ее волос. Выражение благодарности, глубокой и тихой, не сходило с ее лица: он не мог не сознаться, что именна благодарность выражали эти улыбки, эти взоры, и сам он весь закипал тем же чувством, и совестно становилось ему, и сладко, и жутко... И в то же время она постоянно как будто хотела сказать: "Ну что? каковы?" Особенно ясно слышался Литвинову этот безмолвный вопрос, как только кто-нибудь из присутствовавших произносил или совершал пошлость, а это случилось не однажды во время вечера. Раз даже она не выдержала и громко засмеялась.
   Графиня Лиза, дама весьма суеверная и склонная ко всему чрезвычайному, натолковавшись досыта с белокурым спиритом об Юме, вертящихся столах, самоиграющих гармониках и т. п., кончила тем, что спросила его, существуют ли такие животные, на которые действует магнетизм.
   - Одно такое животное, во всяком случае, существует, - отозвался издали князь Коко. Вы ведь знаете Мильвановского? Его при мне усыпили, и он храпел даже, ей-ей!
   - Вы очень злы, mon prince; я говорю о настоящих животных, je parle des betes.
   - Маis moi aussi, madame, je parle d'une bete...
   - Есть и настоящие, - вмешался спирит, - например, раки; они очень нервозны и легко впадают в каталепсию.
   Графиня изумилась.
   - Как? Раки? Неужели? Ах, это чрезвычайно любопытно! Вот это я бы посмотрела! Мсье Лужин, - прибавила она, обратившись к молодому человеку с каменным, как у новых кукол, лицом и каменными воротничками (он славился тем, что оросил это самое лицо и эти самые воротнички брызгами Ниагары и Нубийского Нила, впрочем ничего не помнил изо всех своих путешествий и любил одни русские каламбуры...), - мсье Лужин, будьте так любезны, достаньте нам рака. Мсье Лужин осклабился. - Живого-с или только живо? - спросил он. Графиня не поняла его. - Мais oui, рака, - повторила она, - une ecrevisse. - Как, что такое? рака? рака? - строго вмешалась графиня Ш. Отсутствие мсье Вердие ее раздражало; она понять не могла, зачем Ирина не пригласила этого прелестнейшего из французов. Развалина, уже давно ничего не понимавшая - притом и глухота ее одолевала, - только помотала головою. - Oui, oui, vous allez voir.. Мсье Лужин, пожалуйста... Молодой путешественник поклонился, вышел и возвратился вскоре. Кельнер выступал за ним и, улыбаясь во весь рот, нес блюдо, на котором виднелся большой черный рак. - Voici, madame, воскликнул Лужин, - теперь можно приступить к операции рака. Ха, ха, ха! (Русские люди всегда первые смеются собственным остротам.)
   - Хе, хе, хе!- снисходительно, в качестве патриота и покровителя всяких отечественных продуктов, отозвался князь Коко.
   (Просим читателя не удивляться и не негодовать: кто может отвечать за себя, что, сидя в партере Александринского театра и охваченный его атмосферой, не хлопал еще худшему каламбуру?)
   - Меrci, merci, - промолвила графиня. Allons, allons, monsieur Fox, montrez-nous ca.
   Кельнер поставил блюдо на круглый столик. Произошло небольшое движение между гостями; несколько голов вытянулось; одни генералы за карточным столом сохранили невозмутимую торжественность позы. Спирит взъерошил свои волосы, нахмурился и, приблизившись к столику, начал поводить руками по воздуху: рак топорщился, пятился и приподнимал клешни. Спорит повторил и участил свои движения: рак по-прежнему топорщился.
   - Мais que doit-elle donc faire? - спросила графиня.
   - Еlle doa rester immobile et se dresser sur sa quiou, отвечал с сильным американским акцентом г-н Фокс, судорожно потрясая пальцами над блюдом; но магнетизм не действовал, рак продолжал шевелиться.
   Спирит объявил, что он не в ударе, и с недовольным видом отошел от столика. Графиня принялась утешать его, уверяя, что даже с мсье Юмом случались иногда подобные неудачи... Князь Коко подтвердил ее слова. Знаток апокалипсиса и талмуда подошел украдкой к столику и, быстро, но сильно тыкая пальцами в направлении рака, также попытал свое счастье, но безуспешно: признаков каталепсии не оказалось. Тогда призвали кельнера и велели ему унести рака, что он и исполнил с прежнею улыбкой во весь рот; слышно было, как он фыркнул за дверями... В кухне потом много смеялись uber diese Russen. Самородок, который продолжал брать аккорды во время опытов над раком, придерживаясь минорных тонов, потому нельзя ведь знать, как что действует, - самородок сыграл свой неизменный вальс и, разумеется, удостоился самого лестного одобрения. Увлеченный соревнованием, граф Х., наш несравненный дилетант (смотри главу I), "сказал" шансонетку своего изобретения, целиком выкраденную у Оффенбаха. Ее игривый припев на слова: "quel oeuf? quel boeuf?" - заставил закачаться вправо и влево почти все дамские головы; одна даже застонала слегка, и неотразимое, неизбежное слово "Сharmant! charmant!" промчалось по всем устам. Ирина переглянулась с Литвиновым и опять затрепетало около ее губ то затаенное, насмешливое выражение... Но еще сильнее заиграло оно несколько мгновений спустя, оно приняло даже злорадный оттенок, когда князь Коко, этот представитель и защитник дворянских интересов, вздумал излагать свои воззрения перед тем же самым спиритом и, разумеется, немедленно пустил в ход свою знаменитую фразу о потрясении собственности в России, причем, конечно, досталось и демократам. Американская кровь заговорила в спирите: он начал спорить. Князь, как водится, тотчас принялся кричать во всю голову, вместо всяких доводов беспрестанно повторяя: c'est absurde! cela n'a pas le sens commun! Богач Фиников принялся говорить дерзости, не разбирая, к кому они относились; талмудист запищал, сама графиня Ш. задребезжала... Словом, поднялся почти такой же несуразный гвалт, как у Губарева; только разве вот что - пива не было да табачного дыма и одежда на всех была получше. Ратмиров попытался восстановить тишину генералы изъявили неудовольствие, послышалось восклицание Бориса: "Еncore cette satanee politique!), но попытка не удалась, и тут же находившийся сановник из числа мягко-пронзительных, взявшись представить le resume de la question en peu de mots потерпел поражение; правда, он там мямлил и повторялся, так очевидно не умел, ли выслушивать, ни понимать возражения и так, несомненно, сам не ведал, в чем, собственно, состояла la question, что другого исхода ожидать было невозможно; а тут еще Ирина исподтишка подзадоривала и натравливала друг на друга споривших, то и дело оглядываясь на Литвинова и слегка кивая ему... А он сидел как очарованный, ничего не слышал и только ждал, когда сверкнут опять перед ним эти великолепные глаза, когда мелькнет это бледное нежное, злое, прелестное лицо... Кончилось тем, что дамы взбунтовались и потребовали прекращения спора... Ратмиров упросил дилетанта повторить свою шансонетку, и самородок снова сыграл свой вальс...
   Литвинов остался за полночь и ушел позднее всех. Разговор в течение вечера коснулся множества предметов, тщательно избегая все мало-мальски интересное; генералы, окончив свою величественную игру, величественно к нему присоединились: влияние этих государственных людей сказалось тотчас. Речь зашла о парижских полусветских знаменитостях, имена и таланты которых оказались всем коротко известными, о последней пиесе Сарду, о романе Абу, о Катти в "Травиате". Кто-то предложил играть в "секретари", аu secretairе; но это не удалось. Ответы выдавались плоские и не без грамматических ошибок; тучный генерал рассказал, что он однажды на вопрос: "Qu'est ce que l'amour?" - отвечал: "Une colique remontee au coeur" - и немедленно захохотал своим деревянным хохотом; развалина с размаху ударила его веером по руке; кусок белил свалился с ее лба от этого резкого движения. Высохший сморчок упомянул было о славянских княжествах и о необходимости православной пропаганды за Дунаем, но, не найдя отголоска, зашипел и стушевался. В сущности, больше всего толковали об Юме; даже "царица ос" рассказала, как по ней ползали руки и как она их видела и надела на одну из них свое собственное кольцо. Ирине, точно, пришлось торжествовать: если б Литвинов обращал даже больше внимания на то, что говорилось вокруг него, он все-таки не вынес бы ни одного искреннего слова, ни одной дельной мысли, ни одного нового факта изо всей этой бессвязной и безжизненной болтовни. В самых криках и возгласах не слышалось увлечения; в самом порицании не чувствовалось страсти; лишь изредка, из-под личины мнимо-гражданского негодования, мнимо-презрительного равнодушия, плаксивым писком пищала боязнь возможных убытков да несколько имен, которых потомство не забудет, произносилось со скрипением зубов... И хоть бы капля живой струи подо всем этим хламом и сором! Какое старье, какой ненужный вздор, какие плохие пустячки занимали все эти головы, эти души, и не в один только этот вечер занимали их они, не только в свете, но и дома, во все часы и дни, во всю ширину и глубину их существования! И какое невежество в конце концов! Какое непонимание всего, на чем зиждется, чем украшается человеческая жизнь!
   Прощаясь с Литвиновым, Ирина снова стиснула ему руку и знаменательно шепнула: "Ну что? Довольны вы? Насмотрелись? Хорошо?" Он ничего не отвечал ей и только поклонился тихо и низко.
   Оставшись наедине с мужем, Ирина хотела было уйти к себе в спальню... Он остановил ее.
   - Jе vous ai beaucoup admiree ce soir, madame, промолвил он, закуривая папироску и опираясь на камин, - vous vous estes parfaitement moquee de nous tous.
   - Pas plus cette fois-ci que les autres, - равнодушно отвечала она.
   - Как прикажете понять вас? - спросил Ратмиров.
   - Как хотите.
   - Гм. C'est clair. - Ратмиров осторожно, по-кошачьи, стряхнул пепел папироски концом длинного ногтя на мизинце. - Да, кстати! Этот новый ваш знакомец - как бишь его?.. господин Литвинов, - должно быть, пользуется репутацией очень умного человека.
   При имени Литвинова Ирина быстро обернулась.
   - Что вы хотите сказать?
   Генерал усмехнулся.
   - Он все молчит... видно, боится скомпрометироваться.
   Ирина тоже усмехнулась, только вовсе не так, как ее муж.
   - Лучше молчать, чем говорить... как говорят иные.
   - Аttrape! - промолвил Ратмиров с притворным смирением. Шутки в сторону, у него очень интересное лицо. Такое... сосредоточенное выражение... и вообще осанка... Да. Генерал поправил галстух и посмотрел, закинув голову, на собственные усы. Он, я полагаю, республиканец, вроде другого вашего приятеля, господина Потугина; вот тоже умник из числа безмолвных.
   Брови Ирины медленно приподнялись над расширенными, светлыми глазами, а губы сжались и чуть-чуть скривились.
   - К чему вы это говорите, Валерьян Владимирыч? - как бы с участием заметила она. Только заряды на воздух тратите... Мы не в России, и никто вас не слышит.
   Ратмирова передернуло.
   - Это не мое только мнение, Ирина Павловна, заговорил он каким-то внезапно гортанным голосом, - другие также находят, что этот барин смотрит карбонарием.
   - В самом деле? Кто же эти другие?
   - Да Борис, например...
   - Как? И этому нужно было выразить свое мнение?
   Ирина передвинула плечами, как бы пожимаясь от холода, и тихонько провела по ним концами пальцев.
   - Этому... да, этому... этому. Позвольте доложить вам, Ирина Павловна, вы словно сердитесь; а вы сами знаете, кто сердится...
   - Я сержусь? С какой стати?
   - Не знаю; может быть, на вас неприятно подействовало замечание, которое я позволил себе насчет...
   Ратмиров замялся.
   - Насчет? - вопросительно повторила Ирина. Ах, пожалуйста, без иронии и поскорее. Я устала, спать хочу. Она взяла свечку со стола. Насчет?..
   - Да насчет все того же господина Литвинова. Так как теперь уже нет никакого сомнения в том, что он очень вас занимает...
   Ирина подняла руку, в которой держала подсвечник, пламя пришлось на уровень с лицом ее мужа, - и, внимательно, почти с любопытством посмотрев ему в глаза, внезапно захохотала.
   - Что с вами? - спросил, нахмурившись, Ратмиров.
   Ирина продолжала хохотать.
   - Да что такое? - повторил он и топнул ногой.
   Он чувствовал себя обиженным, уязвленным, и в то же время красота этой женщины, так легко и смело стоявшей перед ним, его невольно поражала... она терзала его. Он видел все, все ее прелести, даже розовый блеск изящных ногтей на тонких пальцах, крепко охвативших темную бронзу тяжелого подсвечника, - даже этот блеск не ускользнул от него... и обида еще глубже въедалась в его сердце. А Ирина все хохотала.
   - Как? вы? вы ревнуете? - промолвила она наконец и, обернувшись спиной к мужу, вышла вон из комнаты. "Он ревнует!" - послышалось за дверями, и снова раздался ее хохот.
   Ратмиров сумрачно посмотрел вслед своей жене, - он и тут не мог не заметить обаятельной стройности ее стана, ее движений, - и, сильным ударом разбив папироску о мраморную плиту камина, швырнул ее далеко прочь. Щеки его внезапно побледнели, судорога пробежала по подбородку, и глаза тупо и зверски забродили по полу, словно отыскивая что-то... Всякое подобие изящества исчезло с его лица. Подобное выражение должно было принять оно, когда он засекал белорусских мужиков.
   А Литвинов пришел к себе в комнату и, присев на стул перед столом, взял голову в обе руки и долго оставался неподвижным. Он поднялся наконец, раскрыл ящик и, достав портфель, вынул из внутреннего кармана карточку Татьяны. Печально глянуло на него ее лицо, искаженное и, как водится, состаренное фотографией. Невеста Литвинова была девушка великороссийской крови, русая, несколько полная и с чертами лица немного тяжелыми, но с удивительным выражением доброты и кротости в умных, светло-карих глазах, с нежным белым лбом, на котором, казалось, постоянно лежал луч солнца. Литвинов долго не сводил глаз с карточки, потом тихонько ее отодвинул и снова схватился обеими руками за голову. "Все кончено! - прошептал он, наконец. Ирина! Ирина!"
   Он только теперь, только в это мгновение понял, что безвозвратно и безумно влюбился в нее, влюбился с самого дня первой встречи с нею в Старом замке, что никогда не переставал ее любить. А между тем как бы он удивился, как бы он не поверил, рассмеялся бы, пожалуй, если б это ему сказали несколько часов тому назад!
   - Но Таня, Таня, боже мой, Таня! Таня!- повторил он с сокрушением; а образ Ирины так и воздвигался перед ним в своей черной, как бы траурной одежде, с лучезарною тишиной победы на беломраморном лице.
  

XVI

  
   Литвинов не спал всю ночь и не раздевался. Очень ему было тяжело. Как человек честный и справедливый, он понимал важность обязанностей, святость долга и почел бы за стыд хитрить с самим собой, с своею слабостью, с своим проступком. Сперва нашло на него оцепенение: долго не мог он выбиться из-под темного гнета одного и того же полусознанного, неясного ощущения; потом им овладел ужас при мысли, что будущность, его почти завоеванная будущность, опять заволоклась мраком, что его дом, его прочный, только что возведенный дом внезапно пошатнулся... Он начал безжалостно упрекать себя, но тотчас же сам остановил свои порывы. "Что за малодушие? - подумал он. Не до упреков теперь; надо теперь действовать; Таня моя невеста, она поверила моей любви, моей чести, мы соединены навек и не можем, не должны разъединиться". Он живо представил себе все качества Татьяны, он мысленно перебирал и пересчитывал их; он старался возбудить в себе и умиление и нежность.
   "Остается одно, - думал он опять, - бежать, бежать немедленно, не дожидаясь ее прибытия, бежать ей навстречу; буду ли я страдать, буду ли мучитъся с Таней, - это невероятно, - но, во всяком случае, рассуждать об этом, принимать это в соображение - нечего; надо долг исполнить, хоть умри потом! - Но ты не имеешь права ее обманывать, - шептал ему другой голос, - ты не имеешь права скрывать от нее перемену, происшедшую в твоих чувствах; быть может, узнав, что ты полюбил другую, она не захочет стать твоей женой? - Вздор! вздор! - возражал он, - это все софизмы, постыдное лукавство, ложная добросовестность; я не имею права не сдержать данного слова, вот это так. Ну, прекрасно... Тогда надо уехать отсюда, не видавшись с тою... "
   Но тут у Литвинова защемило на сердце, холодно ему стало, физически холодно: мгновенная дрожь пробежала по телу, слабо стукнули зубы. Он потянулся и зевнул, как в лихорадке. Не настаивая более на своей последней мысли, заглушая эту мысль, отворачиваясь от нее, он принялся недоумевать и удивляться, каким образом он мог опять... опять полюбить это испорченное, светское существо, со всею его противною, враждебною обстановкой. Он попытался было спросить самого себя: да полно, точно полюбил ли ты? - и только махнул рукой. Он еще удивлялся и недоумевал, а вот уже перед ним, словно из мягкой, душистой мглы, выступал пленительный облик, поднимались лучистые ресницы - и тихо и неотразимо вонзались ему в сердце волшебные глаза, и голос звенел сладостно, и блестящие плечи, плечи молодой царицы, дышали свежестью и жаром неги...
   К утру в душе Литвинова созрело, наконец, решение. Он положил уехать в тот же день навстречу Татьяне и, в последний раз увидавшись с Ириной, сказать ей, если нельзя иначе, всю правду - и расстаться с ней навсегда. Он привел в порядок и уложил свои вещи, дождался двенадцатого часа и отправился к ней. Но при виде ее полузавешенных окон сердце в Литвинове так и упало... духа не достало переступить порог гостиницы. Он прошелся несколько раз по Лихтенталевской аллее. "Господину Литвинову наше почтение!" - раздался вдруг насмешливый голос с высоты быстро катившегося "дог-карта". Литвинов поднял глаза и увидал генерала Ратмирова, сидевшего рядом с князем М., известным спортсменом и охотником до английских экипажей и лошадей. Князь правил, а генерал перегнулся набок и скалил зубы, высоко приподняв шляпу над головой. Литвинов поклонился ему и в ту же минуту, как бы повинуясь тайному повелению, бегом пустился к Ирине.
   Она была дома. Он велел доложить о себе; его тотчас приняли. Когда он вошел, она стояла посреди комнаты. На ней была утренняя блуза, с широкими открытыми рукавами; лицо ее, бледное по-вчерашнему, но не по-вчерашнему свежее, выражало усталость; томная улыбка, которою она приветствовала своего гостя, еще яснее обозначила это выражение. Она протянула ему руку и посмотрела на него ласково, но рассеянно.
   - Спасибо, что пришли, - заговорила она слабым голосом и опустилась на кресло. Я не совсем здорова сегодня; я дурно ночь провела. Ну, что вы скажете о вчерашнем вечере? Не права я была?
   Литвинов сел.
   - Я пришел к вам, Ирина Павловна, - начал он...
   Она мгновенно выпрямилась и обернулась, глаза ее так и вперились в Литвинова.
   - Что с вами? - воскликнула она. Вы бледны как мертвец, вы больны. Что с вами?
   Литвинов смутился.
   - Со мною, Ирина Павловна?
   - Вы получили дурное известие? Несчастье случилось, скажите, скажите...
   Литвинов в свою очередь посмотрел на Ирину.
   - Никакого дурного известия я не получал, промолвил он не без усилия, - а несчастье действительно случилось, большое несчастье... и оно-то привело меня к вам.
   - Несчастье? Какое?
   - А такое... что.
   Литвинов хотел продолжать... и не мог. Только руки он стиснул так, что пальцы хрустнули. Ирина наклонилась вперед и словно окаменела.
   - Ах! я люблю вас! - вырвалось наконец глухим стоном из груди Литвинова, и он отвернулся, как бы желая спрятать свое лицо.
   - Как, Григорий Михайлыч, вы... - Ирина тоже не могла докончить речь и, прислонившись к спинке кресла, поднесла к глазам обе руки. Вы... меня любите?
   - Да... да... да, - повторил он с ожесточением, все более и более отворачивая свое лицо.
   Все смолкло в комнате; залетевшая бабочка трепетала крыльями и билась между занавесом и окном.
   Первый заговорил Литвинов.
   - Вот, Ирина Павловна, - начал он, - вот то несчастье, которое меня... поразило, которое я должен бы был предвидеть и избежать, если б, как и тогда, как в то московское время, я не попал тотчас в водоворот. Видно, судьбе угодно было опять заставить меня, и опять через вас, испытать все те муки, которые, казалось, не должны были уже повториться более... Недаром я противился... старался противиться; да, знать, чему быть, того не миновать. А говорю я вам все это для того, чтобы кончить поскорее эту... эту трагикомедию, - прибавил он с новым порывом ожесточения и стыда.
   Литвинов опять умолк; бабочка по-прежнему билась и трепетала. Ирина не отнимала рук от лица.
   - И вы не обманываетесь? - послышался ее шепот из-под этих белых, словно бескровных рук.
   - Я не обманываюсь, - отвечал Литвинов беззвучным голосом. Я вас люблю так, как никогда и никого не любил, кроме вас. Я не стану упрекать вас: это было бы слишком нелепо; не стану повторять вам, что, быть может, ничего бы этого не случилось, если бы вы сами иначе поступили со мною... Конечно, я один виноват, моя самонадеянность меня погубила; я поделом наказан, и вы этого никак ожидать не могли. Конечно, вы не сообразили, что было бы гораздо безопаснее для меня, если бы вы не так живо чувствовали свою вину... свою мнимую вину передо мною и не желали б ее загладить... Но ведь сделанного не переделаешь. Я только хотел уяснить вам мое положение: оно уж и так довольно тяжело... По крайней мере, не будет, как вы говорите, недоразумений, а откровенность моего признания, я надеюсь, уменьшит то чувство оскорбления, которое вы не можете не ощутить.
   Литвинов говорил, не поднимая глаз; да если б он и взглянул на Ирину, он бы все-таки не мог увидеть, что происходило у ней на лице, так как она по-прежнему не отнимала рук. А между тем то, что происходило на этом лице, вероятно бы его изумило: и страх, и радость выражало оно, и какое-то блаженное изнеможение, и тревогу; глаза едва мерцали из-под нависших век, и протяжное, прерывистое дыхание холодило раскрытые, словно жаждавшие губы...
   Литвинов помолчал, подождал отзыва, звука... Ничего!
   - Мне остается одно, - начал он снова, - удалиться; я пришел проститься с вами.
   Ирина медленно опустила руки на колени.
   - Но мне помнится, Григорий Михайлыч, - начала она, - та... та особа, о которой вы мне говорили, она должна сюда приехать? Вы ее ожидаете?
   - Да; но я ей напишу... она остановится где-нибудь на дороге... в Гейдельберге, например.
   - А! в Гейдельберге... Да... Там хорошо... Но все это должно расстроить ваши планы. Уверены ли вы, Григорий Михайлыч, что вы не преувеличиваете, et que ce n'est pas une fausse alarme? Ирина говорила тихо, почти холодно, с небольшими расстановками и глядя в сторону, в окно. Литвинов не ответил на ее последний вопрос. - Только зачем вы упомянули об оскорблении? - продолжала она. Я не оскорблена... о нет! И если кто-нибудь из нас виноват, так, во всяком случае, не вы; не вы одни... Вспомните наши последние разговоры, и вы убедитесь, что виноваты не вы.
   - Я никогда не сомневался в вашем великодушии, - произнес сквозь зубы Литвинов, - но я желал бы знать: одобряете ли вы мое намерение?
   - Уехать?
   - Да.
   Ирина продолжала глядеть в сторону.
   - В первую минуту ваше намерение мне показалось преждевременным... Но теперь я обдумала то, что вы сказали... и если вы точно не ошибаетесь, то я полагаю, что вам следует удалиться. Этак будет лучше... лучше для нас обоих.
   Голос Ирины становился все тише и тише, и самая речь замедлялась все более и более.
   - Генерал Ратмиров действительно мог бы заметить, - начал было Литвинов...
   Глаза Ирины опустились снова, и что-то странное мелькнуло около ее губ - мелькнуло и замерло.
   - Нет. Вы меня не поняли, - перебила она его. Я не думала о моем муже. С какой стати? Ему и замечать было бы нечего. Но я повторяю: разлука необходима для нас обоих.
   Литвинов поднял шляпу, упавшую на пол.
   "Все кончено, - подумал он, - надо уйти". - Итак, мне остается проститься с вами, Ирина Павловна, - промолвил он громко, и жутко ему стало вдруг, точно он сам собирался произнести приговор над собою. Мне остается только надеяться, что вы не станете поминать меня лихом... и что если мы когда-нибудь...
   Ирина опять его перебила:
   - Погодите, Григорий Михайлыч, не прощайтесь еще со мною. Это было бы слишком поспешно.
   Что-то дрогнуло в Литвинове, но жгучая горечь нахлынула тотчас и с удвоенною силой в его сердце.
   - Да не могу я остаться!- воскликнул он. К чему? К чему продолжать это томление?
   - Не прощайтесь еще со мною, - повторила Ирина. Я должна увидать вас еще раз... Опять такое немое расставанье, как в Москве, - нет, я этого не хочу. Вы можете теперь уйти, но вы должны обещать мне, дать мне честное слово, что вы не уедете, не увидевшись еще раз со мною.
   - Вы этого желаете?
   - Я этого требую. Если вы уедете, не простившись со мною, я вам никогда, никогда этого не прощу, слышите ли: никогда! Странно! - прибавила она, словно про себя, - я никак не могу себе представить, что я в Бадене... Мне так и чудится, что я в Москве... Ступайте.
   Литвинов встал.
   - Ирина Павловна, - проговорил он, - дайте мне вашу руку.
   Ирина покачала головой.
   - Я вам сказала, что не хочу прощаться с вами...
   - Я не на прощание прошу...
   Ирина протянула было руку, но взглянула на Литвинова, в первый раз после его признания, - и отвела ее назад.
   - Нет, нет, - шепнула она, - я не дам вам моей руки. Нет... нет. Ступайте.
   Литвинов поклонился и вышел. Он не мог знать, отчего Ирина ему отказала в последнем дружеском пожатии... Он не мог знать, чего она боялась.
   Он вышел, а Ирина снова опустилась на кресло и снова закрыла себе лицо.
  

ХVII

  
   Литвинов не вернулся домой: он ушел в горы и, забравшись в лесную чащу, бросился на землю лицом вниз и пролежал там около часа. Он не мучился, не плакал; он как-то тяжело и томительно замирал. Никогда он еще не испытал ничего подобного: то было невыносимо ноющее и грызущее ощущение пустоты, пустоты в самом себе, вокруг, повсюду... Ни об Ирине, ни о Татьяне не думал он. Он чувствовал одно: пал удар, и жизнь перерублена, как канат, и весь он увлечен вперед и подхвачен чем-то неведомым и холодным. Иногда ему казалось, что вихорь налетал на него и он ощущал быстрое вращение и беспорядочные удары его темных крыл... Но решимость его не поколебалась. Остаться в Бадене... об этом и речи быть не могло. Мысленно он уже уехал: он уже сидел в гремящем и дымящем вагоне и бежал, бежал в немую, мертвую даль. Он приподнялся, наконец, и, прислонив голову к дереву, остался неподвижным; только одною рукой он, сам того не замечая, схватил и в такт раскачивал верхний лист высокого папоротника. Шум приближавшихся шагов вывел его из оцепенения: два угольщика с большими мешками на плечах пробирались по крутой тропинке.
   "Пора!" - шепнул Литвинов и вслед за угольщиками спустился в город, повернул к зданию железной дороги и отправил телеграмму на имя Татьяниной тетки, Капитолины Марковны. В этой телеграмме он извещал ее о своем немедленном отъезде и назначил ей свидание в Шрадеровой гостинице в Гейдельберге. "Кончать, так кончать разом, - подумал он, - нечего откладывать до завтра". Потом он зашел в игорную залу, с тупым любопытством посмотрел двум-трем игрокам в лицо, заметил издали гнусный затылок Биндасова, безукоризненное чело Пищалкина и, постояв немного под колоннадой, отправился не спеша к Ирине. Не в силу внезапного, невольного увлечения отправился он к ней; решившись уехать, он также решился сдержать данное слово и еще раз с нею повидаться. Он вступил в гостиницу, не замеченный швейцаром, поднялся по лестнице, никого не встречая, - и, не постучав в дверь, машинально толкнул ее и вошел в комнату. В комнате, на том же кресле, в том же платье, в том же точно положении, как три часа тому назад, сидела Ирина... Видно было, что она не тронулась с места, не шевельнулась все это время. Она медленно приподняла голову и, увидав Литвинова, вся вздрогнула и ухватилась за ручку кресла.
   "Вы меня испугали", - прошептала она.
   Литвинов глядел на нее с безмолвным изумлением. Выражение ее лица, угасших глаз - поразило его. Ирина улыбнулась насильственно и поправила развившиеся волосы.
   - Это ничего... я, право, не знаю... я, кажется, заснула тут.
   - Извините меня, Ирина Павловна, - начал Литвинов, - я вошел без доклада... Я хотел исполнить то, что вам было угодно от меня потребовать. Так как я сегодня уезжаю...
   - Сегодня? Но вы, кажется, сказали мне, что вы хотели сперва написать письмо...
   - Я послал телеграмму.
   - А! вы нашли нужным поспешить. И когда вы уезжаете? В котором часу то есть?
   - В семь часов вечера.
   - А! в семь часов! И вы пришли проститься?
   - Да, Ирина Павловна, проститься.
   Ирина помолчала.
   - Я должна благодарить вас, Григорий Михайлыч; вам, вероятно, нелегко было сюда прийти.
   - Да, Ирина Павловна, очень нелегко.
   - Жить вообще нелегко, Григорий Михайлыч; как вы полагаете?
   - Как кому, Ирина Павловна.
   Ирина опять помолчала, словно задумалась.
   - Вы мне доказали вашу дружбу тем, что пришли, - промолвила она наконец. Благодарю вас. И вообще я одобряю ваше намерение как можно поскорее все покончить... потому что всякое замедление... потому что... потому что я, та самая я, которую вы упрекали в кокетстве, называли комедианткой - так, кажется, вы меня называли?..
   Ирина быстро встала и, пересев на другое кресло, приникла и прижалась лицом и руками к краю стола...
   - Потому что я люблю вас... - прошептала она сквозь стиснутые пальцы.
   Литвинов пошатнулся, словно кто его в грудь ударил.
   Ирина тоскливо повернула голову прочь от него, как бы желая в свою очередь спрятать от него свое лицо, и положила ее на стол.
   - Да, я вас люблю... я люблю вас... и вы это знаете.
   - Я? я это знаю? - проговорил наконец Литвинов. Я?
   - Ну, а теперь вы видите, - продолжала Ирина, - что вам, точно, надо уехать, что медлить нельзя... и вам и мне нельзя медлить. Это опасно, это страшно... Прощайте! - прибавила она, порывисто вставая с кресла, - прощайте.
   Она сделала несколько шагов в направлении двери кабинета и, занеся руку за спину, торопливо повела ею по воздуху, как бы желая встретить и пожать руку Литвинова; но он стоял как вкопанный далеко... Она еще раз проговорила: "Прощайте, забудьте" - и, не оглядываясь, бросилась вон.
   Литвинов остался один и все еще не мог прийти в себя. Он опомнился наконец, проворно подошел к двери кабинета, произнес имя Ирины раз, два, три раза... Он уже ухватился за замок... С крыльца гостиницы послышался голос Ратмирова.
   Литвинов надвинул шляпу на глаза и вышел на лестницу. Изящный генерал стоял перед ложей швейцара и дурным немецким языком объяснял ему, что желает нанять карету на целый завтрашний день. Увидав Литвинова, он опять неестественно высоко приподнял шляпу и опять выразил ему свое "почитание": он, очевидно, трунил над ним, но Литвинову было не до того. Он едва ответил на поклон Ратмирова и, добравшись до своей квартиры, остановился перед своим, уже уложенным и закрытым, чемоданом. Голова у него кружилась и сердце дрожало, как струна. Что было теперь делать? И мог ли он это предвидеть?
   Да, он это предвидел, как оно ни казалось невероятным. Это оглушило его как громом, но он это предвидел, хоть и сознаться в том не смел. А впрочем, он ничего не знал наверное. Все в нем перемешалось и спуталось; он потерял нить собственных мыслей. Вспомнил он Москву, вспомнил, как "оно" и тогда налетело внезапною бурею. Он задыхался: восторг, но восторг безотрадный и безнадежный, давил и рвал его грудь. Ни за что в свете он бы не согласился на то, чтобы слова, произнесенные Ириной, не были в действительности ею произнесены... Но что же? переменить принятое решение эти слова все-таки не могли. Оно по-прежнему не колебалось и стояло твердо, как брошенный якорь. Литвинов потерял нить своих мыслей... да; но воля его осталась при нем пока, и он распоряжался собою, как чужим подчиненным человеком. Он позвонил кельнера, велел подать себе счет, удержал место в вечернем омнибусе: он с намерением отрезывал себе все пути. "Там потом хоть умри, - твердил он, как в прошедшую, бессонную ночь; эта фраза ему особенно пришлась по вкусу. Там потом хоть умри", - повторял он, медленно расхаживая взад и вперед по комнате, и лишь изредка невольно закрывал глаза и переставал ды

Другие авторы
  • Шкляревский Павел Петрович
  • Плетнев Петр Александрович
  • Маслов-Бежецкий Алексей Николаевич
  • Борисов Петр Иванович
  • Мольер Жан-Батист
  • Никитин Иван Саввич
  • Петрашевский Михаил Васильевич
  • Лукашевич Клавдия Владимировна
  • Голенищев-Кутузов Арсений Аркадьевич
  • Герцык Аделаида Казимировна
  • Другие произведения
  • Новиков Николай Иванович - О. Апухтин. Судьба "Трутня" и его издателя
  • Палицын Александр Александрович - Палицын А. А.: Биографическая справка
  • Салиас Евгений Андреевич - Петербургское действо
  • Иванов Вячеслав Иванович - Доклад "Евангельский смысл слова "Земля""
  • Мопассан Ги Де - Усталость
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич - О двух новых видах Dorcopsis с южного берега Новой Гвинеи
  • Житков Борис Степанович - Кенгура
  • Кармен Лазарь Осипович - Река вскрылась
  • Ростопчина Евдокия Петровна - Е. П. Ростопчина: биографическая справка
  • Бунин Иван Алексеевич - Жизнь Арсеньева
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 161 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа