Главная » Книги

Толстой Алексей Николаевич - Хождение по мукам. Книга 2: Восемнадцатый год, Страница 14

Толстой Алексей Николаевич - Хождение по мукам. Книга 2: Восемнадцатый год


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

а стремительно побежала к ореховой двери и повернула в ней ключ:
  - Господи, как это ужасно!
  Но Иван Ильич понял ее слова по-иному: действительно, ужасно было ворваться к Даше с этими штуками. Он торопливо сунул револьвер и гранатку в карманы. Тогда Даша схватила его за руку. - Идем. - И увлекла в темный коридорчик, а из него - в узкую комнатку, где на стуле горела свеча. Комната была голая, только на гвозде висела Дашина юбка да у стены - железная кровать со смятыми простынями.
  - Ты одна здесь? - шепотом спросил Телегин. - Я прочел твое письмо.
  Он оглядывался, губы, растянутые в улыбку, дрожали. Даша, не отвечая, тащила его к раскрытому окну.
  - Беги, да беги же, с ума сошел!..
  Из окна неясно был виден двор, тени и крыши сбегающих к реке построек, внизу, - огни пристаней. С Волги дул влажный ветерок, остро пахнущий дождем... Даша стояла, вся касаясь Ивана Ильича, подняв испуганное лицо, полуоткрыв рот...
  - Прости меня, прости, беги, не медли, Иван, - пробормотала она, глядя ему в зрачки.
  Как ему было оторваться? Сомкнулся долгий круг разлуки. Избежал тысячи смертей, и вот глядит в единственное лицо. Он нагнулся и поцеловал ее.
  Холодные губы ее не ответили, только затрепетали:
  - Я тебе не изменила... Даю честное слово... Мы встретимся, когда будет лучше... Но - беги, беги, умоляю...
  Никогда, даже в блаженные дни в Крыму, он не любил ее так сильно. Он сдерживал слезы, глядя, на ее лицо:
  - Даша, пойдем со мной... Ты понимаешь. Я буду ждать тебя за рекой, - завтра ночью...
  Она затрясла головой, отчаянно простонала:
  - Нет... Не хочу.
  - Не хочешь?
  - Не могу.
  - Хорошо, - сказал он, - в таком случае я остаюсь. - Он отодвинулся к стене... Даша ахнула, всхлипнула... И вдруг остервенело накинулась, схватила за руки, опять потащила к окну. На дворе скрипнула калитка, осторожно хрустнул песок. Даша в отчаянии прижалась теплой головой к рукам Ивана Ильича...
  - Я прочел твое письмо, - опять сказал он. - Я все понял.
  Тогда она на секунду бросила тащить его, обхватила за шею, прильнула к лицу всем лицом:
  - Они уже на дворе... Они тебя убьют, убьют...
  От света свечи золотились ее рассыпавшиеся волосы. Она казалась Ивану Ильичу девочкой, ребенком, - совсем такой, как тогда ночью, когда он, раненый, лежал в пшенице и, сжимая в кулаке кусочек земли, думал об ее непокорном и беспокойном, таком хрупком сердце.
  - Почему не хочешь уйти со мной, Даша? Тебя здесь замучают. Ты видишь, что здесь за люди... Лучше - все бедствия, но я буду с тобой... Дитя мое... Все равно, ты со мной в жизни и смерти, как мое сердце со мной, так и ты.
  Он сказал это тихо и быстро из темного угла. Даша закинула голову, не выпуская его рук, - у нее брызнули слезы...
  - Верна буду тебе до смерти... Уходи... Пойми, - я не та, кого ты любишь... Но я буду, буду такой.
  Дальше он не слушал, - его опьянила бешеная радость от ее слез, от ее слов, от ее отчаянного голоса. Он так стиснул Дашу, что у нее хрустнули кости.
  - Хорошо, все понял, прощай, - шепнул он. Кинулся грудью на подоконник и через секунду, как тень, соскользнул вниз, - только легко стукнули его подошвы по деревянной крыше сарая.
  Даша высунулась в окно, - но ничего не было видно: тьма, желтые огоньки вдали. Обеими руками она сжимала грудь, там, где сердце... Ни звука на дворе... Но вот из тени выдвинулись две фигуры. Пригнувшись, побежали наискосок по двору. Даша закричала так пронзительно, страшно закричала, что фигуры с разбегу завертелись, стали. Должно быть, обернулись на ее окно. И в это время она увидела, как в глубине двора через конек деревянной крыши перелез. Телегин.
  Даша упала на кровать ничком. Лежала не двигаясь. Так же стремительно вскочила, пошарила свалившуюся туфлю и побежала в столовую.
  В столовой стояли, готовые к бою, доктор с маленьким никелированным револьвером и Говядин, вооруженный наганом. Оба наперебой спросили Дашу: "Ну что?.." Она стиснула кулачок, бешено взглянула в рыжие глаза Говядину.
  - Негодяй, - сказала она и потрясла кулачком перед его бледным носом, - вас-то уж расстреляют когда-нибудь, негодяй!
  Длинное лицо его передернулось, стало еще бледнее, борода повисла, как неживая. Доктор делал ему знаки, но Говядин весь уже трясся от злобы.
  - Эти шуточки с кулачком бросьте, Дарья Дмитриевна... Я далеко не забыл, как вы однажды изволили ударить меня, кажется, даже туфелькой... Кулачок ваш спрячьте... И вообще бы советовал мной не пренебрегать.
  - Семен Семенович, теряете время, - перебил доктор, продолжая делать знаки, но так, чтобы Даша не видела.
  - Не беспокойтесь, Дмитрий Степанович, Телегин от нас не уйдет...
  Даша крикнула, рванулась:
  - Вы не посмеете! (Говядин сейчас же загородился стулом.)
  - Ну, мы увидим - посмеем или нет... Предупреждаю, Дарья Дмитриевна, в "Штабе охраны" очень заинтересованы лично вами... После сегодняшнего инцидента ни за что не ручаюсь. Не пришлось бы вас потревожить.
  - Ну, уж вы, кажется, начинаете запираться, Семен Семенович, - сердито "сказал доктор, - это уже слишком...
  - Все зависит от личных отношений, Дмитрий Степанович... Вы знаете мое к вам расположение, мою давнишнюю симпатию к Дарье Дмитриевне...
  Даша мгновенно побледнела. От усмешки лицо Говядина все перекривилось, как в дурном зеркале. Он взял фуражку и вышел, напрягая затылок, чтобы со спины не показаться смешным. Доктор сказал, садясь к столу:
  - Страшный человек этот Говядин.
  Даша ходила по комнате, хрустя пальцами. Остановилась перед отцом:
  - Где мое письмо?
  Доктор, пытавшийся открыть серебряный портсигар, издал шипение сквозь зубы, ухватил наконец папироску и мял ее в толстых, все еще дрожащих пальцах:
  - Там... Черт его знает... В кабинете, на ковре.
  Даша ушла, сейчас же вернулась с письмом и опять остановилась перед Дмитрием Степановичем. Он закуривал, - огонек плясал около кончика папироски.
  - Я исполнил мой долг, - сказал он, бросая спичку на пол. (Даша молчала.) - Милая моя, он большевик, мало того - контрразведчик... Гражданская война, знаешь, не шуточки, тут приходится жертвовать всем... На то мы и облечены властью, народ никогда не прощает слабостей. (Даша не спеша, будто в задумчивости, начала разрывать письмо на мелкие кусочки.) Является - ясно как божий день - выведать у меня, что ему нужно, и при удобном случае меня же укокошить... Видела, как он вооружен? С бомбой. В девятьсот шестом году, на углу Москательной, у меня на глазах разорвало бомбой губернатора Блока... Посмотрела бы ты, что от него осталось, - туловище и кусок бороды. - У доктора опять затряслись руки, он швырнул незакурившуюся папироску, взял новую. - Я всегда не любил твоего Телегина, очень хорошо сделала, что с ним порвала... (Даша и на это смолчала.) И начал-то с примитивнейшей хитрости, - видишь ли, заинтересовался, где ты...
  - Если Говядин его схватит...
  - Никакого сомнения, у Говядина превосходная агентура... Знаешь, ты с Говядиным слишком уж резко обошлась... Говядин крупный человек... Его и чехи очень ценят, и в штабе... Время такое - мы должны жертвовать личным... для блага страны, - вспомни классические примеры... Ты ведь моя дочь; правда, голова у тебя хотя и с фантазиями, - он засмеялся, закашлялся, - но неглупая голова...
  - Если Говядин схватит его, - сказала Даша хрипло, - ты сделаешь все, чтобы спасти Ивана Ильича.
  Доктор быстро взглянул на дочь, засопел. Она сжимала в кулачке клочки письма.
  - Ты ведь сделаешь это, папа!
  - Нет! - крикнул доктор, ударяя ладонью по столу. - Нет! Глупости! Желая тебе же добра... Нет!
  - Тебе будет трудно, но ты сделаешь, папа.
  - Ты девчонка, ты просто - дура! - заорал доктор. - Телегин негодяй и преступник, военным судом он будет расстрелян.
  Даша подняла голову, серые глаза ее разгорелись так нестерпимо, что доктор, сопнув, занавесился бровями. Она подняла, как бы грозя, кулачок со стиснутыми в нем бумажками.
  - Если все большевики такие, как Телегин, - сказала она, - стало быть, большевики правы.
  - Дура!.. Дура!.. - Доктор вскочил, затопал, багровый, трясущийся. - Большевиков твоих вместе с Телегиным надо вешать! На всех телеграфных столбах... Кожу драть заживо!
  Но у Даши характер был, пожалуй, покруче, чем у Дмитрия Степановича, - она только побледнела, подошла вплотную, не сводя с него нестерпимых глаз.
  - Мерзавец, - сказала она, - что ты беснуешься? Ты мне не отец, сумасшедший, растленный тип!
  И она швырнула в лицо ему обрывки письма...
  Этой же ночью на рассвете доктора подняли к телефону. Грубоватый, спокойный голос проговорил в трубку:
  - Довожу до сведения, что близ Самолетской пристани, за мучным лабазом, только что обнаружили два трупа - помощника начальника контрразведки Говядина и одного из его агентов...
  Трубку повесили. Дмитрий Степанович разинул рот, захватывая воздух, и повалился тут же около телефона в сильнейшем сердечном припадке.

    11

  Армия Сорокина, разбив лучшие в Добрармии войска Дроздовского и Казановича, изменила первоначальному плану ухода за Кубань и вместо этого, повернувшись под Кореновской на север, начала наступление на станцию Тихорецкую, где находился штаб Деникина.
  Десять дней уже длилась беспощадная битва. Одушевленные первыми успехами, сорокинцы сметали все заслоны перед Тихорецкой. Казалось, теперь ничто не могло остановить их стремительного движения. Деникин спешно стягивал разбросанные по Кубани силы. Ожесточение было так велико, что каждая стычка кончалась ударом в штыки.
  Но с той же стремительностью в сорокинской армии шло и разложение. Обострялась вражда между кубанскими полками и украинскими. Украинцы и старые фронтовики по пути наступления опустошали кубанские станицы, не разбирая, за белых они стоят или за красных.
  Все понятия путались. Станичники с ужасом видели, как из-за края степи в тучах пыли надвигаются полчища. Деникин, по крайней мере, платил за фураж, а эти сорокинцы - одно - горячи были на руку. И вот молодой садился на коня и уходил к Деникину, старый с бабами, детьми и скотом - бежал в овраги.
  Целые станицы поднимались против армии Сорокина. Кубанские полки кричали: "Нас на убой посылают, а иногородние нашу землю грабят!" Начальник штаба армии Беляков отчаянно крутился в водовороте событий, он только схватывался за голову: цела ли она еще на плечах. Еще бы! Стратегия летела к черту. Вся тактика была - в острие штыка да в революционной ярости. Дисциплину заменяло неотвратимое, стремительное движение всех войсковых масс. На главнокомандующего Сорокина страшно было и смотреть: эти дни он питался спиртом и кокаином, - глаза его воспалились, лицо почернело, он сорвал голос и, как обезумевший, пер вперед на плечах армии.
  Случилось неминуемое. Добровольческая армия, прокаленная насквозь железной дисциплиной, поражаемая и отступающая, но, как механизм, послушная воле единого командования, снова и снова переходила в контратаки, зацеплялась за каждую удобную складку земли, холодно и умело выбирала слабые места противника. И вот, двадцать пятого июля под Выселками, в пятидесяти верстах от Тихорецкой, разыгрался последний, десятый день битвы.
  Позиции войск Дроздовского и Казановича были даже хуже, чем в предыдущие дни. Здесь красным удалось зайти в тыл, и добровольцы попадали почти в такой же мешок, как большевики под Белой Глиной. Но сорокинская армия была уже не та, что девять дней тому назад. Страстное напряжение падало, упорство противника вселяло недоверие, сомнение, отчаяние, - когда же конец, победа, отдых?
  В четвертом часу дня сорокинцы бросились в атаку по всему фронту. Удар был жестокий. Кругом по всему горизонту ревели пушки. Густые цепи шли не ложась. Напряжение, нетерпение, ярость достигли высшего предела...
  Так началась гибель армии Сорокина. Первая волна наступающих была расстреляна и уничтожена в штыковом бою. Следующие волны смешались под огнем среди трупов, раненых, падающих. И тогда случилось то, чего нельзя учесть, ни постигнуть, ни остановить, - все напряжение сразу сломилось. Больше не хватало сил, не хватало страсти.
  Холодная воля противника продолжала наносить расчетливые удары, увеличивая смятение... С севера марковцы и конный полк, с юга конница Эрдели врезались в перемешавшиеся полки. Поползли режущие огнем броневики, задымились бронепоезда белых. Тогда началось отступление, бегство, бойня. К четырем часам вся степь в южном и западном направлениях была покрыта отступающей, уничтоженной как единая сила армией Сорокина.
  Начштаба Беляков силой повалил главнокомандующего в автомобиль. Налитые кровью глаза Сорокина были выпучены, рот в пене, черной рукой он еще сжимал расстрелянный револьвер. Продырявленный пулями, измятый автомобиль бешено промчался по трупам и скрылся за холмами.
  Главная часть разгромленной сорокинской армии уходила на Екатеринодар. Туда же начала отступать с Таманского полуострова западная группа красных войск, - так называемая таманская армия, под командованием Кожуха. На ее пути кругом восставали станицы, и тысячи иногородних - со скарбом и скотом, - спасаясь от мести станичников, бежали под защиту таманцев. Дорогу преградила белая конница генерала Покровского. Таманцы в бешенстве разбили, рассеяли ее, но все равно двигаться дальше - на Екатеринодар - было уже невозможно, и Кожух повернул свою армию с обозами беженцев круто на юг, в пустынные и труднопроходимые горы, надеясь пробиться к Новороссийску, где стоял красный Черноморский флот.
  Деникина теперь ничто уже не могло остановить. Легко расчищая путь, он со всеми силами подошел к Екатеринодару, занятому остатками более уже не существующей северокавказской армии, и с налета взял его ожесточенным штурмом. Так закончился "ледяной поход", шесть месяцев тому назад начатый Корниловым с кучкой офицеров.
  Екатеринодар стал белой столицей. Богатейшие области Черноморья спешно очищались ото всего, что бродило и бушевало. У генералов, еще недавно самолично искавших вшей в рубашке, возродились великодержавные традиции, старый императорский размах.
  Прежний кустарный способ ведения войны путем добывания оружия и огневого снаряжения в бою или налетом у большевиков был, разумеется, неприменим для новых, обширных планов. Нужны были деньги, широкий Приток оружия и снаряжения, постановка интендантской части для большой войны, мощные базы для наступления в глубь России.
  Эпоха домашней междоусобной борьбы кончалась, - в игру вступали извне мощные силы.
  Особенная и неожиданная опасность встала перед германским главным штабом сейчас же после первых июньских побед Деникина. Большевики были врагом, связанным по рукам и ногам Брест-Литовским договором. Деникин оказывался врагом, еще не изведанным и не изученным. С разгромом сорокинской армии Деникин выходил к Азовскому морю и к Новороссийску, где с первых чисел мая находился весь русский военный флот.
  Со стороны Черного моря немцы не были защищены. Покуда флот находился в руках большевиков, они были спокойны, - на всякое его враждебное действие они ответили бы переходом через украинскую границу. Но пятнадцать эскадренных миноносцев и два дредноута в руках Деникина были уже серьезной угрозой превращения Черного моря во фронт мировой войны.
  Десятого июня Германия предъявила Советскому правительству ультиматум: в девятидневный срок перевести весь Черноморский флот из Новороссийска в Севастополь, где стоял сильный немецкий гарнизон. В случае отказа Германия угрожала наступлением на Москву.
  Тогда же из Одессы начальник штаба австрийских оккупационных войск писал в Вену - министру иностранных дел:
  "Германия преследует на Украине определенную хозяйственно-политическую цель. Она хочет навсегда закрепить за собой безопасный путь на Месопотамию и Аравию через Баку и Персию.
  Путь на восток идет через Киев, Екатеринослав и Севастополь, откуда начинается морское сообщение на Батум и Трапезунд.
  Для этой цели Германия намерена оставить за собой Крым, как свою колонию или в какой-либо иной форме. Они никогда уже не выпустят из своих рук ценного Крымского полуострова. Кроме того, чтобы полностью использовать этот путь, им необходимо овладеть железнодорожной магистралью, а так как снабжение углем из Германии этой магистрали и Черного моря невозможно, то ей необходимо завладеть наиболее значительными шахтами Донбасса. Все это Германия так или иначе обеспечит себе..."
  Когда десятого июня в Москве был получен германский ультиматум, Ленин - как всегда, без колебаний - решил этот тяжелый и для многих "неразрешимый" вопрос. Решение было: воевать с немцами сейчас еще нельзя, но и флота им отдавать нельзя.
  Из Москвы в Новороссийск выехал представитель Советского правительства товарищ Вахрамеев. В присутствии делегатов от Черноморского флота и всех командиров он предложил единственный большевистский ответ на ультиматум: Совет Народных Комиссаров посылает открытое радио Черноморскому флоту с приказом идти в Севастополь и сдаваться немцам, но Черноморский флот этого приказания не выполняет и топится на Новороссийском рейде.
  Советский флот - два дредноута и пятнадцать эскадренных миноносцев, подводные лодки и вспомогательные суда, обреченные Брест-Литовским договором на бездействие, - стоял в Новороссийске, на рейде.
  Делегаты от флота съехали на берег и хмуро выслушали Вахрамеева, - он предлагал самоубийство. Но - куда ни кинь, все клин: податься некуда, у флота не было ни угля, ни нефти. Москву заслоняли немцы, с востока приближался Деникин, на рейде уже чертили пенные полосы перископы германских подводных лодок, и в синеве поблескивали германские бомбовозы. Долго и горячо спорили делегаты... Но выход был один: топиться... Все же перед этим страшным делом делегаты решили поставить судьбу флота на голосование всего флотского экипажа.
  Начались многочисленные митинги в Новороссийской гавани. Трудно было понять морякам, глядя на ошвартованные серо-стальные гиганты - дредноуты "Воля" и "Свободная Россия", на покрытые военной славой быстроходные миноносцы, на сложные переплеты башен и мачт, громоздившихся над гаванью, над толпами народа, - трудно было представить, что это грозное достояние революции, плавучая родина моряков опустится на дно морское без единого выстрела, не сопротивляясь.
  Не такие были головы у черноморских моряков, чтобы спокойно решиться на самоуничтожение. Много было крикано исступленных слов, бито себя в грудь, рывано тельников на татуированных грудях, растоптано фуражек с ленточками...
  От утренней зари до вечерней, когда закат обагрял лилово-мрачные воды не своего теперь, проклятого моря, - густые толпы моряков, фронтовиков и прочего приморского люда волновались по всей набережной.
  Командиры судов и офицеры смотрели на дело по-разному: большая часть тайно склонялась идти на Севастополь и сдаваться немцам: меньшая часть, во главе с командиром эсминца "Керчь" старшим лейтенантом Кукелем, понимала неизбежность гибели и все огромное значение ее для будущего. Они говорили:
  "Мы должны покончить самоубийством, - на время закрыть книгу истории Черноморского флота, не запачкав ее..."
  На этих грандиозных и шумных, как ураган, митингах решали: утром - так, вечером - этак. Больше всего было успеха у тех, кто, хватив о землю шапкой, кричал:
  "...Товарищи, чихали мы на москалей. Нехай их сами потонут. А мы нашего флота не отдадим. Будем с немцами биться до последнего снаряда..."
  "Уррра!" - ревом катилось по гавани.
  Особенно сильное смятение началось, когда за четыре дня до срока ультиматума примчались из Екатеринодара председатель ЦИКа Черноморской республики Рубин и представитель армии Перебийнос - саженного роста, страшного вида человек, с четырьмя револьверами за поясом. Оба они - Рубин в пространной речи и Перебийнос, гремя басом и потрясая оружием, - доказывали, что ни отдавать, ни топить флот не можно, что в Москве сами не понимают, что говорят, что Черноморская республика доставит флоту все, что ему нужно: и нефть, и снаряды, и пищевое довольствие.
  - У нас на фронте дела такие, в бога, в душу, в веру... - кричал Перебийнос, - на будущей неделе мы суку Деникина с его кадетами в Кубани утопим... Братишечки, корабли не топите, - вот что нам надо... Чтоб мы на фронте чувствовали, что в тылу у нас могучий флот. А будете топиться, братишечки, то я от всей кубано-черноморской революционной армии категорически заявляю: такого предательства мы не можем перенести, мы с отчаяния повернем свой фронт на Новороссийск в количестве сорока тысяч штыков и вас, братишечки, всех до единого поднимем на свои штыки...
  После этого митинга все пошло вразброд, закружились головы. Команды стали бежать с кораблей куда глаза глядят. В толпе все больше появлялось темных личностей - днем они громче всех кричали: "биться с немцами до последнего снаряда", а ночью кучки их подбирались к опустевшим миноносцам - готовые броситься, покидать в воду команду и грабить.
  В эти дни на борт миноносца "Керчь" вернулся Семен Красильников.
  Семен чистил медную колонку компаса. Вся команда работала с утра, скребя, моя, чистя миноносец, стоявший саженях в десяти от стенки. Горячее солнце всходило над выжженными прибрежными холмами... В безветренном зное висели флаги. Семен старательно надраивал медяшку, стараясь не глядеть в сторону гавани. Команда убирала миноносец перед смертью.
  В гавани дымили огромные трубы дредноута "Воля". Сверкали орудия со снятыми чехлами. Черный дым поднимался к небу. Корабль, и дым, и бурые холмы, с цементными заводами у подножья их, отражались в зеркальном заливе.
  Семен, присев на голые пятки, тер, тер медяшку. Этой ночью он держал вахту, и так ему было горько, раздумавшись: зря заехал сюда. Зря не послушал брата и Матрену... Смеяться будут теперь: "Эх, скажут, дюже ты повоевал с немцами - пропили флот, братишки..." Что ответишь на это? Скажешь: своими руками почистил, прибрал и утопил "Керчь".
  От "Воли" к судам бегал моторный катер, махали флагами. Эсминец "Дерзкий" отвалил от стенки, взял на буксир "Беспокойного" и медленно потащил его на рейд. Еще медленнее, как больные, двинулись за ним по зеркалу залива эскадренные миноносцы: "Поспешный", "Живой", "Жаркий", "Громкий".
  Затем в движении настал перерыв. В гавани осталось восемь миноносцев. На них не было заметно никакого движения. Все глаза теперь были устремлены на светло-серую, с ржавыми потеками по бортам, стальную громаду "Воли". Моряки глядели на нее, бросив швабры, суконки, брандспойты. На "Воле" развевался лениво флаг командующего флотом, капитана первого ранга Тихменева.
  На борту эсминца "Керчь" моряки говорили вполголоса, тревожно:
  - Смотри... Уйдет "Воля" в Севастополь...
  - Братишки, неужто они такие гады!.. Неужто у них революционной совести нет!..
  - Ну, если уйдет "Воля", в кого же тогда верить, братишки?..
  - Не знаешь, что ли, Тихменева? Самый враг, лиса двухчаловая!
  - Уйдет! Ах, предатели!..
  За "Волей" на якорях стоял родной брат "Воли" - дредноут "Свободная Россия". Но он, казалось, дремал покойно, - весь покрытый чехлами, на палубах не видно было ни души. От мола отчаянно гребли к нему какие-то лодки. И вот ясно в безветренной гавани раздались боцманские свистки, на "Воле" загрохотали лебедки, полезли вверх мокрые цепи, облепленные илом якоря. Нос корабля стал заворачивать, переплеты мачт, трубы, башни двинулись на фоне беловатых городских крыш.
  - Ушли... К немцам... Эх, братишки... В плен сдаваться!.. Что вы сделали?..
  На мостик миноносца "Керчь" вышел командир с большим облупившимся носом на черно-загорелом лице. Запавшие его глаза следили за движениями "Воли". Перегнувшись с мостика, он скомандовал:
  - Поднять сигнал...
  - Есть поднять сигнал! - сразу оживились моряки, бросаясь к ящику с сигнальными флагами. К мачте "Керчи" взлетели пестрые флажки, затрепетали в лазури. Их сочетание обозначало:
  "Судам, идущим в Севастополь, - позор изменникам России!.."
  На "Воле" не ответили на сигнал сигналом, будто и не заметили... "Воля" скользила мимо военных судов, оставшихся верными чести, - безлюдная, опозоренная... "Заметили!" - вдруг ахнули моряки. Две чудовищные пушки на кормовой башне "Воли", поднялись, башня повернулась в сторону миноносца... Командир на мостике "Керчи", схватясь за поручни, уставил облупленный большой нос навстречу смерти. Но пушки пошевелились и застыли.
  Развивая ход, "Воля" обогнула мол, и скоро горделивый профиль ее утонул за горизонтом, чтобы через много лет пришвартоваться, обезоруженной, заржавленной и навек опозоренной, в далекой Бизерте.
  Командующий флотом Тихменев настоял на своем и выполнил формальный приказ Совнаркома: дредноут "Воля" и шесть эскадренных миноносцев сдались в Севастополе на милость. Экипаж и офицеры были отпущены на свободу.
  Моряки разбрелись кто куда - на родину, по домам. Рассказывали, конечно, что рука, мол, не поднялась топить корабли, а больше всего испугались сорока тысяч черноморских красноармейцев, посуливших поднять на штыки весь Новороссийск.
  Дредноут "Свободная Россия" и восемь эскадренных миноносцев остались в Новороссийском порту. Назавтра истекал срок ультиматума. Над городом высоко кружились германские самолеты. На рейде, среди играющих дельфинов, появлялись перископы германских подводных лодок. В Темрюке, неподалеку, - слышно, - высаживался немецкий десант. А на набережных Новороссийска, не расходясь, круглые сутки бушевали митинги, и все напористее кричали какие-то штатские личности:
  - Братишки, не губите себя, не топите флота...
  - Офицеры одни хотят топить флот, офицеры, все до одного, купленные Антантой...
  - В Севастополе покидали же в воду офицеров в декабре месяце, что же - сейчас боитесь? Даешь вахрамееву ночь!..
  Тут же вместо крикуна кидался агитатор, рвал на груди рубашку:
  - Товарищи, не слушайте провокаторов. Уведете к немцам флот, немцы же вас будут расстреливать из этих пушек... Не отдавайте оружия империалистам... Спасайте мировую революцию!..
  Вот тут и разберись: кого слушать? А на место агитатора вылезал фронтовик из Екатеринодара, весь обвешанный оружием, опять грозил сорока тысячами штыков... И к ночи на восемнадцатое июня многие команды не вернулись на суда, - скрылись, разбежались, попрятались, ушли в горы...
  Всю ночь миноносец "Керчь" переговаривался световыми сигналами. "Свободная Россия" отвечала, что принципиально готова топиться, но команды на ней осталось из двух тысяч меньше сотни, и вряд ли можно будет даже развести пары, отойти от стенки.
  Миноносец "Гаджи-бей" промигал, что на нем все еще идет бурный митинг, появились девки из города со спиртом, очевидно подосланные, и возможен грабеж судна. На миноносце "Калиакирия" остались командир и судовой механик. На "Фидониси" - шесть человек. О том же сигнализировали миноносцы "Капитан Баранов", "Сметливый", "Стремительный", "Пронзительный". Полностью команды находились только на "Керчи" и "Лейтенанте Шестакове".
  В полночь к "Керчи" подошла какая-то шлюпка, и дерзкий голос оттуда позвал:
  - Товарищи моряки... С вами говорит корреспондент "Известий ЦИКа"... Только что получена телеграмма из Москвы от адмирала Саблина: ни в коем случае флота не топить и в Севастополь не идти, а ждать дальнейших распоряжений...
  Матросы, перегнувшись с фальшборта, молча всматривались в темноту, где качалась лодка. Голос продолжал доказывать и уговаривать... Лейтенант Кукель, выйдя на мостик, перебил его:
  - Покажите телеграмму адмирала Саблина.
  - К сожалению, осталась дома, товарищ, сейчас могу привезти...
  Тогда Кукель громко проговорил, растягивая слова, чтобы было слышнее:
  - Шлюпке с правого борта отойти на полкабельтовых. Ближе не подходить...
  - Извиняюсь, товарищ, - нагло закричал голос со шлюпки, - вы не желаете слушать распоряжений центра, я буду телеграфировать.
  - В противном случае буду топить шлюпку. Вас возьму на борт. За действия команды не отвечаю.
  Со шлюпки на это ничего не ответили. Потом осторожно плеснули весла. Очертание лодки утонуло в темноте. Матросы засмеялись. Командир, заложив руки за спину, сутулый, худущий, ходил по мостику, вертелся, как в клетке.
  Эту ночь мало кто спал. Лежали на палубе, мокрой от росы. Нет-нет - поднимется голова и скажет слово, и сон летит от глаз, говорят вполголоса. Вот уже побледнели звезды. Занялась заря за холмами. С берега пришел мичман Анненский, командир "Лейтенанта Шестакова", сообщил, что команды бегут не только с миноносцев, портовых буксиров и катеров, но на коммерческих кораблях не осталось ни одного матроса, - неизвестно, чем буксировать суда на рейд.
  Командир "Керчи" сказал:
  - Мичман Анненский, ответственность лежит на нас, чего бы это ни стоило - мы утопим корабли.
  Мичман Анненский тряхнул головой. Помолчали. Потом он ушел. Когда заря разгорелась над заливом, "Лейтенант Шестаков" медленно отделился от стенки, таща на буксире "Капитана Баранова", и начал выводить его на внешний рейд, к месту потопления. Миноносцы держали на мачтах сигнал:
  "Погибаю, но не сдаюсь".
  Скоро они скрылись в утреннем тумане. Все суда казались теперь опустевшими. Над стальной громадой "Свободной России" летали чайки. Дымила "Керчь". Несмотря на ранний час, толпы народу бежали на набережные, полоска мола была облеплена черно, как мухами. У кораблей начиналась давка, лезли на плечи, срывались в воду.
  Семен Красильников стоял на часах у сходней. В шестом часу из толпы протолкался небольшой, красный от возбуждения, человек в черной морской тужурке без погон, застучал каблуками по сходням. Румяное лицо его с маленьким сморщенным ртом было в поту.
  - Здесь старший лейтенант Кукель? - крикнул он Семену, выпучившись голубыми, веселыми, круглыми глазами на матроса, загородившего путь штыком. Он похлопал себя по бокам, по груди, вытащил и предъявил мандат на имя представителя центральной Советской власти, товарища Шахова. Матрос хмуро опустил штык.
  - Проходите, товарищ Шахов.
  Кукель сошел ему навстречу и стал рассказывать о почти безнадежном положении дел. Он говорил обстоятельно и не спеша. У Шахова нетерпеливо вертелись глаза:
  - Ерунда, бывали в переделках похуже... Я уже говорил с моряками, настроение превосходное... Сейчас достану вам буксир, все, что нужно... Устроим митинг... Утрясется как нельзя лучше...
  Он потребовал катер и ушел на "Свободную Россию". Оттуда начал мотаться в катере от судна к судну. Семен видел, как его коротенькое туловище повисало на штормовых трапах торговых пароходов, как он, выскакивая на берег, нырял в толпу, и оттуда неслись крики, поднимались руки. В одном месте тысячи глоток заревели "ура".
  Несколько шлюпок, набитые моряками, отвалили от стенки, пошли в глубину гавани, к заржавленному небольшому пароходу, и скоро из трубы его повалил густой дым, он снялся с якоря и подошел к "Свободной России". Еще на одной шхуне заплескались паруса. Вернулся "Лейтенант Шестаков" и взял на буксир второй миноносец.
  В десятом часу толпа поднаперла к сходням" "Керчи". Настроение как будто снова менялось к худшему. К борту протискивались какие-то оборванцы, у каждого - колбаса, хлеб, сало. Скаля зубы, подмигивали морякам, показывая бутылки со спиртом. Тогда Кукель приказал убрать сходни и отдать концы. "Керчь" отошла от этих дьявольских соблазнов на середину гавани, откуда и наблюдала за буксированием миноносцев.
  Ржавый пароход, казавшийся скорлупой, пыхтя и дымя, сдвинул наконец "Свободную Россию", и она величественно поплыла мимо тысячных толп. Многие снимали шапки, как перед гробом. "Свободная Россия" миновала боны, ворота и гавань и удалялась в глубину рейда. Опять ждали немецких аэропланов, но небо и, море были спокойны. В гавани остался только эсминец "Фидониси".
  Снова в толпе начался водоворот, и черная икра голов сбилась у стенки, где стоял "Фидониси". К нему подходила парусно-моторная шхуна, чтобы взять на буксир. Из толпы полетели камни навстречу шхуне, хлопнуло несколько револьверных выстрелов. Седоволосый человек, взобравшись на фонарь, кричал:
  - Братоубийцы, Россию продали... Армию продали... Братцы!.. Что же вы смотрите!.. Последний флот продают...
  Толпа заревела, выворачивая камни. Несколько человек перескочило через борт "Фидониси". Тогда быстро к берегу подошла "Керчь", колокол на ней пробил боевую тревогу, орудия жерлами повернулись на толпу, командир закричал в мегафон:
  - Назад! Открою огонь!
  Толпа попятилась, отхлынула, завизжали раздавленные. Поднялась пыль, и берег опустел. Шхуна взяла на причал и увела "Фидониси".
  "Керчь" медленно шла следом до места, где на рейде лежали все корабли на легкой зыби. Семен глядел на чаек, летящих высоко за кормой, потом стал глядеть на командира, вцепившегося обеими руками в перила мостика.
  Был четвертый час дня. "Керчь" обошла с правого борта "Фидониси", командир сказал одно только слово, - черной тенью мелькнула из аппарата мина, пенная полоса побежала по зыби, и вот, как раз посредине, корпус "Фидониси" приподнялся, разламываясь, косматая гора воды и пены взлетела из морской бездны, тяжелый грохот покатился далеко по морю. Когда гора воды спала, на поверхности не было "Фидониси", - ничего, кроме пены. Так началось потопление.
  Подрывные команды открывали на миноносцах кингстоны и клинкеты, отдраивали все иллюминаторы на накрененном борту и, перед тем как садиться с тонущей палубы в шлюпку, зажигали бикфордов шнур, чтобы взорвать десятифунтовым патроном турбины и цилиндры. Миноносцы быстро скрывались под водой на многосаженной глубине. Через двадцать пять минут рейд был пустынен.
  "Керчь" полным ходом подошла к "Свободной России" и выбросила мины. Матросы медленно сняли фуражки. Первая мина ударила в корму, - дредноут качнулся, охваченный потоками воды. Вторая попала в борт, в середину. Сквозь тучу пены и дыма было видно, как закачалась мачта. Дредноут боролся, будто живое существо, еще более величественный среди ревущего моря и громовых взрывов. У матросов текли слезы. Семен закрыл ладонями лицо...
  Командир Кукель, весь высох в эти минуты, - остался у него один нос, протянутый к гибнущему кораблю. Ударила последняя мина, и "Свободная Россия" начала переворачиваться вверх килем... Она сделала еще усилие, будто приподнималась из воды, и быстро пошла на дно в пенном водовороте.
  От места гибели "Керчь" пошла, развивая предельную скорость, на Туапсе. Под утро команда была высажена в шлюпки. После этого "Керчь" послала радио:
  "Всем... Погиб, уничтожив часть судов Черноморского флота, которые предпочли гибель позорной сдаче Германии. Эскадренный миноносец "Керчь".
  Миноносец открыл кингстоны, взорвал машины и затонул на пятнадцатисаженной глубине.
  На берегу Семен Красильников советовался с товарищами, - куда теперь идти? Думали так и этак и сговорились идти на Астрахань, на Волгу, где, слышно, Шахов формирует речной военный флот для борьбы с белогвардейцами.
  По горным тропам и бездорожью, преследуемая по пятам, окруженная повально восставшими станицами, таманская армия под командой Кожуха пробивалась кружным путем на верховья Кубани.
  Путь лежал через Новороссийск, занятый после гибели флота немцами. Колонны таманцев подошли неожиданно, - войска с песнями проходили через город. Немецкий гарнизон, не понимая их намерений, бросился на суда и обстрелял морскими орудиями заднюю колонну и заодно наседавших на хвост ее пьяных и озверевших станичников.
  Из предосторожности немцы покинули город, и он, когда Кожух, отбиваясь, ушел, был занят казаками и затем регулярными войсками белых. Город был отдан на поток и разорение.
  Матросов, красноармейцев и просто жителей поплоше без суда вешали на телеграфных столбах. Ломовые извозчики свезли в те дни три тысячи трупов в море. Новороссийск стал белым портом.
  По голодному побережью таманская армия, отягощенная обозами пятнадцати тысяч беженцев, дошла до Туапсе и оттуда круто свернула на восток. Деникинцы гнались по пятам, впереди все ущелья и высоты были заняты повстанцами. Каждый день разворачивался в тяжелый бой. Истекая кровью, огрызаясь, умирая от голода, армия сползала в ущелья, взбиралась на крутые холмы, таяла и шла, пробивая лбом дорогу.
  Однажды к Кожуху привели отпущенного генералом Покровским пленного красноармейца с письмом, написанным с военной простотой:
  "Ты, мерзавец, опозорил всех офицеров русской армии и флота тем, что решился вступить в ряды большевиков, воров и босяков; имей в виду, что тебе и твоим босякам пришел конец. Мы тебя, мерзавца, взяли в цепкие руки и ни в коем случае не выпустим. Если хочешь пощады, то есть за свой поступок отделаться арестантскими ротами, тогда я приказываю тебе исполнить мой приказ: сегодня же сложить все оружие, а банду, разоруженную, отвести на расстояние четырех-пяти верст западнее станции Белореченской. Когда это будет выполнено, немедленно сообщи мне на четвертую железнодорожную будку..."
  Кожух, читая это письмо, пил чай из консервной банки. Он посмотрел на босого, в распоясанной рубашке, красноармейца, уныло стоявшего перед ним.
  "Говнюк ты, братец, - сказал ему Кожух, - как же ты мне передаешь такие письма? Уйди в свою часть..."
  И в эту же ночь Кожух нанес генералу Покровскому страшный удар, опрокинул и гнал конницей его части. Прорвался на Белореченскую и вышел из окружения. К концу сентября таманская армия появилась под Армавиром, занятым деникинцами, взяла его штурмом и в станице Невинномысской соединилась с остатками армии Сорокина.
  Потеряв после разгрома под Выселками и Екатеринодаром влияние в армии, хлебнув хмеля военной славы и озлобленный неудачами, Сорокин отступал все дальше и дальше на восток, крутясь, как щепка, в водовороте того, что еще недавно именовалось дивизиями, бригадами, полками. Теперь это были толпы, бегущие при первых выстрелах противника. Отступая, они все сметали на пути. Их влекло одни - поскорее оторваться от висящей за плечами смерти, уйти куда глаза глядят. Нескончаемые толпы дезертиров брели по терским степям, по древней дороге народов, покрытой полынью и курганами.
  - Из-под Екатеринодара ушло около двухсот тысяч войск и беженцев. Те, кто остался, были зарублены, повешены, замучены станичниками. В каждой станице качались трупы на пирамидальных тополях. Красным мстили теперь без пощады, не опасаясь их возврата. Во всем краю выжигали самое имя большевиков.
  Сорокин был рожден революцией. Он звериным чутьем понимал ее взлеты и падения. Он не руководил отступлением, это было бы бесполезно. Стихия устремлялась на восток, - она остановится, когда у белых ослабнет упорство преследования.
  Ему оставалось только мрачно глядеть в окно вагона, ползущего по выжженным степям, мимо курганов древних пелазгов, кельтов, германцев, славян, хозар... Личный конвой охранял его поезд, так как проходившие кричали:
  - Братишки, командиры нас продали, пропили, бей командиров, мы своих убили.
  Начштаба Беляков приходил в купе, вздыхал и осторожно начинал говорить туманные слова о невозможности дальнейшей борьбы. "Революция имеет свои фазы, - постоянно повторял он, поглаживая ладонью большой лоб, - подъем прошел, против нас выступают уже стихийные силы. Мы боремся не с офицерами только, а со всем народом. Нужно вовремя спасти завоевания революции... Спасти хотя бы компромиссным миром..." И он приводил убедительнейшие примеры из истории...
  "За какие деньги хочешь меня купить, подлец?" - только и отвечал на это Сорокин. Попадись ему Деникин сейчас в руки - съел бы его живьем. Но всего злее разгоралось его сердце на товарищей, членов Черноморского ЦИКа, бежавших из Екатеринодара в Пятигорск. Они только и знали, что "изыскивали меры, обезоруживающие диктаторские намерения Сорокина..." Не исполняли срочных приказов, всюду вмешивались, - лезли со своим Марксом в самую душу главнокомандующего.
  В салон-вагоне Сорокина опять появилась Зинка-блондиночка, - в этом чувствовалась забота Белякова. Зинка была все такая же розовенькая и соблазнительная, только голосок ее несколько осип; все ее шелковые кофточки и гитару сперли в обозе. Обращение ее с главнокомандующим стало более независимым.
  По ночам, когда опускались шторы в салоне и Сорокин впадал в мрачный восторг хмеля, Зинка, побренчав на балалайке, принималась нести ту же бурду, что и Беляков: про близкий конец революции, про блистательную судьбу Наполеона, сумевшего перекинуть мост от якобинского террора к империи... У Сорокина начинали светиться глаза, билось сердце, гоня в мозг горячую кровь пополам со спиртом... Он срывал штору и глядел в окно, в ночную темноту, где ему чудились отблески его горячечной фантазии...
  Натиск белых становился слабее. Красная Армия зацепилась наконец за левый берег верхней Кубани и села в окопы. В это время из Царицына вернулся через киргизские степи командир Стальной дивизии Дмитрий Жлоба с грузовыми автомобилями. Он привез двести тысяч патронов и передал приказ кавказским войскам - двигаться на север, на помощь Царицыну, окружаемому белоказачьей армией атамана Краснова.
  Сорокин наотрез отказался выполнить приказ. Украинские пол

Другие авторы
  • Арнольд Эдвин
  • Свиньин Павел Петрович
  • Бельский Владимир Иванович
  • Филиппов Михаил Михайлович
  • Леонтьев-Щеглов Иван Леонтьевич
  • Слезкин Юрий Львович
  • Ильин Сергей Андреевич
  • Елисеев Григорий Захарович
  • Мейендорф Егор Казимирович
  • Сала Джордж Огастес Генри
  • Другие произведения
  • Гончаров Иван Александрович - С. Петров. И. А. Гончаров (Критико-биографический очерк)
  • Добролюбов Николай Александрович - Народное дело
  • Щеглов Александр Алексеевич - Марш полковника Мина
  • Теккерей Уильям Мейкпис - Базар житейской суеты. Часть первая
  • Юшкевич Семен Соломонович - В городе
  • Палеолог Морис - Царская Россия накануне революции
  • Аксаков Иван Сергеевич - Где органическая сила России?
  • Философов Дмитрий Владимирович - Рец.: В. В. Розанов, "Около церковных стен", тт. I и Ii, Спб., 1905-1906
  • Екатерина Вторая - Недоразумение
  • Дьяконова Елизавета Александровна - Н. Громова, Л. Дубшан. Бедная Лиза
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 103 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа