Главная » Книги

Толстой Алексей Николаевич - Хождение по мукам. Книга 2: Восемнадцатый год, Страница 10

Толстой Алексей Николаевич - Хождение по мукам. Книга 2: Восемнадцатый год


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

ись в такие заросли, где одни волки водились. Отдохнули немного. Стали к нам сбегаться людишки из соседних деревень. Жить, говорят, нельзя. Немцы серьезно взялись очищать округу от партизан. А в подмогу немцам - гайдамаки: что ни день, влетают в село, и по доносам кулаков - порка. От этих рассказов наших ребят такая злоба разбирала - дышать печем. А к этому времени подошел еще один отряд. Собралась в лесу целая армия, человек триста пятьдесят. Выбрали начальника группы, - веркиевского партизана прапорщика Голту. Стали думать, в каком направлении развить дальнейшие операции, и решили взять под наблюдение Десну, а по Десне перевозилось к немцам военное снаряжение. Пошли. Выбрали местечки, где пароходы проходили у самого берега. Засели...
  - Ух ты, ну и как же? - спросила голова с полки.
  - А вот так же. Подходит пароход. "Стой!" - раздается в передней цепи. Капитан не исполнил приказания, - залп. Пароход, натурально, - к берегу. Мы сейчас же на палубу; поставили часовых, - и проверка документов.
  - Как полагается, - сказал фронтовик.
  - На пароходе груз - седла и сбруя. Везут их два полковника, один - совсем ветхий, другой - бравый, молодой. Кроме того, груз медикаментов. А это нам и нужно. Стою на палубе, проверяю документы; смотрю, подходят коммунисты Петр и Иван Петровские, из Бородянщины. Я сразу догадался, не подал виду, что с ними знаком. Обошелся официально, строго: "Ваши документы..." Петровский подает мне паспорт и с ним записку на папиросной бумаге: "Товарищ Пьявка, я уезжаю с братом из Чернигова, еду в Россию, и прошу вас, - ведите себя по отношению к нам беспощадно, чтобы не обратить внимания окружающих, потому что вокруг - шпики..." Хорошо... Проверив документы, разгрузили сбрую, седла, аптеку, а также пятнадцать ящиков вина для подкрепления наших раненых. Надо отдать справедливость пароходному врачу: вел себя геройски. "Не могу, кричит, отдать аптеки, это противоречит всем законам и, между прочим, международному трактату". Наш ответ был короткий: "У нас у самих раненые, - значит, не международные, а человеческие трактаты требуют: давай аптеку!.." Арестовали десять человек офицеров, сняли их на берег, а пароход отпустили. Тут же на берегу старый полковник стал плакать, проситься, чтобы не убивали, припомнил свои военные заслуги. Ну, мы подумали: "Куда его трогать, он и так сам скоро помрет". Отпустили под давлением великодушия. Он и мотанул в лес...
  Голова на полке залилась радостным хохотом. Кривой подождал, когда отсмеются.
  - Другой, чиновник воинского начальника, произвел на нас хорошее впечатление, бойко отвечал на все вопросы, вел себя непринужденно, мы его тоже отпустили... Остальных увели в лес... Там расстреляли за то, что никто из них не хотел говорить...
  Даша глядела, не дыша, на кривого. Лицо его было спокойное, горько-морщинистое. Единственный глаз, видавший виды, сизый, с мелким зрачком, задумчиво следил за бегущими соснами. Спустя некоторое время кривой продолжал рассказ:
  - Недолго пришлось посидеть на Десне - немцы нас обошли, и мы отступили на Дроздовские леса. Трофеи раздали крестьянам; вина, правда, пропустили по кружке, но остальное отдали в больницу. Левее нас в это время орудовал Крапивянский с крупным отрядом, правее - Маруня. Нашей соединенной задачей было - подобраться к Чернигову, захватить его с налета. Была бы у нас хорошая связь между отрядами... Связи настоящей не было, - и мы опоздали. Немцы что ни день гонят войска, артиллерию, кавалерию. Очень им досадило наше существование. Только они уйдут, скажем, из села, - в селе сейчас же организуется ревком, - и парочку кулаков - на осину... Тут меня послали в отряд Маруни за деньгами, - нужны были до зарезу... За продукты мы уплачивали населению наличностью, мародерство у нас запрещалось под страхом смертной казни. Сел я на дрожки, поехал в Кошелевские леса. Здесь мы с Маруней поговорили о своих делах, получил я от него тысячу рублей керенками, еду обратно... Около деревни Жуковки, - только я в лощину спустился, - налетают на меня двое верховых, дозорные жуковского ревкома. "Куда ты - немцы!.." - "Где?" - "Да уж к Жуковке подходят". Я - назад... Лошадь - в кусты, слез с дрожек... Стали мы обсуждать - что делать? О массовом сопротивлении немцам не могло быть и речи. Их - целая колонна двигалась при артиллерии...
  - Втроем против колонны - тяжело, - сказал фронтовик.
  - То-то, что тяжело. И решили мы попугать только немцев. Поползли под прикрытием ржи. Видим: так вот - Жуковка, а отсюда, из лесочка, выходит колонна, человек двести, две пушки и обоз, и ближе к нам - конный разъезд. Видно, слава про партизан хорошо прогремела, что даже артиллерию на нас послали. Залегли мы в огородах. Настроение превосходное - заранее смеемся. Вот уже разъезд в пятидесяти шагах. Я командую: "Батальон - пли!" Залп, другой... Одна лошадь кувырком, немец полез в крапиву. А мы - пли! Затворами стучим, шум, грохот...
  У головы на полке даже глаза запрыгали - зажал рукой рот, чтобы не заржать, не пропустить слова. Фронтовик довольно усмехался.
  - Разъезд ускакал к колонне, немцы сейчас же развернулись, выслали цепи, пошли в наступление по всей форме. Орудия - долой с передков, да как ахнут из трехдюймовок по огородам, а там бабы перекапывали картошку... Взрыв, земля кверху. Бабы наши... (Кривой ногтем сдвинул шляпу на ухо, не мог - усмехнулся. Голова на полке прыснула.) Бабы наши с огородов - как куры, кто куда... А немцы беглым шагом подходят к селу... Тут я говорю: "Ребята, пошутили, давай тягу". Поползли мы опять через рожь - в овраг, я сел на дрожки и без приключений уехал в Дроздовский лес. Жуковцы потом рассказывали: "Подошли, говорят, немцы, к огородам, к самым плетням, да как крикнут: "Ура"... А за плетнями - нет никого. Те, кто это видел, со смеху, говорят, легли. Немцы Жуковку заняли, ни ревкомцев, ни партизан там не нашли, объявили село на военном положении. Дня через два к нам в Дроздовский лес поступило донесение, что в Жуковку вошел большой германский обоз с огневым снаряжением. А нам патроны дороже всего... Стали мы судить, рядить, у ребят разгорелись аппетиты, решили наступить на Жуковку и огневое снаряжение отбить. Нас собралось человек сто. Из них тридцать бойцов послали на шлях, чтобы в случае удачи преградить немцам отступление на Чернигов. Остальные - колонной - пошли на Жуковку. В сумерки подползли, залегли в жите, около села и выслали семь человек в разведку, чтобы они высмотрели все расположение, сообщили нам, и ночью мы сделаем неожиданный налет. Лежали мы безо всякого шума, курить запрещено. Моросил дождь, спать хочется, сыро... Ждем-ждем, стало светать. Никакого движения. Что такое? Смотрим, уж бабы начали выгонять скот в поле. И тут эти голубчики, наши разведчики, ползут - семеро... Оказывается, они, проклятые, дойдя до мельницы, прилегли отдохнуть, да так и проспали всю ночь, покуда бабы не набрели на них со скотом. Наступление, конечно, сорвано... Нас взяла такая обида, что прямо-таки места себе не находили. Нужно было творить суд и расправу над разведчиками. Единогласно решили их расстрелять. Но тут они начали плакать, просить пощады и вполне сознали свою вину. Хлопцы были молодые, упущение в первый раз... И мы решили их простить. Но предложили искупить вину в первом бою.
  - Когда и простить ведь нужно, - сказал фронтовик.
  - Да... стали совещаться. Что же: не взяли Жуковку ночью, - возьмем ее днем. Операция серьезная, ребята понимали, на что идут. Рассыпались реденько, ждем - вот-вот застучат пулеметы, не ползем, а прямо чешем на карачках...
  - Гыы! - сверху, с лавки.
  - А навстречу нам, вместо немцев, - бабы с лукошками: пошли по ягоду, день был праздничный. И подняли нас на смех: опоздали, говорят, германский обоз часа два, как ушел по куликовскому шляху. Тут мы единодушно решили догнать немцев, - хоть всем лечь в бою. Захватили с собой для самоокапывания лопаты; бабы нам блинов, пирогов нанесли. Выступили. И увязалась за нами такая масса народа, - больше конечно, из любопытства, - целая армия. Вот что мы сделали: роздали мужикам, бабам колья и построились двумя цепями, поставили человека от человека шагов на двадцать с таким расчетом, чтобы один был вооруженный, другой с палкой, с колом, - для видимого устрашения. Растянулись верст на пять. Я отобрал пятнадцать бойцов, между ними этих наших горе-разведчиков, и взял двух нами же мобилизованных офицеров, явных контрреволюционеров, но их предупредил, чтобы оправдали доверие и тем спасли свою жизнь. Забежали мы этой группой вперед германского обоза на шлях... И завязалось, братцы мои, сражение не на один день и не на два... (Он нехотя махнул рукой.)
  - Как же так? - спросил фронтовик.
  - А так... Я с группой пропустил колонну и налетел на хвост, на обоз. Отбили телег двадцать со снаряжением. Живо пополнили сумки патронами, роздали мужикам, - кому успели, - винтовки и продолжаем наступать на колонну. Мы думаем, что мы ее окружили, а оказалось, немцы нас окружили: по трем шляхам двигались к этому месту все части оружия... Разбились мы на мелкие группы, забрались в канавы. Наше счастье, что немцы развивали операцию по всем правилам большого сражения, а то бы никто не ушел... Из партизан вот я да, пожалуй, человек десять и остались живые. Дрались, покуда были патроны. И тут решили, что нам тут не дышать, надо пробираться за Десну, в нейтральную зону, в Россию. Я спрятал винтовку и под видом военнопленного направился в Новгород-Северский.
  - Куда же ты сейчас-то едешь?
  - В Москву за директивами.
  Пьявка много еще рассказывал про партизанство и про деревенское житье-бытье. "Из одной беды да в другую - вот как живем. И довели мужика до волчьего состояния: одно остается - горло грызть". Сам он был из-под Нежина, работал на свеклосахарных заводах. Глаз потерял при Керенском, во время несчастного июньского наступления. Он так и говорил: "Керенский мне вышиб этот глаз". Тогда же, в окопах, он познакомился с коммунистами. Был членом Нежинского совдепа, членом ревкома, работал в подполье по организации повстанческого движения.
  Его рассказ потряс Дашу. В его рассказе была правда. Это понимали и все пассажиры, глядевшие в рот рассказчику.
  Остаток дня и ночь были утомительны. Даша сидела, поджав ноги, закрыв глаза, и думала до головной боли, до отчаяния. Были две правды: одна - кривого, этих фронтовиков, этих похрапывающих женщин с простыми, усталыми лицами; другая - та, о которой кричал Куличек. Но двух правд нет. Одна из них - ошибка страшная, роковая...
  В Москву приехали в середине дня. Старенький извозчик ветхой трусцой повез Дашу по грязной и облупленной Мясницкой, где окна пустых магазинов были забрызганы грязью. Дашу поразила пустынность города, - она помнила его в те дни, когда тысячные толпы с флагами и песнями шатались по обледенелым улицам, поздравляя друг друга с бескровной революцией.
  На Лубянской площади ветер крутил пыль. Брели двое солдат в распоясанных рубашках, с подвернутыми воротами. Какой-то щуплый, длиннолицый человек в бархатной куртке оглянулся на Дашу, что-то ей крикнул, даже побежал за извозчиком, но пылью ему запорошило глаза, он отстал. Гостиница "Метрополь" была исковырена артиллерийскими снарядами, и тут, на площади, вертелась пыль, и было удивительно увидеть в замусоренном сквере клумбу ярких цветов, непонятно кем и зачем посаженных.
  На Тверской было живее. Кое-где доторговывали лавчонки. Напротив совдепа, на месте памятника Скобелеву, стоял огромный деревянный куб, обитый кумачом. Даше он показался страшным. Старичок извозчик показал на него кнутовищем:
  - Героя стащили. Сколько лет в Москве езжу, и все он тут стоял. А ныне, видишь, не понравился правительству. Как жить? Прямо - ложись помирай. Сено двести рублей пуд. Господа разбежались, - одни товарищи, да и те норовят больше пешком... Эх, государство!.. - Он задергал вожжами. - Хошь бы короля какого нам...
  Не доезжая Страстной, налево, под вывеской "Кафе Бом", за двумя зеркальными окнами сидели на диванах праздные молодые люди и вялые девицы, курили, пили какую-то жидкость. В открытой на улицу двери стоял, прислонясь плечом, длинноволосый, нечесаный, бритый человек с трубкой. Он как будто изумился, вглядываясь в Дашу, и вынул трубку изо рта, но Даша проехала. Вот розовая башня Страстного, вот и Пушкин. Из-под локтя у него все еще торчала на палке выцветшая тряпочка, повешенная во времена бурных митингов. Худенькие дети бегали по гранитному пьедесталу, на скамье сидела дама в пенсне, и в шапочке, совсем такой, как у Пушкина за спиной.
  Над Тверским бульваром плыли редкие облачка. Прогромыхал грузовик, полный солдат. Извозчик сказал, мигнув на него:
  - Грабить поехали. Овсянникова, Василия Васильевича, знаете? Первый в Москве миллионер. Вчера приехали к нему вот так же, на грузовиках, и весь особняк дочиста вывезли. Василь Васильевич только покрутил головой, да и по-ошел куда глаза глядят. Бога забыли, вот как старики-то рассуждают.
  В конце бульвара показались развалины гагаринского дома. Какой-то одинокий человек в жилетке, стоя наверху, на стене, выламывал киркой кирпичи, бросал их вниз. Налево громада обгоревшего дома глядела в бледноватое небо пустыми окнами. Кругом все дома, как решето, были избиты пулями. Полтора года тому назад по этому тротуару бежали в накинутых на голову пуховых платочках Даша и Катя. Под ногами хрустел ледок, в замерзших лужах отражались звезды. Сестры бежали в адвокатский клуб на экстренный доклад по поводу слухов о начавшейся будто бы в Петербурге революции. Опьяняющим, как счастье, был весенний морозный воздух...
  Даша тряхнула головой. "Не хочу... Погребено..."
  Извозчик выехал на Арбат и свернул налево в переулок. У Даши так забилось сердце, что потемнел свет... Вот двухэтажный белый домик с мезонином. Здесь с пятнадцатого года она жила с Катей и покойным Николаем Ивановичем. Сюда из германского плена прибежал Телегин. Здесь Катя встретила Рощина. Из этой облупленной двери Даша вышла в день свадьбы, Телегин подсадил ее на серого лихача, - помчались в весенних сумерках, среди еще бледных огней, навстречу счастью... Окна в мезонине были выбиты. Даша узнала обои в бывшей своей комнате, они висели клочками. Из окна вылетела галка. Извозчик спросил:
  - Направо, налево - как вам?
  Даша справилась по бумажке. Остановились у многоэтажного дома. Парадная дверь изнутри была забита досками. Так как спрашивать ничего было нельзя, Даша долго разыскивала на черных лестницах квартиру 112-а. Кое-где при звуке Дашиных шагов приотворялись двери на цепочках. Казалось, за каждой дверью стоял человек, предупреждая обитателей об опасности.
  На пятом этаже Даша постучала - три раза и еще раз, - как ее учили. Послышались осторожные шаги, кто-то, дыша в скважину, рассматривал Дашу. Дверь отворила пожилая высокая дама с ярко-синими, страшными, выпуклыми глазами. Даша молча протянула ей картонный треугольник. Дама сказала:
  - Ах, из Петербурга... Пожалуйста, войдите.
  Через кухню, где, видимо, давно уже не готовили, Даша прошла в большие занавешенные комнаты. В полутемноте виднелись очертания прекрасной мебели, поблескивала бронза, но и здесь было что-то нежилое. Дама попросила Дашу на диван, сама села рядом, рассматривая гостью страшными, расширенными глазами.
  - Рассказывайте, - сурово-повелительно приказала она. Даша честно сосредоточилась, честно начала передавать те неутешительные сведения, о которых ей велел рассказать Куличек. Дама стиснула красивые, в кольцах, руки на сжатых коленях, хрустнула пальцами...
  - Итак, вам еще ничего не известно в Петрограде? - перебила она. Низкий голос ее трепетал в горле. - Вам неизвестно, что вчера ночью был обыск у полковника Сидорова... Найден план эвакуации и некоторые мобилизационные списки... Вам неизвестно, что сегодня на рассвете арестован Виленкин... - Выпрямив судорожно грудь, она поднялась с дивана, отогнула портьеру, висевшую на двери, обернулась к Даше:
  - Идите сюда. С вами будут говорить...
  - Пароль, - повелительно сказал человек, стоявший спиной к окну. Даша протянула ему картонный треугольник. - Кто вам передал это? (Даша начала объяснять.) Короче!
  Он держал левой рукой у рта шелковый носовой платок, закрывавший его смуглое или, быть может, загримированное лицо. Неопределенные, с желтоватым ободком глаза нетерпеливо всматривались в Дашу. Он опять прервал ее:
  - Вам известно: вступая в организацию, вы рискуете жизнью?
  - Я одинока и свободна, - сказала Даша. - Я почти ничего не знаю об организации. Никанор Юрьевич дал мне поручение... Я не могу больше сидеть сложа руки. Уверяю вас, я не боюсь ни работы, ни...
  - Вы совсем ребенок. - Он сказал это так же отрывисто, но Даша настороженно подняла брови.
  - Мне двадцать четыре года.
  - Вы - женщина? (Она не ответила.) В данном случае это важно. (Она утвердительно наклонила голову.) О себе можете не рассказывать, я вас всю вижу. Я вам доверяю. Вы удивлены?
  Даша только моргнула. Отрывистые, уверенные фразы, повелительный голос, холодные глаза быстро связали ее неокрепшую волю. Она почувствовала то облегчение, когда у постели садится доктор, блестя премудрыми очками: "Ну-с, ангел мой, с нынешнего дня мы. будем вести себя так..."
  Теперь она внимательно оглянула этого человека с платком у лица. Он был невысок ростом, в мягкой шляпе, в защитном, хорошо сшитом пальто, в кожаных крагах. И одеждой, и точными движениями он походил на иностранца, говорил с петербургским акцентом, неопределенным и глуховатым голосом:
  - Вы где остановились?
  - Нигде, я - сюда прямо с вокзала.
  - Очень хорошо. Сейчас вы пойдете на Тверскую, в кафе "Бом". Там поедите. К вам подойдет один человек, вы узнаете, его по галстучной булавке - в виде черепа. Он скажет пароль: "С богом, в добрый путь". Тогда вы покажете ему вот это. (Он разорвал картонный треугольник и одну половину отдал Даше.) Покажите так, чтобы никто не видел. Он даст вам дальнейшие инструкции. Повиновение ему - беспрекословное. У вас есть деньги?
  Он вынул из бумажника две думские ассигнации по тысяче рублей.
  - За вас будут платить. Эти деньги старайтесь сберечь на случай неожиданного провала, подкупа, бегства. С вами может случиться все. Ступайте... Подождите... Вы хорошо поняли меня?
  - Да, - с запинкой ответила Даша, складывая тысячные бумажки все мельче и мельче в квадратик.
  - Ни слова о свидании со мной. Ни слова никому о том, что вы были здесь. Ступайте.
  Даша пошла на Тверскую. Она была голодна и устала. Деревья Тверского бульвара, мрачные и редкие прохожие - плыли, как сквозь туман. Все же ей было покойно оттого, что кончилась мучительная неподвижность, и непонятные ей события подхватили ее чертовым колесом, понесли в дикую жизнь.
  Навстречу, точно кинотени, прошли две женщины в лаптях. Оглянулись на Дашу, сказали тихо:
  - Бесстыдница, на ногах не стоит.
  Дальше проплыла высокая дама с полуседыми, собранными в воронье гнездо волосами, с трагически жалкими морщинами у припухлого рта. На лице, когда-то, должно быть, красивом, застыло величайшее недоумение. Длинная черная юбка заплатана, будто нарочно, другой материей. Под шалью, тащившейся концом по земле, она держала связку книг и вполголоса обратилась к Даше.
  - Есть Розанов, запрещенное, полный Владимир Соловьев...
  Дальше стояли несколько старичков, - наклонившись к садовой скамейке, они что-то делали; проходя, Даша увидела на скамье двух, плечо к плечу, крепко спавших красногвардейцев с открытыми ртами, с винтовками между колен; старички шепотом ругали их нехорошими словами.
  За деревьями сухой ветер гнал пыль. Прозвонил редкий трамвай, громыхая по булыжнику, сломанной подножкой. Серые грозди солдат висели на поручнях и сзади на тормозе. У бронзового Пушкина на голове попрыгивали воробьи, равнодушные к революциям.
  Даша свернула на Тверскую: со спины на нее налетело пыльное облако, закутало бумажками, донесло до кафе "Бом" - последнего оплота старой, беспечной жизни.
  Здесь собирались поэты всех школ, бывшие журналисты, литературные спекулянты, бойкие юноши, легко и ловко Приспособляющиеся к смутному времени, девицы, отравленные скукой и кокаином, мелкие анархисты - в поисках острых развлечений, обыватели, прельстившиеся пирожными.
  Едва Даша заняла в глубине кафе место под бюстом знаменитого писателя, как кто-то взмахнул руками, кинулся сквозь табачные туманности и шлепнулся рядом с Дашей, хихикая влажной, гнилозубой улыбкой. Это был давнишний знакомый, поэт Александр Жиров.
  - Я за вами гнался по Лубянке... Уверен был, что это вы, Дарья Дмитриевна. Какими судьбами, откуда? Вы одна? С мужем? Вы помните меня? Был когда-то влюблен - вы знали это, правда?
  Глаза его маслились. Ни на один вопрос, он, очевидно, не ждал ответа. Он был все тот же - с ознобцем возбуждения, лишь одряблела нездоровая кожа; на тощем, длинном лице значительным казался кривоватый, широкий внизу нос.
  - А я столько пережил за эти годы... Фантастика... В Москве недавно... Я в группе имажинистов: Сережка Есенин, Бурлюк, Крученых. Ломаем... Вы проходили мимо Страстного? Видели на стене аршинные буквы? Это мировая дерзость... Даже большевики растерялись... Мы с Есениным всю ночь работали... Богородицу и Иисуса Христа разделали под орех... Такая, знаете, космическая похабщина, - на рассвете две старушонки прочли - и из обеих сразу дух вон... Дарья Дмитриевна, я, кроме того, в анархической группе "Черный коршун"... Мы вас привлечем... Нет, нет, и разговору не может быть... У нас шефом - знаете кто? Знаменитый Мамонт Дальский... Гений... Кин... Великий дерзатель... Еще какие-то две недели - и вся Москва в наших руках... Вот начнется эпоха! Москва под черным знаменем. Победу мы задумали отпраздновать - знаете как? Объявим всеобщий карнавал... Винные склады - на улицу, на площадях - военные оркестры... Полтора миллиона ряженых. Никакого сомнения, - половина явятся голые... И вместо фейерверка - взорвем на Лосином острове артиллерийские склады. В мировой истории не было ничего подобного...
  За эти дни это была уже третья политическая система, с которой знакомилась Даша. Сейчас она просто испугалась. Даже забыла про голод. Довольный произведенным впечатлением. Жиров пустился в подробности.
  - Разве вас не рвет кровью при виде пошлости современного города. Мой друг, Валет, гениальный художник, - да вы помните его, - составил план полного изменения лица города... Сломать и заново построить - мы не успеем к карнавалу... Кое-что решено взорвать, - конечно. Исторический музей. Кремль, Сухареву башню, дом Перцова... Вдоль улицы ставим, во всю вышину домов, дощатые щиты и расписываем их архитектурными сюжетами новейшего, небывалого стиля... Деревья, - натуральная листва недопустима, - деревья мы окрашиваем при помощи пульверизаторов в различные цвета... Представляете - черные липы Пречистенского бульвара, жутко лиловый Тверской бульвар... Жуть!.. Решено также всенародное кощунство над Пушкиным... Дарья Дмитриевна, а вспоминаете "великолепные кощунства" и "борьбу с бытом" на квартире Телегина? Ведь над нами тогда издевались.
  Мелко, будто зябко, посмеиваясь, он вспомнил прошлое, ближе подсунулся к Даше и уже несколько раз, жестикулируя, задел ее едва выпуклую грудь...
  - А вы помните Елизавету Киевну - с бараньими глазами? Еще до одури была влюблена в вашего жениха и сошлась с Бессоновым. Ее муж - виднейший анархист-боевик, Жадов... Он да Мамонт Дальский - главные наши козыри. Слушайте, и Антошка Арнольдов здесь! При Временном правительстве ворочал всей прессой, два собственных автомобиля... Жил с аристократками... Одна у него была, - венгерка из "Вилла Родэ", - такой чудовищной красоты, - он даже спал с револьвером около нее. Ездил в Париж в прошлом июле, - чуть-чуть его не назначили послом... Осел!.. Не успел перевести валюту за границу, теперь голодает, как сукин сын. Да, Дарья Дмитриевна, нужно идти в ногу с новой эпохой... Антошка Арнольдов погиб потому, что завел шикарную квартиру на Кирочной, золоченую мебель, кофейники, сто пар ботинок. Жечь, ломать, рвать в клочки все предрассудки... Абсолютная, звериная, девственная свобода - вот! Другого такого времени не случится... И мы осуществим великий опыт. Все, кто тянется к мещанскому благополучию, - погибнут... Мы их раздавим... Человек - это ничем не ограниченное желание... (Он понизил голос, придвинувшись к Дашиному уху.) Большевики - дерьмо... Они только неделю были хороши, в Октябре... И сразу потянули на государственность. Россия всегда была анархической страной, русский мужик - природный анархист... Большевики хотят превратить Россию в фабрику - чушь. Не удастся. У нас - Махно... Перед ним Петр Великий - щенок... Махно на юге. Мамонт Дальский и Жадов в Москве... С двух концов зажжем. Сегодня ночью я вас сведу кое-куда, сами увидите - какой размах... Согласны? Идем?
  Вот уже несколько минут, как за соседний столик сел бледный молодой человек с острой бородкой. Через пенсне пристально, из-за газеты, он глядел на Дашу. Оглушенная фантазией Жирова, она не пыталась протестовать: в табачных облаках, казалось ей, рождались, как молния, эти сверхъестественные замыслы, плавали странные лица с закушенными папиросками и расширенными зрачками... Что она могла возразить? Пропищала бы жалобно о том, что ее сердчишко трепещет перед этими опытами, - и, конечно, в грохоте дьявольского хохота, улюлюканья, гоготанья потонул бы ее писк.
  Глаза человека с острой бородкой все настойчивее ощупывали ее. Она увидела в его пунцовом галстуке маленький металлический череп - булавку, - догадалась, что это тот, с кем ей нужно встретиться, приподнялась было, но он коротко мотнул головой, приказывая сидеть на месте. Даша наморщилась, соображая. Он показал глазами на Жирова. Она поняла и попросила Жирова принести ей поесть. Тогда человек с бородкой подошел к ее столу и сказал, не разжимая губ:
  - С богом, в добрый путь.
  Даша раскрыла сумочку и показала половину треугольника. Он приложил ее к другой половине, разорвал их в мелкие клочки.
  - Откуда вы знаете Жирова? - спросил он быстро.
  - Давно, по Петербургу.
  - Это нас устраивает. Нужно, чтобы вас считали из их компании. Соглашайтесь на все, что он предложит. А завтра, - запомните, - в это самое время вы придете к памятнику Гоголя на Пречистенский бульвар. Где вы ночуете?
  - Не знаю.
  - Эту ночь проводите где угодно... Ступайте с Жировым...
  - Я ужасно устала. - У Даши глаза наполнились слезами, задрожали руки, но, взглянув ему в недоброе лицо, на булавочку с черепом, она покорно потупилась.
  - Помните - абсолютная конспирация. Если проговоритесь, хотя бы нечаянно, - время боевое - вас придется убрать...
  Он подчеркнул это слово. У Даши поджались пальцы на ногах. К столу проталкивался Жиров с двумя тарелками. Человек с булавочкой подошел к нему, кривя улыбкой тонкий рот, и Даша услышала, как он сказал:
  - Хорошенькая девочка. Кто такая?
  - Ну, это ты, впрочем, оставь, Юрка, не для тебя приготовлена. - Улыбаясь, не то грозясь, Жиров показал ему вдогонку осколки зубов и поставил перед Дашей черный хлеб, сосиски и стакан с коричневой бурдой. - Так как же, сегодня вечером вы свободны?
  - Все равно, - ответила Даша, с мучительным наслаждением откусывая сосиску.
  Жиров предложил пойти к нему, в номер гостиницы "Люкс", наискосок через улицу.
  - Поспите, помоетесь, а часов в десять я за вами приду.
  Он суетился и хлопотал, все еще по старым воспоминаниям несколько робея Даши. Постель у него в комнате, - с парчовыми занавесами и розовым ковром, - была настолько подозрительная, что он и сам это понял, - предложил Даше устроиться на диване; убрав газеты, рукописи, книги, постелил простыню, черный ильковый мех, выпоротый из чьей-то дорогой шубы, хихикнул и ушел. Даша разулась. Поясницу, ноги, все тело ломило. Легла и сейчас же уснула, пригретая глубоким мехом, слабо пахнущим духами, зверем и нафталином. Она не слышала, как входил Жиров и, наклонившись, разглядывал ее, как в дверях пробасил рослый бритый человек, похожий на римлянина: "Ну, что же, своди ее туда, я дам записку".
  Был уже глубокий вечер, когда она, вздохнув, проснулась. Желтоватый месяц над крышей дома ломался в неровном стекле окна. Под дверью лежала полоска электрического света. Даша вспомнила наконец, где она, быстро натянула чулки, поправила волосы и платье и пошла к умывальнику. Полотенце было такое грязное, что Даша подумала, растопырив пальцы, с которых капала вода, и вытерлась подолом юбки с изнанки.
  Ее охватила острая тоска от всего этого бездолья, отвращением стиснуло горло: убежать отсюда домой, к чистому окну с ласточками... Повернула голову, взглянула на месяц, - мертвый, изломанный, страшный серп над Москвой. Нет, нет... Возврата нет, - умирать в одиночестве в кресле у окна, над пустынным Каменноостровским, слушать, как заколачивают дома... Нет... Пусть будет, что будет...
  В дверь постучались, на цыпочках вошел Жиров.
  - Достал ордер, Дарья Дмитриевна, идемте.
  Даша не спросила - какой ордер и куда нужно идти, надвинула самодельную шапочку, прижала к боку сумочку с двумя тысячами. Вышли. Одна сторона Тверской была в лунном свету. Фонари не горели. По пустой улице медленно прошел патруль - молча и мрачно пробухали сапогами.
  Жиров свернул на Страстной бульвар. Здесь лежали лунные пятна на неровной земле. В непроглядную темноту под липы страшно было смотреть. Впереди в эту тень как будто шарахнулся человек. Жиров остановился, в руке у него был револьвер.
  Постояв, он негромко свистнул. Оттуда ответили. "Полундра", - сказал он громче. "Проходи, товарищ", - ответил лениво отчетливый голос.
  Они свернули на Малую Дмитровку. Здесь, навстречу им, быстро перешли улицу двое в кожаных куртках. Оглянув, молча пропустили. У подъезда Купеческого клуба, - где со второго этажа над входом свешивалось черное знамя, - выступили из-за колонн четверо, направили револьверы. Даша споткнулась. Жиров сказал сердито:
  - Ну вас к черту, в самом деле, товарищи! Чего зря пугаете. У меня ордер от Мамонта...
  - Покажи.
  При лунном свет четверо боевиков, спрятавших безбородые щеки в поднятые воротники и глаза - под козырьки кепок, осмотрели ордер. Лицо Жирова, как неживое, застыло, растянутое улыбкой. Один из четверых спросил грубо:
  - А для кого же?
  - Вот, для товарища, - Жиров схватил Дашину руку, - она артистка из Петрограда... Необходимо одеть... Вступает в нашу группу...
  - Ладно. Заходи...
  Даша и Жиров вошли в тускло освещенный вестибюль с пулеметом на лестнице. Появился комендант - низенький, с надутыми щеками студент в форменной куртке и феске. Он долго вертел и читал ордер, ворчливо спросил Дашу:
  - Что из вещей нужно?
  Ответил Жиров:
  - Мамонт приказал - с ног до головы, самое лучшее.
  - То есть как - приказал Мамонт... Пора бы знать, товарищ: здесь не приказывают... Здесь не лавочка... (У коменданта в это время зачесалось на ляжке, он ужасно сморщился, почесал.) Ладно, идемте.
  Он вынул ключ и пошел впереди в бывшую гардеробную, где сейчас находились кладовые Дома анархии.
  - Дарья Дмитриевна, выбирайте, не стесняйтесь, это все принадлежит народу...
  Жиров широким размахом указал на вешалки, где рядами висели собольи, горностаевые, черно-бурые палантины, шиншилловые, обезьяньи, котиковые шубки. Они лежали на столах и просто кучками на полу. В раскрытых чемоданах навалены платье, белье, коробки с обувью. Казалось, сюда были вывезены целые склады роскоши. Комендант, равнодушный к этому изобилию, только зевал, присев на ящик.
  - Дарья Дмитриевна, берите все, что понравится, я захвачу; пройдем наверх, там переоденетесь.
  Что ни говори о Дашиных сложных переживаниях, - прежде всего она была женщиной. У нее порозовели щеки. Неделю тому назад, когда она увядала, как ландыш, у окна и казалось, что жизнь кончена и ждать нечего, - ее не прельстили бы, пожалуй, никакие сокровища. Теперь все вокруг раздвинулось, - то что она считала в себе оконченным и неподвижным, пришло в движение. Наступило то удивительное состояние, когда желания, проснувшиеся надежды устремляются в тревожный туман завтрашнего дня, а настоящее - все в развалинах, как покинутый дом.
  Она не узнавала своего голоса, изумлялась своим ответам, поступкам, спокойствию, с каким принимала закрутившуюся вокруг фантастику. Каким-то до сих пор дремавшим инстинктом самосохранения почувствовала, что сейчас нужно, распустив паруса, лететь с выброшенным за борт грузом.
  Она протянула руку к седому собольему палантину:
  - Пожалуйста, вот этот.
  Жиров взглянул на коменданта, тот тряхнул щеками. Жиров снял палантин, перекинул через плечо. Даша наклонилась над раскрытым кофр-фором, - на секунду стало противно это чужое, - запустила по локоть руку под стопочку белья.
  - Дарья Дмитриевна, а туфельки? Берите уж и башмаки для дождя. Вечерние туалеты - в том гардеробе. Товарищ комендант, дай ключик... Для артистки, понимаешь, туалет - орудие производства.
  - Наплевать, берите чего хотите, - сказал комендант.
  Даша и за ней Жиров с вещами поднялись во второй этаж, в небольшую комнату, где было зеркало, пробитое пулей. Среди паутины трещин в туманном стекле Даша увидела какую-то другую женщину, медленно натягивающую шелковые чулки. Вот она опустила на себя тончайшую рубашку, надела белье в кружевах. Переступая туфельками, отбросила в сторону штопаное. Накинула на голые худые плечи мех... Ты кто же, душа моя? Кокоточка? Налетчица? Воровка?.. Но до чего хороша... Так, значит, - все впереди? Ну, что ж, - потом как-нибудь разберемся...
  Большой зал ресторана в "Метрополе", поврежденный октябрьской бомбардировкой, уже не работал, но в кабинетах еще подавали еду и вино, так как часть гостиницы была занята иностранцами, большею частью немцами и теми из отчаянных дельцов, кто сумел добыть себе иностранный - литовский, польский, персидский - паспорт. В кабинетах кутили, как во Флоренции во время чумы. По знакомству, с черного хода, пускали туда и коренных москвичей, - преимущественно актеров, уверенных, что московские театры не дотянут и до конца сезона: и театрам и актерам - беспросветная гибель. Актеры пили, не щадя живота.
  Душой этих ночных кутежей был Мамонт Дальский, драматический актер, трагик, чье имя в недавнем прошлом гремело не менее звучно, чем Росси. Это был человек дикого темперамента, красавец, игрок, расчетливый безумец, опасный, величественный и хитрый. За последние годы он выступал редко, только в гастролях. Его встречали в игорных домах в столицах, на юге, в Сибири. Рассказывали о его чудовищных проигрышах. Он начинал стареть. Говорил, что бросает сцену. Во время войны участвовал в темных комбинациях с поставками. Когда началась революция, он появился в Москве. Он почувствовал гигантскую трагическую сцену и захотел сыграть на ней главную роль в новых "Братьях-разбойниках".
  Со всей убедительностью гениального актера он заговорил о священной анархии и абсолютной свободе, об условности моральных принципов и праве каждого на все. Он сеял по Москве возбуждение в умах. Когда отдельные группы молодежи, усиленные уголовными личностями, начали реквизировать особняки, - он объединил эти разрозненные группы анархистов, силой захватил Купеческий клуб и объявил его Домом анархии. Советскую власть он поставил перед совершившимся фактом. Он еще не объявлял войны Советской власти, но, несомненно, его фантазия устремлялась дальше кладовых Купеческого клуба и ночных кутежей, когда во дворе Дома, стоя в окне, он говорил перед народом, и, вслед за его античным жестом, вниз, во двор, в толпу, летели штаны, сапоги, куски материи, бутылки с коньяком.
  Этого человека, - мрачное, точно вылитое из бронзы, лицо, на котором страсти и шумно прожитая жизнь, как великий скульптор, отчеканили складки, морщины, решительные линии рта, подбородка и шеи, схваченной мягким грязным воротничком, - Даша увидала первого, когда вошла вместе с Жировым в кабинет "Метрополя".
  Крышка рояля была поднята. Щуплый, бритый человечек в бархатной куртке, закинув голову, закусив папиросу, занавесив ресницами масленые глаза, брал погребальные аккорды. За столом, среди множества пустых бутылок, сидело несколько мировых знаменитостей. Один из них, курносый, подперев ладонью характерный подбородок, отчего мягкое лицо его сплющилось, пел тенорком за священника. Остальные - резонер, с кувшинным лицом; мрачный, с отвисшей губой, комик; герой, не бритый третьи сутки и с обострившимся носом; любовник, пьяный до мучения; великий премьер, с пламенным челом, глубоко перерезанным морщинами, и на вид совершенно трезвый, - вступали, когда нужно, хором.
  Архидьякон от "Христа-спасителя", седеющий красавец в золотых, полтора фунта весом, очках, поднесенных ему московским купечеством, похаживал по ковру, помахивая рукавом подрясника, и подавал возгласы. От зверино-бархатного баса его дребезжал хрусталь на столе. Кабинет был затянут темно-красным шелком, с парчовыми портьерами и трехстворчатыми ширмочками у входной двери.
  Облокотясь об эти ширмы, стоял Мамонт Дальский. В руке он держал колоду карт. На нем был полувоенный костюм - английский френч, клетчатые, с кожей на заду галифе и черные сапоги. Когда Даша вошла, он злобно усмехнулся, слушая панихиду.
  - С ума сойти - какой красоты женщина! - проговорил человек у рояля.
  Даша заробела. Остановилась. Все поглядели на нее, кроме Дальского. Архидьякон сказал:
  - Чисто русская красота.
  - Девушка, идите к нам, - бархатно проговорил премьер.
  Жиров зашептал:
  - Садитесь же, садитесь.
  Даша села к столу. У нее стали целовать руки, с подходами и торжественными поклонами, как у Марии Стюарт, после чего пение продолжалось. Жиров подкладывал икорки, закусочек, заставил выпить чего-то сладкого, обжигающего. Было душно, дымно. После тягучего напитка Даша сбросила мех, положила голые руки на стол. Ее волновали эти мрачные аккорды, древние слова пения. Она не отрываясь глядела на Мамонта. Только что, по дороге. Жиров рассказывал о нем. Он продолжал стоять в стороне у ширмы и был не то взбешен, не то пьян до потери сознания.
  - Так что же, господа, - сказал он басом, наполнившим комнату. - Никто не хочет?
  - Никто, никто не хочет с тобой играть, и так нам весело, и отстань, успокойся, - скороговоркой, тенорком проговорил тот, у кого было сплющенное лицо. - Ну-ка, Яшенька, подмахни глас седьмый.
  Яша у рояля, совсем закинув голову, зажмурясь, положил пальцы на клавиши. Мамонт сказал:
  - Не на деньги... Плевал я на ваши деньги...
  - Все равно не хотим, не подыгрывайся. Мамонт.
  - Я хочу играть на выстрел...
  После этого с минуту все молчали. Герой с обострившимся носом провел ладонью по лбу и волосам, поднялся, стал застегивать жилетку.
  - Я играю на выстрел.
  Комик молча схватил его, навалился восемью пудами, усадил на место.
  - Я ставлю мою жизнь, - закричал герой, - у подлеца Мамонта крапленые карты... Наплевать, пусть мечет. Пустите меня...
  Но он уж обессилел. Резонер с расширяющимся книзу лицом сказал мягко:
  - Ну вот, и вина нет ни капли. Мамонт, это же свинство, голубчик...
  Тогда Мамонт Дальский бросил на телефонный столик колоду карт и большой автоматический пистолет. Чеканно-крупное лицо его побледнело от бешенства.
  - Отсюда никто не уйдет, - произнес он по буквам. - Мы будем играть, как я хочу... Эти карты не крапленые.
  Он сильно потянул воздух широкими ноздрями, нижняя губа его выпятилась; Все поняли, что настала опасная минута. Он оглянул лица сидящих за столом. Яша у рояля одним пальцем заиграл чижика. Вдруг черные брови у Мамонта поднялись, в непроглядных глазах мелькнуло изумление. Он увидал Дашу. У нее поспешно стало холодеть сердце под этим взглядом. Не шатаясь, он подошел к ней, взял кончики ее пальцев и поднес к запекшимся губам, но не поцеловал, только коснулся:
  - Говорите - нет вина... Вино будет...
  Он позвонил, продолжая глядеть на Дашу. Вошел татарин-лакей. Развел руками: ни одной бутылки, все выпито, погреб заперт, управляющий ушел. Тогда Мамонт сказал:
  - Ступай. - И пошел, как под взглядом тысячи зрителей к телефону. Вызвал номер. "Да... Я... Дальский... Послать наряд. "Метрополь"... Я здесь... Экстренно... Да... Четырех довольно..."
  Он медленно положил трубку, прислонился во весь рост к стене и сложил на груди руки. Прошло не больше пятнадцати минут. Яша у рояля тихо наигрывал Скрябина. Закружилась голова от этих знакомых звуков, летевших из прошлого. Время исчезло. Серебряная парча на груди Даши поднималась и опускалась, кровь приливала к ушам. Жиров что-то шептал, она не слушала.
  Она была взволнована, чувствовала счастье освобождения, легкость юности. Казалось ей - она летела, как оторвавшийся от детской колясочки воздушный шар - все выше, все головокружительней...
  Премьер погладил ее голую руку, пробархатил отечески:
  - Не смотрите так нежно на него, моя голубка, ослепнут глазки... В Мамонте, несомненно, что-то сатанинское...
  Тогда неожиданно раскинулись половинки входной двери, и за ширмами появились четыре головы в кепках, четыре в кожаных рукавах руки, сжимавшие ручные гранаты. Четыре анархиста крикнули угрожающе:
  - Ни с места! Руки вверх!
  - "Отставить, рее в порядке, - спокойно пробасил Дальский. - Спасибо, товарищи. - Он подошел к ним и, перегнувшись через ширмы, что-то стал объяснять вполголоса. Они кивнули кепками и ушли. Через минуту послышались отдельные голоса, заглушенный крик. Глухой удар взрыва слегка потряс стены. Мамонт сказал:
  - Щенки не могут без эффектов. - Он позвонил. Мгновенно вскочил в кабинет бледный лакей, зубы у него стучали. - Убери все, поставить чистое для вина! - приказал Мамонт. - Яшка, перестань мучить мои нервы, играй бравурное.
  Действительно, не успели накрыть чистую скатерть, как анархисты снова появились со множеством бутылок. Положив на ковер коньяки, виски, ликеры, шампанское, они так же молча скрылись. За столом раздались восклицания изумления и восторга. Мамонт объяснил:
  - Я приказал произвести в номерах выемку только пятидесят

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 95 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа