Главная » Книги

Соловьев Всеволод Сергеевич - Юный император, Страница 3

Соловьев Всеволод Сергеевич - Юный император


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

с ними даже не совсем безопасно - за друзей еще примут, за сторонников. И у Меншиковых не оказалось ни одного друга.
   Князь Александр Данилыч еще до приезда жены вздумал пройти к Петру и настоять на объяснении, но ему доложили, что император сейчас только выехал на охоту. Не зная, что делать, Меншиков поспешил в апартаменты великой княжны Натальи, но она, узнав, что он идет, и ни за что не желая говорить с ним, выпрыгнула из окошка и отправилась вместе с братом. Одно только оставалось князю - идти к имениннице, цесаревне Елизавете. Он и пошел ее поздравить. Елизавета приняла его и приняла довольно любезно. Слава Богу, никого нет, можно поговорить, а говорить необходимо: на душе так тяжело, так смутно, нужно перед кем-нибудь высказаться.
   - Что это вы, князь, такой хмурый сегодня, или опять нездоровы? - навела на разговор сама Елизавета.
   - Как же не быть мне хмурым, принцесса, - печально заговорил Меншиков, - разве я не вижу, что все вооружены против меня, что лютые враги мои, наверное, оклеветали меня перед его величеством и перед всеми вами.
   - Ах, совсем нет, никто не клеветал, - сказала Елизавета.
   - Не разуверить вам меня, принцесса, разве у меня глаз нет, разве я не вижу? И за что так обижает меня император? Я всегда думал, что у него доброе сердце, что он умеет ценить заслуги и расположение к нему - неужто ж я ошибался? Я всего себя посвятил на службу ему и государству, мало, что ли, я о нем заботился? Если и досаждал когда своей взыскательностью, так ведь такова была моя обязанность. Потакать ему грех был великий: я обещание дал покойной государыне, вашей матушке, внука учить и воспитать на славу Российского государства. Я должен был все силы свои положить на то, чтобы из него вышел государь справедливый и просвещенный. Вот он пенял на меня, что много заставляю учиться, - а как же иначе? Что с ним будет, коли он с этих пор перестанет учиться? Ведь вот незабвенный родитель ваш всю жизнь учился и только этим великим ученьем и прославил Россию. За что же такая неблагодарность? Да теперь взять и то, ведь я все здоровье свое расстроил в делах государственных, ведь покою себе не знаю, с утра до ночи занят, хоть бы это пришло на мысль его величеству, за что же на меня такая напасть? За что все это?
   Цесаревна сидела, потупив глаза, - ей, очевидно, было очень неловко.
   - Я знаю, князь, все ваши заслуги, - наконец сказала она, - и, конечно, государь их тоже не может не видеть, он очень умен, он все понимает, только что ж делать, если вы слишком многого хотите за эти заслуги. Уж говорить откровенно, так скажу я вам, что княжна ваша не по сердцу императору, и что ж с этим поделать?
   - Если только это, - зашептал Меншиков, - все это поправимо. Матушка цесаревна, поговорите с его величеством, он вас послушает, скажите ему, что все переделать можно! Моя дочь откажется, она уедет отсюда, она пойдет в монастырь, если нужно! Да и сам я хочу на покой, и я уеду хоть на Украину, к тому же там и пригожусь, может: войско еще не забыло меня, всякий солдат еще помнит наши дела военные, в которых не ударял я лицом в грязь; еще там послужу царю и отечеству. Цесаревна, будьте моей заступницей, скажите все это государю, пусть только он преложит гнев на милость!..
   Елизавета обещала Меншикову исполнить его просьбу и очень была рада, когда он ушел от нее.
   Он отправился искать жену и дочерей, а они давно его уж дожидались.
   Княгиня Дарья Михайловна со слезами стала жаловаться мужу на то, что их все обижают, едва отвечают им.
   - Уедем отсюда, уедем, невтерпеж мне, князь, такое унижение!..
   - Хорошо, уедем! - вдруг ответил Меншиков и приказал запрягать свои экипажи.
   Но они поехали не в Ораниенбаум, а в Петербург.
   Прямо с дороги, не заезжая на Васильевский остров, Меншиков отправился в заседание Верховного Совета. Там в этот день присутствовали: Апраксин, Головкин и Голицын. Меншикова не ожидали, и при его входе все переглянулись между собою. Он это сейчас же заметил.
   - Что у вас тут на сегодня? - спросил он.
   - А вот господин интендант Мошков докладывает, что летний и зимний дома его величества в три дня могут быть убраны к случаю государева приезда. Вот и указ его величества.
   Меншиков прочел:
   "Летний и зимний дома, где надлежит починить и совсем убрать, чтобы совсем были готовы..." Дальше он не мог читать, у него потемнело в глазах.
   Подъезжая к своему дому, он увидел, как укладывают и вывозят вещи из апартаментов Петра. Совсем обессиленный вошел он в свои палаты, никому не говоря ни слова. Нечего теперь ему делать, не на что надеяться...
   Он заперся на ключ и пробовал даже молиться, но молитва не шла ему на ум, да он и не умел молиться.
   В вечеру, однако, он вышел из своего оцепенения; стал метаться по комнатам, закричал на жену, пробовавшую было заговорить с ним, и вдруг приказал закладывать экипаж. Он опять поехал в Петергоф уже ночью, а наутро, чуть свет, отправился в домик Остермана.
   Барон Андрей Иванович только что встал с постели и при входе князя ласково поднялся ему навстречу. Теперь он совсем не был болен, а напротив того, во всей его фигуре и движениях изображалось полное довольство собою и здоровье.
   Меншиков не подал руки Андрею Ивановичу и прямо приступил к делу.
   - Предатель! - с искаженным лицом зашептал он. - Так вот твоя благодарность! Вот что ты для меня сделал! Что ж, и теперь, пожалуй, станешь вывертываться, говорить, что для меня старался?!
   - Ах, ваша милость, ты опять со старым, - проговорил Остерман.
   Но Меншиков не обратил никакого внимания на его слова.
   - Ведь император не хочет говорить даже со мною, не глядит на меня... Сейчас же объясни мне, что это значит?
   Андрей Иванович пожал плечами.
   - Боже мой, да я-то почему знаю? Право, ты принимаешь меня за нечто нераздельное с императором. Как же я могу отвечать за него? Я могу говорить ему, убеждать, но он волен меня не слушать. Ты говоришь, ваша светлость, что он не глядит на тебя, а завтра, может, и на меня глядеть не будет, так я-то чему тут причиной? Я не могу отвечать за чувство его величества. Вот он теперь от рук совсем отбился, с ним и говорить-то, не то что спорить, не приходится!..
   - А, вот как! - заскрежетал зубами Меншиков. - Вот как ты теперь поговариваешь, немецкая лисица! Так вот ты какой воспитатель, вот как исполняешь свои обязанности! Тебе нужно на добро наставлять императора, внушать ему непрестанно добрые правила, на то ты к нему и приставлен, а ты только потакаешь всему дурному - вот ты какой воспитатель!
   Остерман молчал и сидел совершенно спокойно.
   - Что же ты думаешь, что на все твои бесчинства и продерзости никакого суда нет, ты думаешь, что все можешь творить безнаказанно?! Но я еще, голубчик, докажу тебе, что ты ошибаешься: не всегда и хитрость помогает. Знаю я все, - продолжал, задыхаясь, Меншиков, - все теперь знаю, не скрылся ты от меня: ты немец, ты безбожник, ты от православия отвращаешь государя, вот ты что делаешь! А ты знаешь ли, что за это тебе будет? Ты вот мне яму выкопал, да смотри, сам попадешь в нее - за совращение государя в безверие твое ты будешь колесован!..
   Меншиков замолчал: он не был в состоянии больше выговорить слова. Лицо его было страшно; он поднялся перед Остерманом и сверкал на него глазами. Но барон Андрей Иванович нисколько не смутился. Тихим и мягким своим голосом сказал он князю:
   - Можешь говорить все, что тебе угодно, меня ничем не испугаешь. Я знаю, что мне надлежит делать, знаю свои обязанности и веду себя так, что меня колесовать не за что; а вот я так скажу тебе, что знаю одного человека, который взаправду может быть колесован!..
   Андрей Иванович медленно поднялся и вышел из комнаты, а потом и совсем из своего домика.
   Меншиков несколько минут сидел неподвижно, ничего не понимая, и наконец сам вышел, опустив голову. Все предметы кружились перед его глазами, ему казалось, что сам он кружится в каком-то вихре и мчится куда-то в черную пропасть. Ему становилось душно, невыносимо.
  

IX

  
   С каждым днем все более и более волновался придворный мир, окружавший маленького императора. Наконец наступило ожидаемое всеми время: над головой всевластного Меншикова должна была разразиться гроза, и эта гроза окончательно его повалит - и рухнет с корнем дуб, над которым тщетно пробовали свою силу всякие хитрые и нехитрые люди. Еще недавно думали, что борьба со светлейшим немыслима но вот один ложный шаг этого великана преобразил робкого ребенка в неумолимого врага. И этот ребенок выступил смело в открытую борьбу с великаном, и вот-вот повалит его, и ничего не останется от великана. И волновались, и радовались, обсуждая это, придворные люди. Пуще всех работал барон Андрей Иванович, но его работа, по обыкновению, велась самыми таинственными путями и никому в глаза не бросалась. Совсем иначе действовали представители старинной, еще недавно имевшей огромное значение, но теперь отодвинутой Меншиковым на второй план, фамилии, князья Долгорукие. Они были самыми злейшими врагами Меншикова, никогда не могли ему простить его необычайного возвышения, тем более, что был он человек низкого происхождения.
   Долгоруких было много. Один из них, князь Алексей Григорьевич, человек ловкий, хитрый, хотя и бесхарактерный, сумел постоянными угождениями и лестью понравиться юному императору. Сын его, Иван Алексеевич, как мы уже видели, был другом Петра, его наперсником. Был и еще один Долгорукий - Василий Лукич, двоюродный брат Алексея Григорьевича, известный дипломат. Этот умом своим и характером мог заткнуть за пояс всю родню, и его пуще всего должен был бояться Меншиков.
   В то время как Александр Данилович метался, Не зная что предпринять, разъезжал из Петергофа в Ораниенбаум и обратно, Долгорукие неизменно находились при императоре. Поздно по вечерам собирались они всей родней у Алексея Григорьевича в одном из петергофских домиков. В этом же небольшом, но богато устроенном домике жила и княгиня, Жена Алексея Григорьевича, и две ее дочери.
   Император только что вернулся с охоты. Он устал, лег спать и отпустил от себя Ивана Долгорукого. Тот отправился было домой, но вдруг какая-то счастливая мысль пришла ему в голову, и он повернул в другую сторону.
   "Опять толкуют старики! - подумал он, глядя на освещенные отцовские окна. - Все там одно и то же, скука смертная. Да и ничего особенного нет рассказать им, еще успею вернуться..." И князь Иван, насвистывая какую-то веселую песню, спешными шагами направился в глубину парка.
   В домике Долгоруких происходило родственное совещание. Тут находился и Сергей Григорьевич, родной брат Алексея, и Михаил Владимирович, дальний его родственник, и сам Василий Лукич.
   - Час-то ведь уж поздний, - заметил Алексей Григорьевич, посмотрев в окно, за которым в тишине и темноте ночи шептались деревья. - Неужто до сих пор они не вернулись?
   - Как не вернуться, вернулись, - сказал Сергей Долгорукий.
   - Куда же это Иван запропастился?.. Опять где-нибудь беспутничает, - проворчал Алексей Григорьевич.
   - Ну, небось, было бы что важное, забежал бы сказать, - отозвался молчаливо сидевший в углу Василий Лукич. - Беспутный малый твой Иван, да не совсем, до дела дойдет, так все шалости забывает! Ты, брат, его не очень уж - я за него всегда заступлюсь. Ничего, прок из него будет! Он дела свои получше нас с тобой обделывает. Правда, выдержки еще нету, ну да навострится.
   - Не хвали ты Ивана, братец, хоть и сын он мне и в деле нашем человек нужный, а ничего про него сказать не могу. Вон у матери спроси, - с детства такой был; да и боюсь я тоже, как бы он не зарвался... Мы тут свои все, - скажу я тебе, что Иван-то мой выдумал, знаешь, с чем подъезжает теперь: - вот, говорит, не сегодня-завтра Данилычу капут, так мы дело повернем таким манером: из сестер, говорит, кого-нибудь, ну, хоть Катюшу, - она больно смазлива - на место Марьи Меншиковой выдадим за императора а сам я - это Иван-то говорит, - тоже себе невесту заприметил.
   - Что? Кого? - спросили все разом.
   - А кого бы вы думали?
   - Неужто великую княжну Наталью?
   - Нет, не туда он метил, ему больше по нраву цесаревна Елизавета.
   - Ну, гусь! - с улыбкой поднялся Василий Лукич. - Ты чего же это, брат, говоришь, что проку в нем мало? Нет, прок хорош. Ты говоришь - зарвался, а я не того мнения. Конечно, с этим делом надо осторожно, и теперь ни гу-гу! А что ж, в конце концов так и быть должно. Я сам не раз об этом всем думал - и странно, что тебе до сей поры, до сыновних слов в голову того же не приходило. Что ж, даром, что ли, Меншиков-то полетит? Что ж нам так и оставаться и сидеть сложа руки? Кому это дорогу уступать - Голициным? Эх, брат, ты держись за такого сына! Только если все так и будет, как он сказал тебе, только тогда мы и можем быть спокойными, а то всякая креатура, немец всякий - Андрей Остерман нас учнет гнуть в три погибели.
   - Что ж ты так на Остермана? - перебил Алексей Григорьевич. - Остерман, конечно, не друг нам, да и опасности от него никакой я не вижу. Пусть он теперь для кого угодно, хоть для себя работает, нам только от того польза выходит. Ведь как ни говори, а не меньше Ивана он у императора значит. Меншиковская-то беда, главным образом, его рук дело! Нам еще и в голову ничего не приходило, мы еще воображали себе, что Меншиков, как статуй каменный, недвижим, а немец вокруг него уж копался себе помаленьку, да и подкопал статуй - статуй и пошатнулся...
   - Так-то так, все это ты верно описал, - своим тихим голосом заговорил Василий Лукич, - только как же ты видеть не хочешь, что за птица этот Андрей Иванович? Как под Меншикова, аки крот подземный, подкопался, так ведь и под нас подкопаться может - и не заметишь. И в мышеловку попадешь, а все не будешь понимать, кто тебя туда сунул; вон Данилыч разве понимает? Не совсем, я думаю.
   - Так ты как же? - подсел Алексей к Василию Лукичу. - Я думал... Иван зарвался, а ты, братец, точно полагаешь все сие возможным? И сам будешь орудовать?
   - Еще бы! Только опять говорю, - ни гу-гу!
   - Ну, да уж знамо, знамо! - замотали головами остальные Долгорукие.
   В это время в комнату вбежала хорошенькая пятнадцатилетняя девушка. Она обвела бойкими черными глазами всех присутствовавших и радостно бросилась на шею к князю Василию Лукичу.
   - Здравствуй, Катюша, здравствуй! - поцеловал он ее. - Точно что не виделись сегодня. А что ж не спишь? Поздно, спать пора! Вон глазки-то совсем осоловели.
   Он взял ее за подбородок и с удовольствием рассматривал ее свежее, хорошенькое личико.
   - Да спать что-то не хочется, дяденька, и матушка не спит тоже - прислала спросить, не хотите ли ужинать? Велишь, батюшка, подавать ужин? - обратилась она к Алексею Григорьевичу.
   - Да, хорошо, вели подавать ужин, а сама иди спать, иди спать - разбаловала уж очень тебя матушка!
   Катюша сделала вид будто испугалась сурового голоса отца и, грациозно отвесив всем поклон, выбежала из комнаты.
   - Ну, чем же не царская невеста! - засмеялся ей вслед Василий Лукич. - Хотел бы я, брат, иметь такую дочку, я бы не иначе ее и готовил как в царские невесты. Вот пожди годик, другой, распустится она аки розан, кто ж с красотой поспорит, разве что царевна!
   Князь Алексей Григорьевич ничего не возражал. Теперь, после рассуждений двоюродного брата, который всегда имел на него огромное влияние, он уж иначе взглянул на дело. Сразу ему точно что показалось невероятным осуществление безумных сыновних планов: еще так недавно все они, Долгорукие, были в тени, в загоне. Но, боже мой, ведь тут один день все верх дном повертывает, что же мудреного - вчера вон княжна Меншикова величалася государыней, а завтра никто и не вспомнит про княжну Меншикову, государыней будет величаться Катюша, только бы удержаться, только бы не забыть примера того же Меншикова! Ну, да мы удержимся, нас-то много, да и голова у нас хорошая есть, - братец Василий Лукич, - этот на все мастер!
   - Одно теперь надо, - оживленно обратился Алексей Григорьевич ко всем: - одно надо, сплотиться нам крепче, врозь не смотреть, как один человек орудовать, тогда много сделать можно.
   - Вот это так, - заметил Василий Лукич, - я давно уже подумываю, как бы нам с силами собраться. Много-то нас много, да что в том толку! Вот Меншикова не будет, а Голицын и Остерман все же останутся, а Голицын, как вы думаете, легко с ними справиться? Там у них один Михайло фельдмаршал чего стоит!
   - Что же, князь Василий, - заметил Михайло Владимирович, - поискать между нами, так и у нас найдется человек не хуже князя Михаилы Голицына. Видно, точно, что все теперь о брате Василии Владимировиче позабыли, видно, долго он был в опале, да и теперь, вишь, далеко в Персии. Кабы нам вернуть его сюда, так много бы у нас силы прибавилось.
   - Ты это напрасно так думаешь, - повернулся в сторону Михаила Владимировича Василий Лукич. - Напрасно думаешь, что мы твоего брата позабыли, я вот о нем все дни думаю. Сам знаю, что не обойтись нам без него, нужный он нам человек, ух, как нужно вернуть нам его! Только что Меншиков провалится, так сейчас же и вернуть князя Василия Владимировича...
   - Это точно, это так! - отозвались все.
   В соседней комнате был подан ужин, и Алексей Григорьевич пригласил своих гостей закусить и выпить.
   Они продолжали толковать об ожидаемом со дня на день окончательном низвержении Меншикова, и под конец все до одного были в самом лучшем настроении духа. Князь Алексей изрядно тянул вино из серебряной чарки и теперь ему уж совсем не казалось страшно и невероятно видеть в своей дочери Катюше будущую императрицу. Теперь, по мере того как начинало приятно шуметь в голове, он все более и более входил во вкус планов своего нелюбимого сына Ивана, ему уж начали представляться самые соблазнительные сцены, заговорило и заклокотало в нем несколько придавленное обстоятельствами честолюбие.
   - А нейдет-таки негодный Иван! - стукнул он кулаком по столу. - Того и жди отобьет у кого-нибудь жену, нарвется на историю, исколотит его кто-нибудь, убьет, пожалуй, ну и пиши все пропало!
   - Небось, небось, брат, - смеялся Василий Лукич. - Не таков твой Иван, не дастся в обиду. Ну, а насчет чужой жены - это точно, не знаю в кого он, может, и в папеньку. Признайся, старина, княгиня-то далеко - не услышит!
   Князь Алексей приятно ухмыльнулся, очень может быть, что через минуту он бы начал какое-нибудь пикантное повествование из дней своей молодости, он уж даже, ободренный любимым и уважаемым двоюродным братом, и собирался начать что-то рассказывать, как вдруг раздался неистовый стук в наружную дверь домика, и прежде чем слуга ее отворил, послышался громкий голос.
   Через минуту на пороге комнаты показалась фигура молодого князя Ивана.
   - А, за ужином, честная компания! - бесцеремонно крикнул он, снимая шляпу. - И меня не подождали... Ну, а вино не все выпил родитель?.. Сынку-то оставил?.. Я выпью, я могу!
   Он, очевидно, и так уж изрядно выпил. Пошатываясь, подошел он к столу, грузно опустился в кресло, подпер раскрасневшееся лицо руками и осматривал всех мутным взглядом.
   - Хорош! - развел на него руками отец. - Ну, вот заступайся ты за него, Василий Лукич, вот он каков! Весь тут перед тобою! Я ему говорю: пьянствуй, беспутствуй, дебоширничай, только так, чтобы ни одна собака об этом не ведала, потому он теперь пуще всего свою репутацию соблюдать должен, а он разве о словах моих думает? Ему нечего вот так орать на весь Петергоф! Чай, по роще шел, песни пел, со всеми в драку лез. На что же это похоже? Как трезвый, так еще ничего, иной раз и толк показывает, да вот таким-то уж больно часто являться стал. У! Не глядеть бы на него - совсем из рук выбился...
   Князь Иван пристально смотрел на отца во все время этой речи и вдруг расхохотался самым беззаботным и бесцеремонным образом.
   - Дядюшка Василий Лукич, заступись хоть ты, вот он так каждый день... Право, я скоро на него челом буду бить государю!
   - Молчи, негодный! - крикнул на него Алексей Григорьевич. - Не зазнавайся больно, я еще тебе покажу, что я твой отец.
   - Да полноте, перестаньте, - вступился Василий Лукич. - Где был, племянничек? Что поделывал?
   - Так вот я вам сейчас и скажу, где я был!
   - Ну, а что государь - в добром здоровье?
   - Здоров, теперь почивает, да и мне пора тоже.
   Князь Иван совсем наклонил голову к столу и скоро захрапел.
   - Унесите его, разденьте! - обратился Алексей Григорьевич к слугам.
   Те осторожно приступили к исполнению этого приказания.
   - Да, это плохо, - задумчиво сказал Василий Лукич, - я завтра с ним поговорю. Очень дурить стал твой Иван, а так нельзя - все дело может испортить.
   - Я уже тебе говорил, говорил! - махнул рукою Алексей Григорьевич.
   В это время в том же самом домике, в маленькой спальне княжен Долгоруких, на мягкой, с пышно вздутыми перинами и высоким балдахином кровати сидела Катюша. Ночь была теплая, окно отворено. Рядом спала ее сестра и спала крепко, время от времени что-то шептала во сне, какие-то непонятные отрывочные слова. Слабый свет лампадки, зажженной в углу перед иконами, озарял кровать Катюши и всю ее небольшую, грациозную фигуру. Ей было жарко и не спалось. Она откинула одеяло и распустила ворот. Не спалось ей потому, что уж очень она удивилась сегодня, сейчас удивилась. Когда мать послала ее узнать, велит ли отец подавать ужин, и она уже подбежала к дверям комнаты, где толковали Долгорукие, ей ясно послышалось ее имя, произнесенное князем Василием Лукичем. Не удержалась Катюша: что обо мне говорят, дай послушаю! И она приложила ухо к замочной скважине... ну, и все услышала. Чудно и странно показалось ей: она будет царской невестой, царицей... да разве это возможно? Да и зачем это!.. Она почти каждый день видела императора, почтительно кланялась ему; когда иной раз он заговаривал с нею, отвечала, потупив глаза, но все же, несмотря на то что ей самой еще не было шестнадцати лет, император казался ей маленьким мальчиком, и никогда не могла она подумать о нем иначе, как о существе особенном, стоявшем далеко и высоко, а тут вдруг хотят, чтоб он сделался ее женихом!..
   "И все это брат Иван, чего он не выдумает! А сам-то, сам-то!.. Ах как все это странно, как странно!.." - шептали губы княжны. Наконец она заснула.
   Но в эту ночь и сны ей снились все такие странные: ей снилось, что она царица, что на ней золотая корона, мантия на горностае; ей снилось, что все кланяются ей в ноги, и ей становилось почему-то душно, тяжко, она просыпалась и металась на своей пуховой постели.
  

X

  
   Все так же великолепен дом князя Меншикова, такая же толпа прислуги бродит взад и вперед по бесчисленным его комнатам. Но что-то висит над этим домом, и каждому входящему в него с первой минуты это становится ясным. Да теперь редко кто и заходит к Александру Даниловичу. Он уж третий день в Петербурге, все это знают и как будто никому до этого нет дела. Давно ли отбою не было от посетителей? Давно ли высокие сановники государства дожидались княжеского выхода со страхом и трепетом и сгибались перед князем, чуть не целовали полы его кафтана - да и целовали-таки.
   Александр Данилович уж и не ездит в Петергоф, не старается умилостивить императора, того и жди хуже от этого будет. Все царские вещи уже вынесены из меншиковского дома: император не сегодня-завтра переезжает в Петербург. Ох, что-то будет! Последние надежные люди доносят, что "там" никто и слова не говорит про Меншиковых, как будто их и нет на свете; "там" теперь только Долгорукие и немецкая креатура. Ломает себе голову Александр Данилович: к кому бы обратиться, да что теперь выдумаешь? Сам оттолкнул от себя всех. Думал, никто и не пригодится, никто и не будет никогда нужен, а вот теперь пригодился бы каждый маленький человечек, да нет никого: все разбежались, все врагами смотрят, все лягать готовы!
   Последняя слабая надежда мелькнула князю - к Голицыну обратиться. Голицын так же, как и он, должен бояться возвышения Долгоруких и Остермана. Голицын ради своих выгод помочь должен. Вот садится Александр Данилович и пишет князю Михаилу Михайловичу Голицыну:
   "Извольте, ваше сиятельство, поспешить сюда как возможно, на почте, и когда изволите прибыть к перспективной дороге, тогда изволите к нам и к брату вашему прислать с нарочным известие и назначить число, когда намерены будете сюда прибыть, а с Ижоры опять же нас обоих уведомить, понеже весьма желаем, дабы ваше сиятельство прежде всех изволили видеться с нами".
   Спешит, шлет гонца Александр Данилович, что-то будет? Помогут ли уничтожить Долгоруких и Остермана? А кем заменить воспитателя, если удастся его свергнуть, кем заменить? Кто был бы угоден? Вспомнил светлейший про старого учителя Зейкина, которого когда-то любил Петр, и вот другое письмо пишет он к этому Зейкину. Письма посланы, но когда-то еще получатся, когда явятся эти нужные люди? А тут, что ни день, что ни час, беда неминучая стрястись может.
   Александр Данилович уж и из дому не выходит, забыл и о Верховном Совете - где теперь! Что там - одни обиды только! Как лев, запертый в клетке, бродит из угла в угол по своему рабочему кабинету Александр Данилович, ждет вестей недобрых. А вести недобрые уж близко, вот они у порога, в двери стучатся. Вот докладывают князю: государь и царевны переехали в Летний дом, светлейшему никто из них не дал знать об этом, и сейчас же по переезде государя послано объявить гвардии, чтобы слушались только царских приказаний, которые будут объявлены майорами, князьями Юсуповым и Салтыковым. Это было утром 7 сентября.
   Князь решился ждать до вечера. Тянулись часы, нет посланцев из дворца, никто не является, все как в воду канули. Целый день в рот ничего не мог взять Александр Данилович. Стучалась к нему жена - не отпер; дети стучались - не подал голоса. Уж совсем ни о чем не думал князь, мыслей никаких не было, да и о чем теперь думать! Только тоска глухая давит, дохнуть не дает, и деваться некуда от этой тоски, ничем не заглушишь ее!
   Вечер. Стемнело, тучи ходят по небу, ветер осенний поднялся и зарябил невские воды. Серо и мрачно, вон из окна слышно: вороны каркают, и пуще надрывается сердце Александра Даниловича, и пуще тоска давит его. Нет, невтерпеж эта убийственная неизвестность, будь что будет, а узнать надо, что там делается! Самому ехать - ни за что! Пожалуй, даже не впустят. При этой мысли холодный пот показался на высоком, морщинистом лбу Меншикова. "Детей пошлю, детей - ведь что же, еще не объявили, ведь Марья все еще царской невестой считается... Они должны поехать поздравить с приездом, должны... пошлю их к царевнам, хоть что-нибудь узнаю". Идет он на половину жены, а та встречает его бледная, дрожащая, лица на ней нет: измаялась вся, исхудала в эти последние ужасные дни Дарья Михайловна.
   - Где дочери? мрачно проговорил князь.
   - Дома, дома! Да где же им быть-то?!
   - То-то, вели сейчас запрягать, снаряди их, пусть едут поздравить царевен с приездом, пусть все узнают! О, господи!
   Дарья Михайловна побрела к дочерям, а князь остался на месте, сел в кресло и замер.
   Больше часа сидел он так, слова никому не сказал, только головой мотнул, когда доложила ему жена, что дочери во дворец уехали.
   Невеселою вышла из экипажа у Летнего сада княжна Марья Александровна. В последние дни и она оставила свое равнодушие; еще больше побледнела она, еще более вытянулось лицо ее, тошно было ей глядеть на свет божий - чуяла она неминучую гибель.
   И цесаревна Елизавета, и великая княжна Наталья дома, а княжен все же дожидаться заставляют: не выходят к ним и к себе не зовут. Полчаса проходит, час - царская невеста опять посылает фрейлину доложить царевнам. Фрейлина возвращается и говорит: "сейчас выйдут, позабыть изволили о вашем приезде".
   - Машенька, что же это такое? - даже задрожала княжна Александра. - Что же это за несносные обиды? Уедем, ради Бога. Боже мой, неужели Наташа и от меня отвернется!
   Вот великая княжна Наталья показалась на пороге, Александра Александровна бросилась к ней: бывало, они встречались закадычными друзьями, целовались и обнимались, бывало, не наглядятся друг на друга, что же это? Что же Наталья глядит и не улыбается, едва протянула руку... целовать не хочет. Что же это? За что же?
   - Царевна, чем я виновата перед тобою? - шепчет княжна Александра. - Если есть моя вина, скажи мне. Разве забыла ты, как я люблю тебя, разве забыла ты нашу старую дружбу?
   Великая княжна все молчит, ей неловко. Входит цесаревна Елизавета.
   - Прошу извинения, - говорит она, обращаясь к княжнам, - забыли мы, что вы здесь дожидаетесь.
   - Мы здесь более часа! - шепчут бледные, тонкие губы царской невесты, а на глазах ее блестят слезы,
   - Очень жалко, - отвечает Елизавета, - вольно же вам такое время выбрать... Чай, слышали, мы только что переехали, тоже ведь разобраться нужно, не до чужих!
   - А я так устала, я нездорова, - замечает великая княжна Наталья.
   - Тоже не до чужих, видно! - прорыдала перед нею Александра Александровна.
   - Ах, как это скучно! - раздражительно выговорила цесаревна, поднимаясь с места. - Такие любезные гостьи, от них слова не добьешься. Пойдем, Наташа, у нас там веселее!
   Обе они вышли. Меншиковы остались одни в пустой комнате. Никого нет... Боже мой, что же это такое?
   Не помня себя, обе сестры кинулись к выходу, не помня себя, доехали они до дому, прибежали к матери и обе не могли сказать ни слова, обе только рыдали.
   - Да что такое, что? Не томите, не надрывайте душу, расскажите хоть что-нибудь, что с вами там было? - измученным, ослабевшим голосом шептала Дарья Михайловна. - Да говорите, говорите.
   И вдруг перед ними очутился отец. На нем лица не было
   - Говорите сейчас же, что там было?! - закричал он.
   - А то было, - поднялась перед ним княжна Марья, - то было, что ты погубил и себя, и меня... и всех нас...
   Княжна зарыдала и выбежала из комнаты...
   - Говори все подробно! - дрожа и сжимая кулаки, обратился князь ко второй дочери, - говори, не то убью на месте: видели вы государя?
   - Нет, не видели, - прорыдала княжна Александра, - да и царевны не выходили к нам больше часа. А вышли, сказали два слова, обидели и ушли, оставив нас одних.
   - Как, и Наталья? Ведь она тебя любила... Бедная княжна зарыдала еще отчаяннее.
   - Да, и она... и она на меня смотреть не захотела!
   Александр Данилович схватил себя за голову, глаза его остановились, лицо исказилось, он застонал и вдруг без чувств рухнулся на пол. Несчастная Дарья Михайловна с отчаянным криком кинулась к мужу, старалась поднять его, но ей было это не по силам. - "Воды, воды, доктора!" - кричала она охрипнувшим голосом. Княжна Александра металась из комнаты в комнату как помешанная. По всему огромному дому все дальше и дальше разносилось: "доктора, доктора! Светлейший умирает!"
  

XI

  
   Страшная, долгая ночь, наконец, прошла; наступило утро 8 сентября. Светлейший успокоился несколько и заснул только при солнечном восходе. Дарья Михайловна осторожно вышла из его спальни; во всем доме никто почти не ложился спать. С часу на час ожидали Меншиковы решения своей участи. Бедная княгиня выплакала все свои слезы, даже молодой сын Меншикова, до сих пор ни во что не вмешивавшийся и игравший самую незначительную роль в доме, и тот понял всю важность событий, не отходил от матери и старался ее успокоить, но разве можно было успокоить Дарью Михайловну! Она не плакала: глаза ее были сухи, но на нее взглянуть было страшно; она то и дело подходила к дверям спальни мужа и прислушивалась.
   Прошло несколько долгих часов, и вот княгине доложили, что из дворца к светлейшему явился майор гвардии, генерал-лейтенант Салтыков.
   Дарья Михайловна бросилась к нему, но не получила от него никаких разъяснений.
   - Мне нужно видеть князя Александра Даниловича, - сказал он, - проводите меня к нему сейчас же, я не могу без этого уехать.
   Делать нечего - пришлось разбудить князя. Он был так слаб, что не мог встать с постели. Салтыков должен был войти к нему.
   - По приказу его величества объявляю вам арест, чтобы вы никуда не выезжали из своего дома, - сразу сказал Салтыков.
   Меншиков открыл глаза, задрожал и вторично упал без чувств. Через несколько минут медик пустил ему кровь. Он очнулся, но глядел на всех бессмысленно и не говорил ни слова.
   Дарья Михайловна взяла с собою сына и сестру свою, Варвару Арсеньеву, и поспешила во дворец: там ей сказали, что государь еще не возвращался от обедни. Она осталась в передней комнате дожидаться. Вот и государь - княгиня бросилась перед ним на колени, держала его за полу кафтана. Он не глядел на нее, он пробовал вырваться, но она вцепилась в него и не отпускала.
   - Государь, пощади! - задыхаясь и обливаясь слезами, шептала Дарья Михайловна.
   Великая княжна Наталья заплакала и убежала к себе. Все окружавшие были расстроены этой сценой - даже и те, кто искренно ненавидел Меншикова. Ненавидели Меншикова, но против жены его никто не мог ничего иметь. Все знали, что она добрая, почтенная женщина, что сама она несчастна и всегда при первой возможности исправляла зло, причиненное ее мужем. И всем было неловко, все опускали глаза, жались к стенам, но ни у одного человека не пошевелился язык на ее защиту. Защита теперь была бы безумием, это значило бы подвергать самого себя опасности... А княгиня все стоит на коленях, все держится дрожащими руками за камзол императора, мочит пол своими слезами, шепчет невнятные речи, а он все силится от нее вырваться. И вот он вырвался, не сказал ни слова и быстро ушел. Она одна, на коленях, среди комнаты. Сейчас было много народу - теперь никого: все разбрелись, все ушли от нее, точно от чумной, боясь заразиться...
   Она кинулась к великой княжне Наталье; по дороге все расступались перед нею, все от нее отворачивались, и никто не говорил с нею. Княжна Наталья тоже убежала от нее и куда-то скрылась. Бродит и мечется Дарья Михайловна по дворцу этому, где каждая комната, каждое кресло, каждая вещица ей так давно знакомы. Мысли ее спутались: она ничего не понимает, она кидается то туда, то сюда. Император ушел; великая княжна ушла; осталась цесаревна - к ней идти... но и цесаревна не сказала ни слова княгине, у них так, видно, положено было: ни одного слова, ну хоть бы бранить стали, хоть бы тяжёлые обидные речи пришлось ей выслушать, а то ни слова... ни слова! Ведь это еще хуже, еще ужаснее!.. И поняла, наконец, княгиня, что нет никакого спасения и быть не может, и, шатаясь, вся растрепанная, едва волоча ноги, протащилась она вон из дворца, неся с собою ужасные вести о пришедшей неотвратимой погибели. Но по дороге последняя мысль пришла ей в голову - идти к Остерману.
   Остерман, по крайней мере, принял ее и даже старался успокоить.
   - Ну что ж, княгиня, - говорил он, - что ж теперь делать, ничего теперь не поделаешь! Того и ожидать было нужно, очень уж забылся Александр Данилыч; ведь на твоих же глазах, княгиня, все было; вы, чай, помните, как обращался супруг ваш с его величеством? Ну, и не вытерпел император - оно и понятно! Только вы успокойтесь, княгиня, не на казнь же поведут вас...
   - О, господи, - стонала Дарья Михайловна, - не на казнь, говоришь ты, Андрей Иваныч... а почем я знаю? Ведь не сам ли ты на днях еще говорил Александру Данилычу, что его колесовать нужно, так почем я знаю, может, и колесуют...
   - Да, ведь я говорил потому, что сам он стращал меня этим и клевету возвел на меня, будто я отвращаю государя от православия.
   - Ах, господи! Прости ты, прости, Андрей Иваныч, мужу - не знал он сам, что говорил, уж очень обид много было. Прости его, Христа ради, не помяни зла, не помяни. Смилуйся над нами! - и дрожащая княгиня стала на колени перед Остерманом и, так же как и императора, схватила его за полы и мочила его ноги своими слезами.
   - Ах, что вы, что вы, княгиня! - суетился барон Андрей Иваныч, стараясь поднять ее.
   Но все было тщетно. Он позвал жену, и та начала успокаивать Дарью Михайловну - да чем же они могли ее успокоить? Она хорошо знала, хорошо видела из каждого слова Андрея Иваныча, что он просто не хочет за них заступиться и пустить в ход свое влияние. "Он бы еще мог, он многое может, но вот он не хочет, не хочет - чем же его разжалобить?! Или у людей совсем нет сердца, или им радостно видеть погибель невинных?!"
   - Андрей Иваныч, голубчик, - заливалась слезами Дарья Михайловна, - смилуйся же наконец, ведь есть же у тебя сердце? Ну, муж виноват, ну, я виновата, хоть не ведаю, в чем моя вина, ну, нас и казнить, да детей за что же? Ведь вот хоть бы Машенька, разве сама она... ведь, отец решил... против его воли она идти не могла. И я, глупая, виновата, может, в этом деле... сними мою голову, а детей не губи!
   - Ах, княгиня, да я-то тут при чем же, что ж с меня вы хотите? Я ничего не могу, я ничего не знаю, я тут в стороне.
   - Андрей Иваныч! Много ты можешь, не обманешь меня, знаю я, я все, ведь... Андрей Иваныч ... Матушка, сударыня моя, Марфа Ивановна, - обращалась она и к жене Остермана, - ведь вот и у вас, Бог даст, вырастут детки, ведь вот и с вами беда может приключиться, все мы под Богом ходим, так хоть ради деток, ради их счастья будущего, пожалейте вы меня, несчастную: замолвите слово не за меня, а за детей моих!
   Эта сцена становилась слишком длинной и слишком тяжелой. Несмотря на все свое терпение, Остерман видел, что нужно же положить ей конец.
   - Княгиня, - сказал он, - ей-Богу, мне некогда, в Верховный Совет спешить надо, туда нынче приедет сам император, боюсь опоздаю!
   Он решительно вырвал свое платье из рук Дарьи Михайловны и ушел от нее. Она осталась вдвоем с его женой.
   - Так и у вас нет никакого сердца, - с ужасом взглянула она на баронессу: - и вы враги лютые! Забыла, видно, ты сударыня, все мои ласки, всю мою дружбу! Как нужна я была тебе, так руки у меня целовала, а вот теперь и слова за меня сказать не хочешь!..
   Баронесса Остерман, приученная мужем к сдержанности, не отвечала ни слова.
   - Так вот что я скажу тебе! - снова заговорила Дарья Михайловна, поднимаясь; она вдруг перестала плакать, выпрямилась, как будто исчезла вся ее слабость и все ее отчаяние, глаза ее вспыхнули. - Так вот что я скажу тебе: попомнишь ты день этот и час этот попомнишь! Как меня теперь оттолкнула, так и тебя оттолкнут; как за моих детей не заступилась, так и за твоих не заступятся, и у тебя будет та же участь, что и у меня - и ни в ком ты не найдешь поддержки в день твой черный: за меня тебя Бог накажет!
   И Дарья Михайловна ушла, оставив за собою последний проблеск надежды; теперь перед нею не было даже и соломинки, за которую бы она могла ухватиться.
   А в это время в Верховном Тайном Совете, действительно, сам император заседать изволил. Твердою рукою подписывал он указ: "Понеже мы всемилостивейшее намерение взяли от сего времени сами в Верховном Тайном Совете присутствовать и всем указам отправленными быть за подписанием собственной нашей руки и Верховного Тайного Совета: того ради повелели, дабы никакие указы и письма, о каких бы делах оные ни были, которые от князя Меншикова или кого-либо иного партикулярно писаны, или отправлены будут, не слушать и по оным отнюдь не исполнять, под опасением нашего гнева, и о сем публиковать всенародно во всем государстве и в войске из Сената". Только что был подписан указ этот, как государю принесли письмо Меншикова, пересланное им через Салтыкова: "Всемилостивейший государь император, - писал Меншиков, - по вашего императорского величества указу сказан мне арест и хотя никакого вымышленного перед вашим величеством погрешения в совести не нахожу, понеже все чинил я ради лучшей пользы вашего величества, в чем свидетельствуюсь нелицемерным судом Божьим, разве может быть, что вашему величеству или вселюбезнейшей сестрице вашей ее императорскому высочеству учинил в забвении и неведении или в моих к вашему величеству для пользы вашей представлениях: и в таком моем неведении и недоумении всенижайше прошу за верные мои к вашему величеству службы всемилостивейшего прошения, и дабы ваше величество изволили повелеть меня из-под ареста освободить, памятуя изречение нашего Христа Спасителя: "да не зайдет солнце в гневе вашем". Сие все предаю на всемилостивейшее вашего величества рассуждение: я же обещаюсь мою к вашему величеству верность содержать даже до гроба моего". Затем Меншиков писал, что сам просит "для своей старости и болезни" от всех дел его уволить. Дальше он оправдывался в некоторых взведенных на него обвинениях, разъясняя смысл сделанных им приказаний, и заканчивал письмо, прося милостивого прощения.
   - Что же, ваше величество, - обратился к императору Остерман, - прикажете мне ответ князю Меншикову составить или сами написать изволите?
   - Я ничего отвечать не хочу на это письмо, - заметил император. - Я даже жалею, что прочел его.
   Так и не вышло Меншикову никакого ответа.
   В этом же заседании решена была на первое время участь Александра Даниловича. Барон Остерман сочинил доклад "о князе Меншикове и о других лицах, к нему близких", и резолюция заранее была решена так: "Меншикова лишить всех чинов и орденов и сослать в дальнее имение его Ораниенбург".
  

XII

  
  &nbs

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 189 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа