Главная » Книги

Скотт Вальтер - Квентин Дорвард, Страница 10

Скотт Вальтер - Квентин Дорвард


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

старой песенки, и больше ничего, - ответил цыган и пропел:
    
   Вепря паж убил,
   Славу лорд добыл.
    
   - Хорошо, - сказал Квентин, - ступай вперед, приятель, я сейчас с тобой поговорю.
   И, подъехав к дамам, Квентин сказал:
   - Я убежден, что это тот самый проводник, которого мы ждали. Он сказал пароль, известный только королю да мне. Но я поговорю с ним еще и постараюсь выведать, насколько ему можно доверять.
  
  

Глава XVI

БРОДЯГА

  

Свободен я, как были все вначале:

Людей законы не порабощали,

И дикари лесные вольность знали.

"Завоевание Гранады"

  
   Пока Квентин успокаивал дам, объясняя им, что странный наездник, присоединившийся к их компании, был тот самый проводник, которого должен был прислать им король, он заметил (так как не менее зорко следил за цыганом, чем цыган за ним), что тот не только беспрестанно поворачивал голову в их сторону, но, изогнувшись с чисто обезьяньей ловкостью, умудрялся сидеть в седле почти задом наперед и не спускал с них внимательных глаз.
   Не особенно довольный таким поведением, Квентин подъехал к цыгану (который при его приближении спокойно переменил позу) и сказал ему:
   - Послушай, приятель, если ты будешь смотреть на хвост своей лошади, вместо того чтобы глядеть на ее уши, у нас вместо зрячего окажется слепой проводник.
   - Если б я даже был и вправду слепой, - ответил цыган, - то и тогда мог бы провести вас по любой из французских или соседних провинций.
   - Но ведь ты не француз? - спросил Дорвард.
   - Нет, - ответил проводник.
   - Где же твоя родина?
   - Нигде.
   - Как это - нигде?
   - Так, нигде! Я - зингаро, цыган, египтянин, или как там угодно европейцам на разных языках величать наше племя. Но у меня нет родины.
   - Ты христианин? - спросил Дорвард.
   Цыган покачал головой.
   - Собака! - воскликнул Квентин (католики тогда не отличались терпимостью). - Значит, ты поклоняешься Магомету?
   - Нет, - кратко и хладнокровно ответил проводник, нимало, по-видимому, не удивленный и не обиженный грубым тоном молодого шотландца.
   - Так ты язычник или... Кто же ты, наконец?
   - У меня нет религии, - ответил цыган.
   Дорвард отшатнулся. Он слышал о сарацинах и об идолопоклонниках, но ему никогда и в голову не приходило, что может существовать целое племя, не исповедующее никакой веры. Опомнившись от первого изумления, он спросил проводника, где тот живет.
   - Нигде... Живу где придется, - ответил цыган, - у меня нет жилища.
   - Где же ты хранишь свое имущество?
   - Кроме платья, что на мне, да этого коня, у меня нет никакого имущества.
   - Но ты хорошо одет, и лошадь у тебя превосходная, - заметил Дорвард. - Какие же у тебя средства существования?
   - Я ем, когда голоден, пью, когда чувствую жажду, а средств существования у меня нет, кроме случайных, когда мне их посылает судьба, - ответил бродяга.
   - Каким же законам ты повинуешься?
   - Никаким. Я слушаюсь кого хочу или кого заставит слушаться нужда, - сказал цыган.
   - Но есть же у вас начальник? Кто он?
   - Старший в роде, если я захочу его признать, а не захочу - живу без начальства.
   - Так, значит, вы лишены всего, что связывает других людей! - воскликнул изумленный Квентин. - У вас нет ни законов, ни начальников, ни определенных средств к жизни, ни домашнего очага! Да сжалится над вами небо - у вас нет родины, и - да просветит и простит вас всевышний! - вы не веруете в бога! Так что же у вас есть, если нет ни правительства, ни семьи, ни религии?
   - У меня есть свобода, - ответил цыган. - Я ни перед кем не гну спину и никого не признаю. Иду куда хочу, живу как могу и умру, когда настанет мой час.
   - Но ведь по произволу каждого судьи тебя могут казнить?
   - Так что же? Рано или поздно - все равно надо умирать.
   - А если тебя посадят в тюрьму, - спросил шотландец, - где же тогда будет твоя хваленая свобода?
   - В моих мыслях, которые никакая цепь не в силах сковать, - ответил цыган. - В то время как ваш разум, даже когда тело свободно, скован вашими законами и предрассудками, вашими собственными измышлениями об общественных и семейных обязанностях, такие, как я, свободны духом, хотя бы их тело было в оковах. Вы же скованы даже тогда, когда ваши члены свободны.
   - Однако свобода твоего духа едва ли может уменьшить тяжесть твоих цепей, - заметил Дорвард.
   - Недолго можно и потерпеть, - возразил бродяга. - Если же мне не удастся вырваться на волю самому или не помогут товарищи, умереть всегда в моей власти, а смерть - это самая полная свобода!
   Наступило довольно продолжительное молчание, которое Квентин прервал наконец новым вопросом:
   - Итак, вы - бродячее племя, неизвестное европейцам... Откуда же вы родом?
   - Этого я не знаю.
   - Когда же вы наконец покинете Европу и возвратитесь туда, откуда пришли?
   - Когда исполнится срок нашего странствования.
   - Не потомки ли вы тех колен Израиля,[123] которые были уведены в рабство за великую реку Евфрат? - спросил Квентин, не забывший еще уроков, преподанных ему в Абербротокском монастыре.
   - Если б мы были потомки израильтян, мы бы сохранили их веру, обряды и обычаи, - ответил цыган.
   - Как твое имя? - спросил Дорвард.
   - Мое настоящее имя известно только моим единоплеменникам. Люди, которые не живут в наших шатрах, зовут меня Хайраддином Мограбином, что значит: Хайраддин - африканский мавр.
   - Однако ты слишком хорошо говоришь для человека, выросшего в вашей дикой орде, - сказал шотландец.
   - Я кое-чему научился в этой стране, - ответил Хайраддин. - Когда я был ребенком, наше племя преследовали охотники за человеческим мясом.[124] Вражья стрела попала в голову моей матери и уложила ее на месте. Я висел в одеяле у нее за плечами, и наши преследователи подобрали меня. Один священник выпросил меня у стрелков прево и воспитал. У него я два или три года учился франкским наукам.
   - Как же ты ушел от него?
   - Я украл у него деньги и бога, которому он поклонялся, - с полным хладнокровием ответил Хайраддин. - Он меня поймал и прибил. Тогда я зарезал его, убежал в лес и снова соединился с моим народом.
   - Негодяй! Как ты мог убить своего благодетеля?
   - Разве я просил его оказывать мне благодеяния? Цыганский мальчик не комнатная собачка, чтобы лизать руки хозяину и ползать под его ударами из-за куска хлеба. Волчонок, посаженный на цепь, в конце концов всегда порвет ее, загрызет хозяина и убежит в лес.
   Наступила новая пауза, снова прерванная молодым шотландцем, который задался целью поближе познакомиться со своим подозрительным проводником, с его характером и намерениями.
   - А правда ли, - спросил он Хайраддина, - что ваш народ, несмотря на свое полное невежество, утверждает, будто ему открыто будущее, то есть он обладает знанием, в котором отказано ученым, философам и служителям алтаря более образованных народов?
   - Да, мы это утверждаем, и не без основания, - сказал Хайраддин.
   - Каким образом эти высокие познания могут быть дарованы таким отверженцам, как вы?
   - Могу ли я объяснить вам?.. - спросил Хайраддин. - Впрочем, я отвечу, если вы мне сперва объясните, каким образом собака находит человека по следам, тогда как человек, более совершенное животное, не может по следам найти собаку. Эта способность, которая кажется вам столь чудесной, дана нам от рождения как своего рода инстинкт. По чертам лица и линиям руки мы можем предсказать будущее человека так же верно, как вы по весеннему цвету дерева можете определить, какой плод оно принесет.
   - Я не верю в ваши знания и смеюсь над этой вашей способностью.
   - Не смейтесь, господин стрелок, - сказал Хайраддин Мограбин. - Я могу, например, сказать вам, что какую бы вы ни исповедовали веру, богиня, которой вы поклоняетесь, - здесь, в нашей компании.
   - Молчи! - воскликнул пораженный Квентин. - Молчи, если дорожишь своей жизнью, и отвечай только на мои вопросы! Можешь ли ты быть верен?
   - Могу, как и всякий человек.
   - Но будешь ли ты верен?
   - А вы мне больше поверите, если я поклянусь? - ответил Мограбин с усмешкой.
   - Однако помни: твоя жизнь в моих руках, - сказал шотландец.
   - Что ж, попробуйте ударить, и вы увидите, боюсь ли я смерти.
   - Могут ли деньги обеспечить твою верность?
   - Нет, не могут, если я захочу изменить.
   - В таком случае чем же можно добиться твоей верности?
   - Добротой, - ответил цыган.
   - Ну, хочешь, я поклянусь, что буду с тобой ласков и добр, если ты останешься верен нам во время пути?
   - Нет, - ответил Хайраддин, - к чему понапрасну тратить свою доброту? Это редкий товар. Я и так обязан быть верным вам.
   - Это почему? - спросил еще более изумленный Квентин.
   - Вспомните каштаны на берегу Шера! Человек, чей труп вы вынули из петли, был мой брат, Замет Мограбин.
   - И ты входишь в сделки с убийцами брата! - сказал Квентин. - Ведь это один из них сообщил нам, где мы встретим тебя, и он же, вероятно, взял тебя в проводники к этим дамам.
   - Что поделаешь! - мрачно ответил Хайраддин. - Эти люди обращаются с нами, как овчарки со своим стадом: сперва они нас охраняют, гоняют взад-вперед, куда им вздумается, а в конце концов пригонят на бойню.
   Впоследствии Квентин имел возможность убедиться, что цыган говорил сущую правду: стража прево, на обязанности которой лежало истребление бродячих шаек, наводнявших страну, поддерживала с ними постоянные сношения, смотрела некоторое время сквозь пальцы на их проделки, а в конце концов всегда приводила их на виселицу. Такого рода связь между стражей и преступниками, одинаково выгодная для обеих сторон, существовала во всех странах и была не чужда и нашему отечеству.
   Отъехав от проводника, Дорвард, очень недовольный тем, что ему удалось о нем узнать, и нимало не полагаясь на его обещания верности, основанной на личной благодарности, присоединился к своему маленькому отряду с целью познакомиться с двумя другими своими подчиненными. С великим огорчением он увидел, что они оба непроходимо глупы и так же не способны помочь ему советом, как и оружием, в чем он уже имел недавно случай убедиться.
   "Тем лучше, - сказал себе Квентин, храбрость которого росла вместе с ожиданием могущих встретиться опасностей. - Значит, эта прелестная девушка будет всем обязана мне. Кажется, я могу смело рассчитывать на то, что в состоянии сделать руки и голова одного человека. Я видел, как горел мой родной дом, видел убитых отца и братьев в пылающих развалинах, но не отступал ни на шаг и дрался до последней возможности. Теперь я на два года старше, и мною руководит лучшая, благороднейшая цель, какая когда-либо зажигала воинственный пыл в груди храбреца".
   Остановившись на этом решении, Квентин в продолжение всего пути проявил такую энергию и бдительность, что можно было только дивиться, как он везде поспевал. Разумеется, чаще всего и охотнее всего он находился возле дам, которые были так тронуты его вниманием и заботами об их безопасности, что в своих беседах с ним незаметно перешли почти на дружеский тон. Им, видимо, очень нравилась его наивная, но не глупая, а подчас даже остроумная болтовня. Однако, несмотря на все обаяние таких отношений, Квентин был по-прежнему внимателен до мелочей в исполнении своего долга.
   Если он часто ехал подле дам, пытаясь по мере сил описать им, уроженкам равнин, Грампианские горы[125] и красоты Глен-хулакина, он также часто скакал и во главе отряда с Хайраддином, расспрашивая его о дороге и местах остановок и стараясь твердо запомнить его слова, чтобы потом, переспрашивая его, удостовериться, не собьется ли он в ответах и, следовательно, не замышляет ли измены. Не забывал он и двух своих подчиненных, ехавших сзади, и старался лаской, подарками и обещаниями денежной награды по окончании путешествия расположить их в свою пользу.
   Так ехали они больше недели по малонаселенной местности, пробираясь уединенными тропинками и кружными дорогами, обходя города. За все это время с ними не произошло ничего замечательного. Встречались им, правда, бродячие шайки цыган, но, видя во главе отряда своего единоплеменника, они их не трогали. Попадались какие-то оборванцы - не то беглые солдаты, не то разбойники; но и они, видно, боялись нападать на хорошо вооруженный отряд. Случалось им натыкаться и на военные разъезды (как они называются в наши дни), которые Людовик, лечивший раны своей несчастной страны огнем и мечом, рассылал по всему государству для истребления вооруженных шаек, наводнявших Францию. Но и военные разъезды пропускали путников без всяких задержек благодаря паролю, который Квентин получил от самого короля.
   Местами их остановок были преимущественно монастыри, большинство которых было обязано по своему уставу оказывать гостеприимство богомольцам (а дамы, как известно читателю, путешествовали именно под видом богомолок), не докучая им расспросами об их звании и положении в свете, ибо в те времена многие знатные люди отправлялись в путешествия к святым местам по обету и не желали быть узнанными. Дамы, ссылаясь на усталость, тотчас по приезде на место удалялись в отведенное им помещение, а Квентин в качестве начальника отряда устраивал с хозяевами все необходимое для их отдыха и с таким вниманием и усердием заботился о всех мелочах, что вызывал глубокую признательность со стороны тех, к кому относились эти заботы.
   Немало хлопот доставляли Квентину характер и национальность его проводника. В святых обителях, где они чаще всего останавливались, на него смотрели как на язычника, бродягу и колдуна, так же как и на всех его единоплеменников, и считали его нежеланным и неподходящим гостем, вследствие чего пускали его не дальше наружной монастырской ограды, да и то с большим трудом. Это было очень неприятно и неудобно, так как, с одной стороны, Квентин считал, что ни в коем случае не следует раздражать человека, которому известна тайна их путешествия, а с другой - он и сам желал бы иметь его всегда на глазах, чтобы наблюдать за ним и по возможности не давать входить в какие-либо сношения с посторонними. А последнее было бы, разумеется, невозможно, если бы цыган помещался вне ограды тех монастырей, где они останавливались. Дорвард начинал подозревать, что этого-то именно и добивается Хайраддин, так как, вместо того чтобы смирно сидеть в отведенном ему помещении, он выкидывал разные штуки, распевал песни и пускался в веселые разговоры с послушниками и младшей братией, к их великому удовольствию и к недовольству старших монахов, возмущенных его неприличным поведением. Несколько раз, чтобы умерить неуместную веселость цыгана, Квентину приходилось пускать в ход всю свою власть и даже прибегать к угрозам; ему пришлось также потратить немало красноречия в объяснениях с монастырским начальством, чтобы не дать вышвырнуть эту неверную собаку за дверь. Однако до сих пор Квентину это удавалось благодаря ловкому приему, к которому он всегда прибегал. Упрашивая не выгонять бродягу, он говорил, что близость к священным реликвиям, святость монастырских стен, а главное, общество людей, посвятивших себя служению богу, должны благотворно повлиять на душу и разум этого грешника и даже могут способствовать его просветлению.
   Но на десятый или двенадцатый день пути, когда они уже вошли во Фландрию, неподалеку от города Намюра, все старания Квентина предотвратить последствия буйного поведения его дикаря проводника и замять поднятый им скандал не привели ни к чему. Дело происходило в одном францисканском монастыре[126] с очень строгим и суровым уставом, настоятель которого был впоследствии причислен к лику святых. После долгих препирательств (как и следовало ожидать в таком месте) Квентину наконец удалось поместить несносного цыгана в отдельном домике монастырского садовника. Тотчас по приезде дамы, как всегда, удалились в отведенные им комнаты, а настоятель, у которого оказались в Шотландии друзья и знакомые и который вообще любил послушать рассказы иностранцев, пригласил Квентина, почему-то сразу ему приглянувшегося, в свою келью - разделить с ним его скромную монастырскую трапезу. Отец настоятель оказался человеком умным и образованным, и Квентин решил воспользоваться случаем, чтобы порасспросить его о положении дел в Льеже и его окрестностях. За последние два дня до него стали доходить слухи, заставлявшие его серьезно опасаться, удастся ли им благополучно достигнуть места своего назначения и будет ли епископ в состоянии дать верное убежище дамам, даже если бы им удалось добраться к нему. Ответы настоятеля были весьма неутешительны.
   - Граждане Льежа, - сказал он, - всё богатые люди, разжиревшие и забывшие бога; они возгордились своим богатством и привилегиями, много раз спорили с герцогом, своим законным господином, по поводу разных льгот и налогов, и не раз эти споры переходили в открытое восстание, так что герцог, человек горячий и вспыльчивый, выведенный наконец из терпения, поклялся святым Георгием, что при первом же новом бунте он накажет мятежников для примера и острастки всей Фландрии и Льеж постигнет та же участь, какая некогда постигла Вавилон и Тир.[127]
   - И, судя по слухам, герцог - такой человек, который не поколеблется выполнить свою угрозу, - заметил Квентин, - так что, надо думать, жители Льежа будут теперь вести себя осторожней.
   - Будем надеяться, - сказал настоятель. - Об этом молят бога все благочестивые граждане нашей страны, не желающие, чтобы кровь человеческая лилась как вода и чтобы люди погибали как отверженцы, не примирившись с небом. Наш добрый епископ также денно и нощно печется о сохранении мира, как и подобает служителю алтаря, ибо в писании сказано: "Beati pacifici..."[128] Но... - Здесь настоятель умолк и тяжело вздохнул.
   Квентин объяснил почтенному старику, как важно было для дам, которых он сопровождал, иметь точные сведения о положении в стране, и постарался убедить отца настоятеля, что с его стороны было бы поистине добрым делом сообщить им все, что ему известно на этот счет.
   - Никто не говорит охотно об этих вещах, - сказал настоятель, - ибо все сказанное о сильных мира сего etiam in cubiculo[129] обращается в крылатую весть, которая в конце концов всегда дойдет до их ушей. Тем не менее, желая оказать посильную услугу вам, ибо вы кажетесь мне достойным, рассудительным молодым человеком, и вашим спутницам, исполняющим столь богоугодное дело, я буду с вами вполне откровенен.
   Тут он подозрительно оглянулся, словно боясь, как бы его не подслушали, и продолжал, понизив голос:
   - Жителей Льежа постоянно подбивают на восстания сыны Велиала, утверждающие - надеюсь, ложно, - будто они действуют по поручению нашего наихристианнейшего короля. Я, со своей стороны, считаю его слишком достойным этого высокого звания, чтобы допустить, что он способен нарушать мир и благоденствие соседнего государства. Но, как бы то ни было, имя его вечно на устах у тех, кто сеет и раздувает недовольство среди льежских граждан. Кроме того, есть здесь у нас один дворянин, человек знатного рода, прославившийся своими воинскими подвигами, но во всем остальном он lapis offensionis et petra scandali[130] - настоящее бельмо на глазу у всей Фландрии и Бургундии. Человека этого зовут Гийом де ла Марк.
   - По прозванию Бородатый, - докончил Дорвард, - или Арденнский Дикий Вепрь.
   - И это прозвище вполне ему подходит, сын мой, - сказал настоятель. - Он в самом деле дикий лесной вепрь, который топчет своими копытами и разрывает клыками все, что попадается ему на пути. Он набрал себе шайку - более тысячи человек - таких же разбойников, как он сам, не признающих ни светской, ни духовной власти, держится независимо от герцога Бургундского и живет грабежом и насилием, нападая и на духовных лиц и на мирян - без разбора. Imposuit manus in Christos Domini,[131] он поднимает руку даже на помазанников божьих, вопреки словам, сказанным в писании: "Не касайся моих помазанников и не делай зла моим пророкам". Даже нашей смиренной обители он предъявил требование прислать ему серебра и золота в виде выкупа за наши жизни - мою и братии. На это мы ответили ему латинским посланием, объясняя, что мы не в состоянии исполнить подобное требование, и увещевая его словами проповедника: "Ne moliaris amico tuo malum, cum habet in te fiduciam".[132] Но, невзирая ни на что, этот Гийом Бородатый, или Гийом де ла Марк, так же отвергающий человеческие знания, как и человеческие чувства, ответил нам на смехотворном жаргоне, который он, видимо, принимает за латынь: "Si non payatis, brulabo monasterium vostrum".[133]
   - Тем не менее, отец мой, вы поняли смысл этой варварской латыни, - заметил Квентин.
   - Увы, мой сын, страх и нужда - лучшие из наставников! - сказал настоятель. - Делать нечего, пришлось расплавить серебряные сосуды нашего алтаря, чтобы удовлетворить алчность этого разбойника, да воздаст ему небо сторицей! Pereat improbus - amen, amen, anathema esto![134]
   - Я только дивлюсь одному, - сказал Квентин, - как могущественный герцог Бургундский не усмирил этого зверя, о бесчинствах которого я уже столько слышал.
   - Увы, сын мой, - ответил настоятель, - герцог Карл в настоящее время в Перонне, где он собрал начальников своих войск, чтобы объявить войну Франции. А пока по воле божьей идет раздор между двумя великими государями, страна остается под властью мелких угнетателей. Но все-таки скажу: напрасно герцог не принимает решительных мер против этой внутренней язвы, ибо Гийом де ла Марк вошел уже в открытые сношения с Руслером и Павийоном - вожаками недовольных жителей Льежа - и теперь, того и гляди, подобьет их на какую-нибудь отчаянную проделку.
   - Но разве у епископа Льежского не хватит влияния и власти, чтобы подавить мятеж, отец мой? - спросил Квентин. - Прошу вас, скажите мне откровенно ваше мнение: ваш ответ чрезвычайно важен для меня.
   - У епископа, дитя мое, меч и ключи святого Петpa,[135] - ответил настоятель. - Он пользуется покровительством могущественного бургундского дома, в его руках сосредоточена светская и духовная власть, и в случае нужды он может поддержать ее с помощью довольно значительного и хорошо вооруженного войска. Гийом де ла Марк вырос в доме епископа, который оказал ему много благодеяний. Но даже в то время он проявил уже свой необузданный, кровожадный характер и был изгнан его преосвященством за убийство одного из его слуг. С тех пор он сделался непримиримым врагом доброго епископа, а в настоящее время - говорю это с глубокой скорбью - точит зубы, чтобы ему отомстить.
   - Так, значит, вы считаете положение его преосвященства опасным? - спросил Квентин с тревогой.
   - Увы, сын мой! - ответил почтенный францисканец. - Что или кто в этом жестоком мире может считать себя в безопасности? Но сохрани меня бог утверждать, что нашему почтенному прелату грозит неминуемая гибель! Он богат, у него много верных советников и прекрасное, храброе войско. К тому же проехавший здесь вчера гонец сообщил нам, что герцог Бургундский по просьбе епископа прислал ему на подмогу сотню копейщиков. Этого подкрепления, считая с прислугой каждого копья,[136] вполне достаточно, чтобы отразить нападение Гийома де ла Марка - да будет проклято его имя!
   Аминь!
   На этом месте разговор Квентина с настоятелем был прерван вошедшим причетником, который прерывающимся от гнева голосом донес отцу настоятелю, что цыган сеет неслыханный соблазн среди меньшой братии. За вечерней трапезой он подлил в их питье какого-то пьяного зелья в десять раз крепче самого крепкого вина, так что многие монахи опьянели. И, хотя сам обвинитель всячески старался показать, что он устоял против действия одуряющего напитка, его отяжелевший язык и сверкающие глаза доказывали как раз обратное. Кроме того, цыган распевал мирские, непристойные песни, смеялся над святым Франциском, издевался над его чудесами и обзывал его последователей дураками и тунеядцами. Наконец, он даже осмелился заняться колдовством и предсказал молодому отцу Керубино, что какая-то красивая дама полюбит его и сделает отцом чудесного мальчика.
   Настоятель выслушал донесение в молчании, словно онемев от ужаса. Когда же причетник окончил перечень совершенных цыганом преступлений, он встал, вышел на монастырский двор и, под страхом тяжелой кары в случае неповиновения, приказал всем послушникам вооружиться метлами и бичами и выгнать Хайраддина за ограду святой обители.
   Это приказание было немедленно исполнено в присутствии Дорварда, который очень сожалел о случившемся, но не решился сказать ни слова, так как прекрасно понимал, что на этот раз его вмешательство ни к чему не приведет.
   Несмотря на все увещания настоятеля, наказание преступника вышло скорее забавным, чем устрашающим. Цыган, как бесноватый, метался по всему двору среди общего гвалта и свиста бичей, которые по большей части попадали мимо - иногда преднамеренно, иногда благодаря удивительной ловкости и изворотливости преступника; если же ему и досталось несколько ударов по плечам и спине, то он вынес их совершенно спокойно. Шум и крики были тем сильней, что непривычные к такого рода упражнениям монахи чаще стегали друг друга, чем Хайраддина. Наконец, желая прекратить это не столько поучительное, сколько скандальное зрелище, настоятель приказал отворить ворота, и цыган, проскользнув в них с быстротой молнии, бросился прочь от монастырских стен.
   Пока происходила описанная нами сцена, подозрение, не раз уже мелькавшее у Квентина, овладело им с новой силой. Только сегодня утром Хайраддин обещал ему исправиться и на следующем привале в монастыре вести себя благопристойно, однако он не только не сдержал обещания, но вел себя еще хуже, еще безрассуднее прежнего. Очевидно, дело было нечисто: каковы бы ни были пороки цыгана, его никак нельзя было упрекнуть в недостатке здравого смысла или самообладания. Тут, наверно, крылся какой-нибудь умысел: вероятно, ему необходимо было повидаться с кем-нибудь из своих единоплеменников или встретить кого-нибудь, а так как сделать это днем он не мог благодаря бдительному надзору Квентина, то он и придумал подстроить этот скандал, чтобы хоть ночью вырваться из монастыря.
   Как только у Квентина мелькнуло это подозрение, молодой шотландец, всегда смелый и быстрый в своих действиях, решил бежать за Хайраддином и по возможности незаметно проследить за ним. Поэтому не успел цыган выскочить за монастырские ворота, как Квентин, наскоро объяснив настоятелю, что ему нельзя терять из виду своего проводника, бросился вслед за ним.
  
  

Глава XVII

ВЫСЛЕЖЕННЫЙ ШПИОН

  

Прочь руки, выслеженный соглядатай!

Такие молодцы не для тебя!

Бен Джонсон, "Повесть о Робин Гуде"

  
   Выбежав из монастырских ворот, Квентин увидел при ярком свете месяца бегущую вдали фигуру цыгана. С быстротой побитой собаки Хайраддин пронесся по улице небольшого селения и выбежал на прилегавший к нему луг.
   "Ты шибко бегаешь, приятель, - подумал Квентин, - но беги ты хоть вдвое быстрей, тебе и тогда не уйти от самых быстрых ног во всем Глен-хулакине".
   По счастью, молодой горец был без плаща и доспехов, и ничто не мешало ему пуститься с такой скоростью, с какой не бегал никто во всем его графстве. И, вероятно, несмотря на быстрый бег цыгана, Квентин не замедлил бы его догнать, но это не входило в его планы: для него было гораздо важнее выследить Хайраддина. Он еще больше утвердился в своем намерении, когда увидел, что цыган, не останавливаясь и не замедляя своего бега, мчится все прямо в одну сторону, как едва ли поступил бы на его месте человек, неожиданно среди ночи лишившийся ночлега и вынужденный искать для себя новый приют. Он даже ни разу не оглянулся назад, что дало Квентину возможность следовать за ним незамеченным. Наконец, перебежав луг, цыган остановился на берегу ручья, густо заросшего ольхой и ивняком, и осторожно, едва слышно протрубил в рог. В ответ невдалеке раздался свист.
   "Условленная встреча, - подумал Квентин. - Но как мне подобраться поближе, чтобы подслушать их разговор? Шорох шагов или треск ветки при малейшей неосторожности может легко меня выдать - ведь мне придется пробираться между кустами... Но нет, клянусь святым Андреем, я выслежу их, как выслеживал оленей в Глен-Айле! Я докажу им, что недаром учился охоте... Вот они уже сошлись... Я вижу две тени - значит, их только двое... Во всяком случае, преимущество не на моей стороне: если у них враждебные намерения, в чем я теперь не сомневаюсь, и если они откроют меня, тогда графиня Изабелла лишится своего бедного друга. Но я был бы недостоин назваться ее другом, если бы не был готов сразиться за нее хоть с целой дюжиной врагов, не то что с двумя... Разве я не померился силами с лучшим воином Франции - с самим Дюнуа? Не испугаюсь же я каких-то бродяг! Нет, с помощью божьей и святого Андрея я докажу им, что я сильнее и ловчее их!"
   Придя к такому решению, Квентин со всей осторожностью, которой научила его охотничья жизнь, спустился в русло ручейка, где вода местами доходила ему до колен, местами едва прикрывала ступни, и стал тихонько пробираться под свесившимися над водой густыми ветками ив, причем журчание ручья заглушало шум его шагов. (Так и мы сами в былые дни подкрадывались к гнезду чуткого ворона.) Таким образом, Дорварду удалось подойти незамеченным так близко к говорившим, что до него стали ясно доноситься звуки их голосов, но слов он все-таки не мог расслышать. Он остановился под огромной плакучей ивой, почти касавшейся ветвями воды. Недолго думая он ухватился рукой за один из ее толстых суков и, пустив в ход всю свою силу и ловкость, одним прыжком очутился на дереве и уселся посреди густых ветвей, совершенно скрывавших его.
   Отсюда он увидел, что человек, с которым говорил Хайраддин, был тоже цыган, и, к своему великому огорчению, убедился, что они говорят на совершенно непонятном для него языке. Оба громко смеялись, и по движению, которое сделал Хайраддин, будто собираясь бежать, и по тому, как он потер себе плечи, Квентин догадался, что он рассказывает товарищу историю своего изгнания из монастыря.
   Вдруг где-то неподалеку снова раздался свист, и Хайраддин опять тихо протрубил в рог. Минуту спустя к собеседникам присоединилось новое лицо - высокий, статный человек с воинственной осанкой, представлявший собой полную противоположность двум маленьким, тщедушным цыганам. На широкой перевязи у него через плечо висел меч огромной величины; панталоны с многочисленными разрезами и пышными разноцветными шелковыми буфами были прикреплены бесчисленными завязками из лент к куртке буйволовой кожи в обтяжку, на правом рукаве которой красовалась серебряная голова вепря - герб его предводителя. Ухарски заломленная набекрень крошечная шапочка едва прикрывала густые волосы, обрамлявшие его широкое лицо и соединявшиеся с такой же широкой, густой бородой длиной в четыре дюйма. В руке он держал копье. По одежде и вооружению в нем можно было сразу признать одного из тех германских искателей приключений, которые назывались ландскнехтами (по-нашему - копейщиками) и составляли в те времена самую грозную силу пехоты. Эти наемники отличались свирепостью и любовью к грабежу. Между ними даже ходило сказание, будто одного ландскнехта отказались принять в рай из-за его пороков, а в ад не приняли из-за его буйного, неукротимого нрава, и на этом основании ландскнехты вели себя как люди, которые утратили надежду на первое и не страшатся второго.
   - Гром и молния! - воскликнул новоприбывший в виде приветствия на своем ломаном франко-германском наречии, которое вряд ли мы сумеем здесь передать. - С какой стати ты заставил меня прошляться три ночи подряд в ожидании условленного свидания?
   - Я не мог повидаться с вами раньше, сударь, - ответил Хайраддин почтительным тоном. - С нами едет молодой шотландец, у которого глаза как у дикой кошки. Он следит за каждым моим движением и, кажется, уже подозревает меня. Если же он узнает, что подозрения его справедливы, он убьет меня и увезет женщин обратно во Францию.
   - Ах ты собака, ведь нас трое, - сказал ландскнехт. - Мы нападем на них завтра же поутру и похитим женщин без дальних разговоров. Ты говоришь, что двое других ваших спутников - трусы; вот вы с товарищем и займитесь ими, а я... черт меня побери, если я не управлюсь с твоей дикой шотландской кошкой!
   - Ну, положим, это не так-то легко, - сказал Хайраддин, - не говоря уж о нас с товарищем: мы в драке не большие мастера, но и вам придется иметь дело с молодцом, померившимся силами с лучшим рыцарем Франции и с честью вышедшим из этого испытания. Я слышал от очевидцев, что он задал хорошую работу самому Дюнуа.
   - Разрази тебя гром! Ты говоришь это потому, что ты трус, - сказал германский воин.
   - Я не трусливее вас самого, - ответил Хайраддин, - но драка не мое ремесло. Если вы согласны действовать, как было условлено, - прекрасно, а нет - я благополучно доставлю женщин во дворец епископа, и уж пусть тогда Гийом де ла Марк сам добывает их оттуда, если он действительно так силен, как хвастался неделю назад.
   - Тысяча чертей! - воскликнул ландскнехт. - Конечно, мы сильны, сильнее прежнего. Но мы слышали, будто из Бургундии прислали сотню копейщиков, а это, видишь ли, считая по пяти человек на копье, выходит уже не одна, а целых пять сотен, и коли слух верен, пусть черт меня возьмет, если они сами не постараются встретиться с нами. Да еще у епископа имеется, говорят, изрядная сила пехоты совсем наготове. Так-то, братец!
   - В таком случае решайтесь на засаду у креста Трех Царей или совсем откажитесь от этого дела, - сказал цыган.
   - Отказаться? Отказаться добыть богатую невесту нашему вождю?! Черт возьми, да я готов вырвать ее хоть из ада! Клянусь жизнью, все мы станем тогда князьями и герцогами - дюками, как вы их называете. У нас будут и свои винные погреба и много французского золота, а может быть, и красотки в придачу - те, что наскучат самому Бородатому.
   - Итак, решено: засада у креста Трех Царей? - спросил цыган.
   - Конечно, решено, черт возьми!.. Ты поклянешься мне, что доставишь их на место, и, когда они сойдут с коней, чтобы преклонить колена перед крестом, что делают решительно все, кроме таких неверных собак, как ты, мы нападем на них, и они будут наши.
   - Ладно, только помните: я взялся за это скверное дело с одним уговором, - сказал Хайраддин. - Я требую, чтобы ни один волосок не упал с головы того молодца. Если вы поклянетесь мне в этом вашими тремя кельнскими мертвецами, я поклянусь семью ночными призраками, что буду служить вам в этом деле верой и правдой. И помните: если вы нарушите вашу клятву, семь призраков станут будить вас на рассвете семь ночей кряду, а на восьмую задушат и сожрут.
   - Провались ты к дьяволу! Почему ты так заботишься об этом молодчике? Ведь он тебе не родня и не земляк? - спросил воин.
   - Ну, уж это вас не касается, честный Генрих. Есть люди, для которых наслаждение - перерезать глотку своему ближнему, а есть и такие, которым приятно сохранить ее в целости. У всякого свой вкус... Ну, поклянитесь же мне, что молодец останется жив и невредим, или - беру в свидетели светлую звезду Альдебаран![137] - дело ваше не выгорит. Клянитесь Тремя Кельнскими Царями, как вы их зовете: я ведь знаю, что вы не признаете никакой другой клятвы.
   - Вот, право, чудак! - сказал ландскнехт. - Ну да ладно... Клянусь...
   - Нет, нет, не так, - перебил его цыган. - Повернитесь лицом к востоку, храбрый ландскнехт, - не то, чего доброго, цари вас не услышат.
   Солдат произнес клятву, как ему было указано, после чего подтвердил свое обещание быть к сроку в условленном месте, заметив при этом, что оно выбрано очень удачно, так как находится не дальше пяти миль от их теперешней стоянки.
   - А не лучше ли будет, - добавил он, - поставить для верности нескольких наших надежных молодчиков на той стороне, влево от харчевни, на случай, если бы им вздумалось отправиться другой дорогой?
   Цыган подумал с минуту и ответил:
   - Нет, появление ваших солдат на том берегу может возбудить подозрения Намюрского гарнизона и еще, чего доброго, вместо верного успеха приведет к стычке, исход которой весьма сомнителен. И, кроме того, я поведу их правым берегом Мааса: ведь от меня зависит выбрать тот или другой путь. Как ни хитер мой шотландский горец, а в этом отношении он вполне на меня полагается и еще ни разу ни к кому не обращался с расспросами о дороге. Да и не мудрено: меня назначил к нему в проводники верный друг, человек, в слове которого никто не сомневается, пока не узнает его поближе.
   - Послушай, друг Хайраддин, - сказал ему воин, - я давно хотел задать тебе один вопрос. Как это случилось, что вы с братом, великие звездочеты и предсказатели будущего, не предвидели, что брат твой будет повешен?
   - На это я тебе, Генрих, вот что скажу: знай я только, что мой брат будет так глуп, что выдаст герцогу Бургундскому тайну короля Людовика, я бы предсказал ему смерть так же верно, как хорошую погоду в июле. У Людовика есть и руки, и уши при бургундском дворе, а у Карла немало советчиков, для которых звон французского золота так же приятен, как для тебя звон стаканов... Однако прощай и помни уговор! А мне надо чуть свет ждать моего молодца не далее ружейного выстрела от загона этих ленивых свиней, не то мой сметливый шотландец как раз что-нибудь заподозрит.
   - Погоди, выпей сперва глоток утешительного, - сказал ландскнехт, протягивая своему собеседнику флягу с вином. - Тьфу, я и забыл! Ведь ты, как и все животные, не пьешь ничего, кроме чистой воды, словно презренный раб Магунда и Термаганта.[138]
   - Сам ты презренный раб бутылки! - ответил цыган. - Я ничуть не удивляюсь, что тебе поручили выполнение самой жестокой части коварного плана, задуманного более умными головами, чем твоя. Тот, кто хочет знать мысли других и не выдать своих собственных, не должен брать в рот ни капли вина. Но что толку говорить это тебе? Твоя жажда так же ненасытна, как пески Аравийской пустыни! До свиданья. Захвати с собой моего земляка Туиско: его присутствие в окрестностях монастыря может возбудить подозрение.
   На этом достойные товарищи расстались, еще раз подтвердив взаимное обещание встретиться завтра у креста Трех Царей.
   Квентин Дорвард подождал, пока они скрылись из виду, а потом осторожно спустился из своей засады. Сердце его колотилось в груди при мысли о страшной опасности, которой подвергалась прекрасная графиня. Увы, он далеко не был уверен, миновала ли эта опасность и удастся ли ему помешать осуществлению предательского замысла против нее. Опасаясь встретиться с Хайраддином на обратном пути, он сделал длинный обход, пробираясь по отвратительным, заросшим тропинкам, чтобы подойти к монастырю с другой стороны.
   По дороге он тщательно обдумал свой будущий план действий. Вначале, узнав об измене Хайраддина, он принял было решение убить его, как только кончится совещание и его товарищи отойдут достаточно далеко; но, когда услышал, как заботился Хайраддин о сохранении его собственной жизни, он подумал, что проявил бы неблагодарность, наказав изменника со всей заслуженной им суровостью. Итак, он решил пощадить его жизнь и даже, если будет можно, оставить своим проводником, приняв все меры предосторожности для полной безопасности прелестной девушки, ради спасения которой он был готов пожертвовать жизнью.
   Но как в таком случае ему следовало поступить? Графини де Круа не могли искать убежища ни в Бургундии, откуда они бежали, ни во Франции, откуда их почти выгнали. Трудно было сказать, что для них было опаснее: гнев ли герцога Карла или холодная, вероломная политика короля Людовика. По зрелом размышлении Дорвард принял решение во избежание засады держать путь по левому берегу Мааса и как можно скорее доставить дам к епископу Льежскому, чего они и сами желали. Не могло быть сомнения, что почтенный прелат согласится принять их под свою защиту, а если он, как говорили, действительно получил подкрепление из Бургундии, то будет в силах их защитить. Во всяком случае, если даже враждебные намерения Гийома де ла Марка и волнения в городе Льеже примут опасный оборот, он всегда будет иметь возможность отослать дам в Германию под надежной охраной.
   В заключение Квентин сказал себе (кто из нас в своих решениях не поддается влиянию личных соображений?), что хладнокровие, с которым король Людовик осудил его на верную смерть или неволю, развязывает ему руки и освобождает его от всяких обязательств по отношению к французскому королю; и он тут же решил отказаться от службы у него. Епископ, вероятно, нуждался в солдатах, и молодой человек надеялся, что с помощью его прекрасных спутниц, которые (особенно старшая) обращались с ним теперь как с другом, ему легко будет поступить на службу к прелату, и тогда... как знать?.. быть может, ему поручат препроводить графинь де Круа куда-нибудь в другое место, более безопасное, чем окрестности Льежа. Тут ему вспомнилось, что во время пути дамы, как будто в шутку, не раз заводили речь о том, чтобы поднять вассалов молодой графини, укрепить ее замок (как это делали многие в те смутные времена) и защищаться от всех нападений. Один раз они шутя спросили его, не возьмет ли он на себя опасную должность их сенешаля,[139] и, когда он с готовностью и восторгом изъявил свое согласие, они, смеясь, дали ему поцеловать свои руки в знак того, что доверяют ему и утверждают в этой почетной должности. При этом ему показалось, что ручка графини Изабеллы - прелестнейшая ручка, какую когда-либо целовал верный вассал, - дрожала, пока его губы прижимались к ней (на момент дольше, чем требовал этикет), и он не мог не заметить ее смущенного взгляда и вспыхнувшего личика, когда она наконец отняла ее. Неужели всего этого было мало? И какой смелый человек на месте Квентина в его годы не принял бы в расчет всех этих соображений, для того чтобы прийти к тому или другому решению?
   Покончив с этим вопросом, он стал обдумывать подр

Другие авторы
  • Ширяев Петр Алексеевич
  • Маркевич Болеслав Михайлович
  • Врангель Фердинанд Петрович
  • Годлевский Сигизмунд Фердинандович
  • Львов-Рогачевский Василий Львович
  • Спасович Владимир Данилович
  • Артюшков Алексей Владимирович
  • Клюшников Иван Петрович
  • Герцо-Виноградский Семен Титович
  • Кривенко Сергей Николаевич
  • Другие произведения
  • Стендаль - Стендаль: биобиблиографическая справка
  • Глинка Сергей Николаевич - Глинка, Сергей Николаевич
  • Лесков Николай Семенович - Пагубники
  • Кржижановский Сигизмунд Доминикович - Москва в первый год войны. Физиологические очерки
  • Грамматин Николай Федорович - Отрывок из Сельмских песней
  • Романов Пантелеймон Сергеевич - Блестящая победа
  • Карнович Евгений Петрович - Князь Иосиф Яблоновский
  • Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович - Любовь куклы
  • Чехов Антон Павлович - Д. М. Евсеев. "Среди милых москвичей"
  • Аксаков Иван Сергеевич - (Переписка с Министерством Внутренних Дел о "Бродяге")
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 185 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа