Главная » Книги

Писемский Алексей Феофилактович - Люди сороковых годов, Страница 4

Писемский Алексей Феофилактович - Люди сороковых годов



уютную, освещенную комнату. Плавин сейчас же опять принялся толковать с Симоновым.
  - Ну-с, Василий... как тебя по отчеству? - он заметно ласкался к Симонову.
  - Мелентьич, - отвечал тот.
  - Василий Мелентьич, давайте теперь рассчитаемте, что все будет это стоить: во-первых, надобно поднять сцену и сделать рамки для декораций, положим хоть штук четырнадцать; на одной стороне будет нарисована лесная, а на другой - комнатная; понимаешь?
  - Понимаю-с, - отвечал Симонов. Он, в самом деле, все, что говорил ему Плавин, сразу же понимал.
  - Что же все это будет стоить, - материал и работа? - заключил наконец тот с некоторым уже беспокойством в голосе.
  - Материал - рублей пятнадцать; а работа что?.. Сделаю, - отвечал Симонов и вслед за тем как-то торопливо обратился к Павлу: - Только уж вы, пожалуйста, папеньке-то вашему напишите.
  - Напишу, - отвечал Павел и сейчас же принялся писать; а Симонов, пожелав барчикам покойной ночи, отправился в свою избу.
  На другой день, Плавин и обедать домой из гимназии не возвращался. Симонов тоже куда-то пропал, и Павлу сказали только то, что за Васильем прибегал и увел его с собою какой-то гимназический сторож. Под самые сумерки почти, Павел наконец увидел, что на двор въехали два ломовые извозчика; на одном возу сидел Плавин в куче разных кульков и тюков; а на другом помещался Симонов с досками и бревнами. Молодой предприниматель наш успел уже в гимназии составить подписку, собрать часть денег и купить на них все нужные вещи, которые, надо полагать, Ваньку даже заинтересовали, потому что он, с величайшею расторопностью, начал с извозчика Плавина таскать стопы оберточной бумаги, кульки с клеем, кистями, сажей, вохрой и мелом. Плавин, наскоро пообедав, велел Ваньке поставить самовар и в кипятке из него распустить клей и заварить на этой воде клейстер. Ванька побежал в кухню и весьма невдолге притащил оттуда огромный горшище с клейстером. Отвратительный клеевой запах и пар разнеслись по всей комнате; но молодые люди ничего этого не почувствовали и начали склеивать листы бумаги для задних занавесов и декораций. Павел работал даже с большим одушевлением, чем сам Плавин. Потом он не утерпел и сбегал посмотреть во флигель, что делает Симонов. Тот пилил бруски для рамок и напилил их уже огромное число. Жена Симонова сидела и сшивала холст для переднего занавеса.
  На следующий день началось уже и рисование. Сам Плавин принялся за передний холщевой занавес. На нем он предположил изобразить, с имеющихся у него видов Москвы, большой Петровский театр. Павлу он поручил изготовлять декорации и научил его, как надо делать окна и двери. Для этого он велел ему одну сторону оконного переплета обводить краскою темною, а другую - посветлей, - филенки на дверях разделывать таким образом, чтобы слегка их оттенять, проводя по сырому грунту сажею, - и выходило отлично! Касательно лесных декораций у них вышел даже спор. Павел сначала было сделал на них голубое небо, потом стал выводить на нем корни и ветви, а около них размещать зеленые листочки. Плавин, увидев это, всплеснул только руками.
  - Разве так рисуют деревья на декорациях? - воскликнул он: - сначала надо загрунтовать совсем темною краской, а потом и валяйте на ней прямо листья; один зеленый, другой желтый, третий совсем черный и, наконец, четвертый совсем белый. - Говоря это, Плавин вместе с тем и рисовал на одной декорации дерево.
  - Это черт знает что такое выйдет! - возражал ему Павел, смотря на его работу.
  - Нет, не черт знает; ставьте вашу декорацию и мою, и отойдемте вдаль.
  Поставили, отошли. Декорация Павла оказалась - сеть какая-то; а у Плавина стояло точно живое дерево. Павел убедился, и этим способом дорисовал все остальные декорации.
  От полковника получено было, наконец, письмо, извещающее, что Александра Григорьевна с величайшим удовольствием разрешает детям взять залу для такой умной их забавы. С своей же стороны Михаил Поликарпович прибавлял сыну: "Чтобы девушка гуляла, но дельца не забывала!" Полковник терпеть не мог театра.
  - Для чего это какие-то дураки выйдут, болтают между собою разный вздор, а другие дураки еще деньги им за то платят?.. - говорил он, в самом деле решительно не могший во всю жизнь свою понять - для чего это люди выдумали театр и в чем тут находят удовольствие себе!
  По получении разрешения от генеральши, Симонов тотчас же принялся устраивать в зале возвышенную сцену. Надобно было видеть, что делал этот человек. Он на себе одном перетаскал во второй этаж огромные доски и бревна. Автор даже затрудняется объяснить побуждавшие Симонова психологические причины, - одного желания потешить барчиков было мало; надо полагать, что Симонов сам уж очень любил театр. Молодые люди тоже не уступали ему в труде. У них все уже декорации были готовы, и установлены с приставными к ним дверями и крестьянскими хатами.
  Повесили наконец и передний занавес. Симонов принялся его опускать и поднимать особенно приделанными бечевками на блоках. Павел (когда занавес поднимался) входил и выходил со сцены в нарисованные им двери, отворял и затворял им же нарисованные окна. Зрителей и на это зрелище набралось довольно: жена Симонова, Ванька, двое каких-то уличных мальчишек; все они ахали и дивились.
  Театр, может быть, потому и удовлетворяет вкусам всех, что соединяет в себе что-то очень большое с чем-то маленьким, игрушечным.
  Каждый вечер мои молодые люди ложились в постель - страшно перепачканные, с полуонемелыми от усталости ногами, но счастливые и мечтающие о том, что предстоит еще впереди.

    X

    ШИПЫ ИСКУССТВА

  А хлопот впереди предстояло еще немало!.. Великий Плавин (за все, что совершил этот юноша в настоящем деле, я его иначе и назвать не могу), устроив сцену, положил играть "Казака-стихотворца"{64} и "Воздушные замки"{64}. Вместе с Павлом в одну ночь они переписали роли. В составлении костюмов Плавин
  показал почти
  гениальную изобретательность. "Казак-стихотворец", как известно, - пьеса малороссийская; а потому казачьи чепаны Плавин предположил сделать из гимназических вицмундирчиков; стоило только обрезать светлые пуговицы, да зашить красный воротник черным коленкором, и - готово! Бритую хохлацкую голову и чуб он устроил: чуб - из конских волос, а бритую голову - из бычачьего пузыря, который без всякой церемонии натягивал на голову Павла и смазывал белилами с кармином, под цвет человечьей кожи, так что пузырь этот от лица не было никакой возможности отличить; усы, чтобы они были как можно длиннее, он тоже сделал из конских волос. В этом виде Павел очень стал походить на хохла, и хохла уже немолодого, за что и получил от Плавина роль Прудиуса. Для казацких штанов был куплен красный коленкор, из которого жена Симонова накроила и нашила широчайшие шальвары. Шапки-мурмолки Плавин произвел из картона, разрисовав его под бараний мех. Молодого казака Климовского стал играть гимназист седьмого класса, большой франт, который играл уже эту роль прежде и известен был тем, что, очень ловко танцуя мазурку, вылетал в своем первом явлении на сцену. Роль писаря Грицко Плавин взял себе: он вообще, кажется, претендовал на самые яркие комические роли!.. Марусю едва уговорили играть очень хорошенького собой гимназистика Шишмарева, который был в гимназических певчих и имел превосходнейший тоненький голосок. Нарядить его положили в самый лучший сарафан жены Симонова, сделать ему две косы из льну и увить их лентами. Выучить петь нашу молодежь взялся знакомый нам Видостан. Об этом именно и упрашивал его, говоря с ним в театре, Плавин. Видостан оказался очень пожилым актером, одетым в оборванный, испачканный фрачишко и дырявые сапоги, так что надобно было удивляться, каким образом он когда-нибудь мог изображать из себя молодого и красивого русского князя. Павел начал петь свои арии с чувством, но заметно уклоняясь от всяких законов музыки, так что Видостан неоднократно ему кричал: "Постойте, барин, постойте - куда ушли?" Маленький Шишмарев, как канареечка, сразу же и очень мило пропел все, что ему следовало.
  В "Воздушных замках" роль Альнаскарова Плавин отдал семикласснику, а Виктора-слугу взялся сам играть: он решительно считал себя разнообразнейшим комическим актером! Довольно большое затруднение вышло - достать желающего на роль вдовы. Маленький Шишмарев играл уже в "Воздушных замках" горничную, а из прочих гимназистов решительно никто не хотел брать на себя женских ролей. Надобно было подговорить некоего Разумова, бывшего гимназиста и теперь уже служившего в казенной палате, мальчишку очень бойкого, неглупого, но в корень развращенного, так что и женщин-то играть он брался не по любви к театру, а скорей из какого-то нахальства, чтобы иметь, возможность побесстыдничать и сделать несколько неблагопристойных движений. Когда Плавин стал его приглашать, он сначала ломался, отговаривался, надсмехался, но наконец согласился. Как учредители, так и другие актеры, репетициями много не занимались, потому что, откровенно говоря, главным делом было не исполнение пьесы, а декорации, их перемены, освещение сзади их свечами, поднятие и опускание занавеса. В день представления Ванька, по приказанию господ, должен был то сбегать закупить свеч для освещения, то сцену вымести, то расставить стулья в зале; но всем этим действиям он придавал такой вид, что как будто бы делал это по собственному соображению. Симонов тоже почти что с утра явился чисто выбритый, причесанный и, по обычаю, с нафабренными усами. С ним также пришла и жена его, - и уж не в сарафане, а в новом холстинковом капоте, в шелковом платочке, повязанном маленькою головкою, - и выглядывала еще очень недурною из себя. Она должна была в каменном коридоре, теперь ярко освещенном, разливать для актеров чай. Предусмотрительный Плавин купил на театральные деньги четверку чаю, несколько фунтов сахару и, кроме того, с какою-то ему уж одному известною целью, бутылку рому и бутылку водки.
  Ранее всех явился франт-семиклассник. Он приехал на собственных лошадях, с своим человеком, несшим за ним картон с костюмами, в числе которых для Альнаскарова был сделан настоящий двубортный морской мундир, с якорным шитьем и с одной эполетой даже. Когда молодой человек этот стал переодеваться, то на нем оказалось превосходнейшее белье (он очень был любим одной своею пожилой теткой); потом, когда он оделся в костюм, набелился и нарумянился, подвел себе жженою пробкою усики, то из него вышел совершеннейший красавчик. Другие действующие лица тоже не замедлили явиться, за исключением Разумова, за которым Плавин принужден был наконец послать Ивана на извозчике, и тогда только этот юный кривляка явился; но и тут шел как-то нехотя, переваливаясь, и увидя в коридоре жену Симонова, вдруг стал с нею так нецеремонно шутить, что та сказала ему довольно сурово: "Пойдите, барин, от меня, что вы!"
  Публика начала сбираться почти не позже актеров, и первая приехала одна дама с мужем, у которой, когда ее сыновья жили еще при ней, тоже был в доме театр; на этом основании она, званая и незваная, обыкновенно ездила на все домашние спектакли и всем говорила: "У нас самих это было - Петя и Миша (ее сыновья) сколько раз это делали!" Про мужа ее, служившего контролером в той же казенной палате, где и Разумов, можно было сказать только одно, что он целый день пил и никогда не был пьян, за каковое свойство, вместо настоящего имени: "Гаврило Никанорыч", он был называем: "Гаврило Насосыч". Что вберет в себя, то и выпустит! Вслед за этой четой скоро наполнились и прочие кресла, так что из дырочки в переднем занавесе видны стали только как бы сплошь одна с другой примкнутые головы человеческие. Наконец, вошел довольно высокий мужчина, с выразительным лицом и с гладко обстриженными волосами, в синем вицмундирном фраке. Между сидевшими в публике гимназистами сейчас же появилось маленькое смятение и некоторый конфуз. Это вошел их самый строгий учитель математики, Николай Силыч Дрозденко, большой любитель и знаток театрального дела. Плавин, всегда немного притрухивавший Дрозденки, счел небесполезным для себя пригласить его на устроенный им театр, чтобы таким образом приласкаться к нему несколько.
  При появлении Николая Силыча Гаврило Насосыч сейчас было встал и предложил ему свое кресло: они были большие приятели между собой по выпивке.
  - Ничего, сыдыте, я вот и тут постою! - отвечал Николай Силыч с несколько малороссийским акцентом и встал у притолки.
  Сыграв "Воздушные замки", актеры побежали переодеваться. Плавин, спешивший из Виктора преобразиться в Грицко, не забыл, однако, послать одного неиграющего гимназиста:
  - Подите и пригласите сюда Николая Силыча чаю напиться.
  Николай Силыч на это приглашение изъявил большое удовольствие.
  - Добре, - сказал он и пошел.
  Его провели через передний подзор, отогнув тот немного, потом, мимо сцены, в таинственную дверь вниз по лестнице в коридор и в уборную.
  - Вот они где, лицедеи-то! - сказал он и прямо принял из рук Ваньки уже заранее приготовленную ему трубку с длиннейшим чубуком и отчаянно затянулся из нее. - И пройде сие ядове во все жилы живота моего, - сказал он, выпуская из себя дым.
  - Не прикажете ли, Николай Силыч, пуншу? - сказал Плавин, натягивая на себя сафьяновые сапоги.
  - И то могу! - сказал Николай Силыч.
  Жена Симонова подала ему чай с ромом.
  Николай Силыч изготовил себе что следует.
  - А ты зачем так уж очень плечи-то вверх поднимал? - обратился он к Альнаскарову, переодевавшемуся в Климовского. - Ты бы уж лучше нос больше кверху драл, все бы больше фантазера в себе являл!
  - Да это что же?.. Все равно! - отвечал jeune-premier, совершенно не поняв того, что сказал ему Николай Силыч: он был малый красивый, но глуповатый.
  - А я, Николай Силыч, хорошо играл? - спросил Плавин довольно смело.
  - Ты?.. Нет, нехорошо, даже очень! Ты какого лакея-то играл?.. Нашего Ваньку или Мишку?.. Ты ведь французишку изображал: так - так и играй, а уж не разваливайся по-мишкинскому!.. Коли французскую дребедень взял, по-французски и дребезжи.
  - Какая же французская? Русские имена и русское место действия! - возразил Плавин.
  - Ну да, держи карман - русские! А выходит, парижские блохи у нас в Новгороде завелись. К разным французским обноскам и опоркам наклеят русские ярлычки да и пускают в ход, благо рынок спрашивает... Подите-ка лучше, позовите сюда Насосыча; мы ему тоже дадим немножко лакнуть.
  Человека два гимназистов побежали за Гаврилом Насосычем и доставили его.
  - Какими таинственными ходами провели меня! - говорил он с улыбкою и как бы заранее уже предчувствуя ожидающее его блаженство.
  - Грешник, мучимый в аду! - обратился к нему Николай Силыч. - Ты давно уже жаждешь и молишь: "Да обмочит кто хотя перст единый в вине и даст мини пососати!" На, пей и лакай! - прибавил он, изготовляя и пододвигая к приятелю крепчайший стакан пунша.
  - Это не дурно! - отвечал тот, потирая от удовольствия руки и представляя вид, что как будто бы он очень прозяб.
  - А что, скажи, - спросил его Николай Силыч, - если бы ты жил на тропиках, пил бы али нет?
  - Да там зачем же? - отозвался было Насосыч.
  - Врешь, пил бы!
  - Пил бы! - сознался, лукаво подмигнув, Насосыч.
  Все эти остроты наставника гимназисты сопровождали громким смехом.
  - Хороший ром, хороший! - продолжал Насосыч, отхлебывая почти полстакана пуншу.
  - Да разве ты когда-нибудь ром не хвалил? Бывало ли это с рождения твоего? - приставал к нему Николай Силыч.
  - Да за что же и не хвалить-то его? - отвечал Насосыч и залился самым добродушным смехом. Он даже разговаривал о спиртных напитках с каким-то особенным душевным настроением.
  Павел, все это время ходивший по коридору и повторявший умственно и, если можно так выразиться, нравственно свою роль, вдруг услышал плач в женской уборной. Он вошел туда и увидел, что на диване сидел, развалясь, полураздетый из женского костюма Разумов, а на креслах маленький Шишмарев, совсем еще не одетый для Маруси. Последний заливался горькими слезами.
  - О чем вы? - спросил его Павел, более всего озабоченный тем, что приятель его совершенно не одет.
  - Да все Разумов, вон, говорит! - отвечал сквозь всхлипыванья Шишмарев.
  - Я говорю, что он женщина, - подхватил Разумов, - так обижается этим!.. Стоит только ему груди из теста приклеить, нынешний же год выйдет замуж...
  - Перестаньте! - воскликнул Шишмарев, почти в отчаянии и закрывая себе от стыда лицо руками. Он, видимо, был очень чистый мальчик и не мог даже слышать равнодушно ничего подобного.
  - Что за глупости вы говорите! - сказал Павел Разумову.
  - Какие глупости!.. - возразил тот. - У нас сторож Гаврилыч свататься к нему хочет, нос у него в табаке, губа отвисла, женится на нем - будет целовать его!
  Бедненький Шишмарев только уж всплеснул руками.
  - Замолчите и подите вон! - воскликнул вдруг Павел, побледнев и задрожав всем телом.
  Он в эту минуту очень напомнил отца своего, когда тот выходил из себя.
  - Скажите, пожалуйста! - воскликнул, в свою очередь, Разумов, еще более разваливаясь на диване и уставляя против Павла свои ноги. - Фу-ты, ну-ты, ножки гнуты! - прибавил он что-то такое.
  - Уйдите вон! - повторил опять Павел и, несмотря на уставленные против него ноги, схватил Разумова за голое горло и потащил его.
  - Перестаньте, вы меня задушите! - хрипел тот.
  - Уйдите! - произнес еще раз Павел и потом, как бы вспомнив что-то такое, оставил Разумова и вышел к прочим своим товарищам.
  - Господа! - сказал он дрожащим голосом. - Там Разумов дразнит Шишмарева - тот играть не может. Я хотел было его задушить, но я должен сегодня играть.
  Проговорив это, Павел возвратился в коридор, где увидевшая его жена Симонова даже ахнула.
  - Батюшка, что такое с вами? - сказала она и поспешила ему подать стакан воды.
  Павел выпил залпом целый стакан ее.
  - Однако надобно этого Разумова вытурить, - заговорил все слышавший и над всем бодрствующий Плавин.
  - А вот это я сделаю, - сказал Николай Силыч, вставая и идя в уборную.
  Все гимназисты с любопытством последовали за ним. Они знали много случаев, как Дрозденко умел распоряжаться с негодяями-мальчишками: ни сострадания, ни снисхождения у него уж в этом случае не было.
  - Что ты тут делаешь? - обратился он прямо к Разумову.
  - Я ничего не делаю, - отвечал тот, продолжая лежать, развалясь.
  - Встать! - крикнул Николай Силыч. - Смеет еще лежать такой свиньей!
  Разумов сейчас же вскочил. Он еще по гимназии помнил, как Николай Силыч ставил его в сентябре на колени до райских птиц, то есть каждый класс математики он должен был стоять на коленях до самой весны, когда птицы прилетят.
  - Да я ничего, Николай Силыч, помилуйте! - проговорил он.
  - Позовите мне, - там вон я солдата какого-то видел! - обратился Николай Силыч к гимназистам.
  Несколько человек из них бросились и позвали Симонова.
  - Поди, возьми этого барина за шивороток и выведи! - сказал ему Николай Силыч, показывая на Разумова.
  Симонов, видя, что это приказывает учитель, сейчас же буквально исполнил эти слова и взял Разумова за ворот еще не снятого им женского платья.
  - Да я и сам уйду, позвольте только переодеться, - бормотал совершенно растерявшийся Разумов.
  - Веди так!.. В бабьем платье и веди!.. А его скарб после за ним выкинешь! - повторил Николай Силыч.
  Симонов повел Разумова.
  Все гимназисты громко захохотали.
  - Мерзкий мальчишка, мерзкий!.. И развратный и воришка! - повторял об нем и Гаврило Насосыч.
  Зрителей во все это время утешал, наигрывая на скрипке печальнейшие арии, актер Видостан, составлявший своею особою весь оркестр. Он на этот раз был несколько почище умыт и даже в белом галстуке, но по-прежнему в дырявых сапогах. Наконец Николай Силыч и Гаврило Насосыч вышли из-за передних подзоров и заняли свои места. Симонов поднял занавес. Шишмарев, как и надо было ожидать, пропел прелестно! Павел тоже играл старательнейшим образом, так что у него в груди даже дрожало - с таким чувством он выходил, говорил и пел.
  Публика несколько раз хохотала над ним и хлопала ему, и больше всех Николай Силыч. По окончании представления, когда все зрители поднялись и стали выходить. Николай Силыч, с другом своим Насосычем, снова отправился к актерам в уборную. Там уже для них была приготовлена на подносе известная нам бутылка водки и колбаса.
  - Кто сей умный человек, изготовивший все сие? - говорил Николай Силыч, подводя своего друга прямо к подносу. - Умный человек сей есть Плавин, а играл, брат, все-таки и Грицка - скверно! - прибавил он, обращаясь к нему.
  На этот раз Плавин вспыхнул даже от гнева.
  - Чем же скверно? - спросил он глубоко обиженным голосом.
  - А тем, что какую-то дугу согнутую играл, а не человека!.. Вот пан Прудиус, - продолжал Николай Силыч, показывая на Павла, - тот за дело схватился, за психею взялся, и вышло у него хорошо; видно, что изнутри все шло!
  - Я играл Грицка, как играют его и на театре настоящем! - возразил Плавин.
  - То-то ты и представлял там какого-то Михайлова или Петрова, а ты бы лучше представил подленького и лукавого человечишку. По гримерской и бутафорской части, брат, ты, видно, сильнее!.. А ты поди сюда! - прибавил Николай Силыч Павлу. - В тебе есть лицедейская жилка - дай я тебя поцелую в макушку! - И он поцеловал действительно Павла в голову.
  Почтенный наставник был уже заметно выпивши.
  - Отлично играли, отлично! - повторял за другом и Гаврило Насосыч, продолжавший рюмку за рюмкой пить водку.
  - А ты, принц Оранский - франт канальский! - обратился Николай Силыч к семиклассному гимназисту. - Вези меня на лошадях твоих домой.
  - С великим удовольствием! - отвечал тот.
  - И возьмем мы с собой горлинку нашу!.. Поди сюда, шишка! - сказал Николай Силыч Шишмареву.
  Тот подошел к нему; он и его поцеловал в голову.
  - Отлично пели, отлично! - не замедлил похвалить его также и Гаврило Насосыч.
  - Ты так пой всю жизнь, а ты так играй! - обратился Николай Силыч сначала к Шишмареву, а потом к Павлу. - А ты, - прибавил он Плавину, - ступай, брат, по гримерской части - она ведь и в жизни и в службе нужна бывает: где, знаешь, нутра-то не надо, а сверху только замазывай, - где сути-то нет, а есть только, как это у вас по логике Кизеветтера{72} - форма, что ли? Но ты, сын Марса и Венеры, - продекламировал он к семикласснику, - свершай твой путь с помощью добрых старушек. А что, тетенька любит тебя очень?
  Молодой человек сконфузился.
  - Любит! - проговорил он глухим голосом.
  - Ну, ничего! Поедемте!
  Шишмарев и семиклассник последовали за Николаем Силычем. Что касается до Гаврила Насосыча, то жена его, давно уже севшая в сани, несколько раз присылала за ним, и его едва-едва успели оторвать от любимой им водки.
  Когда все наконец разъехались, молодые друзья наши возвратились в свою спальню, по-прежнему усталые и загрязненные, но далеко не с прежним спокойным и приятным чувством. Плавин был даже мрачен.
  - Вы не верьте Николаю Силычу, вы отлично играли! - вздумал было утешать его Павел.
  - Очень мне нужно верить ему или не верить, - отвечал Плавин, - досадно только, что он напился как скотина! Мне перед Симоновым даже совестно! - прибавил он и повернулся к стене; но не за то ему было досадно на Николая Силыча!

    XI

    УЧИТЕЛЬ

  Все мы живем не годами, а днями! Постигает нас какое-нибудь событие, - волнует, потрясает, направляет известным образом всю нашу последующую жизнь. В предыдущих главах моих я довольно подробно упомянул о заезде к Есперу Иванычу и об сыгранном театре именно потому, что это имело сильное нравственное влияние на моего маленького героя. Плавин с ним уж больше не жил. Громадное самолюбие этого юноши до того было уязвлено неудачею на театре, что он был почти не в состоянии видеть Павла, как соперника своего на драматическом поприще; зато сей последний, нельзя сказать, чтобы не стал в себе воображать будущего великого актера. Оставшись жить один, он нередко по вечерам призывал к себе Ваньку и чету Симоновых и, надев халат и подпоясавшись кушаком, декламировал перед ними из "Димитрия Донского"{73}:
  
   Российские князья, бояре, воеводы,
  
   Пришедшие на Дон отыскивать свободы!
  Или восклицал из катенинского Корнеля, прямо уже обращаясь к Симонову:
  
   Иди ко мне, столб царства моего!
  Вообще детские игры он совершенно покинул и повел, как бы в подражание Есперу Иванычу, скорее эстетический образ жизни. Он очень много читал (дядя обыкновенно присылал ему из Новоселок, как только случалась оказия, и романы, и журналы, и путешествия); часто ходил в театр, наконец задумал учиться музыке. Желанию этому немало способствовало то, что на том же верху Александры Григорьевны оказались фортепьяны. Павел стал упрашивать Симонова позволить ему снести их к нему в комнату.
  - Чтобы генеральша чего как... - произнес тот обыкновенное свое возражение.
  - Но ведь я не шалить ими и не портить их буду, а еще поправлю их, - толковал ему Павел.
  - Это так, какие уж от вас шалости, - говорил Симонов и потом, немного подумав, прибавил: - Берите, ничего!
  И сам даже с Ванькой стащил фортепьяны вниз.
  Павел сейчас же их на свои скудные средства поправил и настроил. В учителя он себе выбрал, по случаю крайней дешевизны, того же Видостана, который, впрочем, мог ему растолковать одни только ноты, а затем Павел уже сам стал разучивать, как бог на разум послал, небольшие пьески; и таким образом к концу года он играл довольно бойко; у него даже нашелся обожатель его музыки, один из его товарищей, по фамилии Живин, который прослушивал его иногда по целым вечерам и совершенно искренно уверял, что такой игры на фортепьянах с подобной экспрессией он не слыхивал. В гимназии Вихров тоже преуспевал немало: поступив в пятый класс, он должен был начать учиться математике у Николая Силыча. Переход этот для всех гимназистов был тяжким испытанием. Дрозденко обыкновенно недели две щупал новичков и затем, отделив овец от козлищ, с первыми занимался, а последних или держал на коленях, или совсем выгонял из класса. Павел выдержал этот искус блистательно.
  - Пан Прудиус, к доске! - сказал Николай Силыч довольно мрачным голосом на первом же уроке.
  Павел вышел.
  - Пиши!
  Павел написал.
  - В чем тут дело?
  Павел сказал, в чем тут дело.
  Николай Силыч, в знак согласия, мотнул головой.
  - Что ж из оного выходит? - продолжал он допрашивать.
  Павел подумал и сказал. Николай Силыч, с окончательно просветлевшим лицом, мотнул ему еще раз головой и велел садиться, и вслед за тем сам уже не стал толковать ученикам геометрии и вызывал для этого Вихрова.
  - Ну, пан Прудиус, иди к доске, - говорил он совсем ласковым голосом.
  Павел выходил.
  Николай Силыч задавал ему какую-нибудь новую теорему.
  - Объясняй и доходи своим умом, - продолжал он, а сам слегка наводил на путь, которым следовало идти.
  Павел угадывал и объяснял теорему.
  У Николая Силыча в каждом почти классе было по одному такому, как он называл, толмачу его; они обыкновенно могли говорить с ним, что им было угодно, - признаваться ему прямо, чего они не знали, разговаривать, есть в классе, уходить без спросу; тогда как козлищи, стоявшие по углам и на коленях, пошевелиться не смели, чтобы не стяжать нового и еще более строгого наказания: он очень уж уважал ум и ненавидел глупость и леность, коими, по его выражению, преизбыточествует народ российский.
  Одно новое обстоятельство еще более сблизило Павла с Николаем Силычем. Тот был охотник ходить с ружьем. Павел, как мы знаем, в детстве иногда бегивал за охотой, и как-то раз, идя с Николаем Силычем из гимназии, сказал ему о том (они всегда почти из гимназии ходили по одной дороге, хотя Павлу это было и не по пути).
  - Ну, так что же - заходи как-нибудь; пойдем вместе! - сказал ему Николай Силыч.
  - С великой готовностью, - отвечал Павел и на той же неделе вытребовал из деревни свое ружье и патронташ.
  Затем они каждый почти праздник стали отправляться: Николай Силыч - в болотных сапогах, в чекмене и в черкесской шапке, нарочно для охоты купленной, а Павел - в своей безобразной гимназической шинели, подпоясанной кушаком, и в Ванькиных сапогах. Места, куда они ходили, были подгородные, следовательно, с совершенно почти выстрелянною дичью; а потому кровавых жертв охотники с собой приносили немного, но зато разговоров между ними происходило большое количество.
  Юный герой мой сначала и не понимал хорошенько, зачем это Николай Силыч все больше в одну сторону склонял разговор.
  - А что, ты слыхал, - говорил тот, как бы совершенно случайно и как бы более осматривая окрестность, - почем ныне хлеб покупают?
  - Нет, Николай Силыч, у нас ведь хлеб некупленный - из деревни мне привозят, - отвечал Павел.
  Лицо Дрозденки осклабилось в насмешливую улыбку и как бы свернулось несколько набок.
  - Да, я и забыл, что ты паныч! Крестьянской слезой питаешься! - проговорил он.
  Павел невольно потупился.
  - По рублю на базаре теперь продают за пуд, - продолжал Николай Силыч, - пять машин хотели было пристать к городу; по двадцати копеек за пуд обещали продавать - не позволили!
  - Кто ж мог это не позволить? - спросил Павел.
  - Начальство! - отвечал Николай Силыч. - Десять тысяч здешние торговцы дали за то губернатору и три тысячи полицеймейстеру.
  Павел обмер от удивления.
  - Этаких людей, - говорил он с свойственным юношам увлечением, - стоит поставить перед собой да и стрелять в них из этой винтовки.
  - Попробуй! - сказал Николай Силыч и, взглянув Павлу прямо в лицо, захохотал.
  - Попробую, когда нужно это будет! - произнес тот мрачно.
  - Попробуй! - повторил Николай Силыч. - Тебя же сошлют на каторгу, а на место того вора пришлют другого, еще вористее; такая уж землица наша: что двор - то вор, что изба - то тяжба!
  Николай Силыч был заклятый хохол и в душе ненавидел всех москалей вообще и всякое начальство в особенности.
  Результатом этого разговора было то, что, когда вскоре после того губернатор и полицеймейстер проезжали мимо гимназии, Павел подговорил товарищей, и все они в один голос закричали в открытое окно: "Воры, воры!", так что те даже обернулись, но слов этих, конечно, на свой счет не приняли.
  Другой раз Николай Силыч и Павел вышли за охотой в табельный день в самые обедни; колокола гудели во всех церквах. Николай Силыч только поеживался и делал свою искривленную, насмешливую улыбку.
  - Что, отец Никита (отец Никита был законоучитель в гимназии), чай, вас все учит: повинуйтесь властям предлежащим! - заговорил он.
  - Нет, - отвечал с улыбкой Павел, - он больше все насчет франтовства, - франтить не велит; у меня волоса курчавые, а он говорит, что я завиваюсь, и все пристает, чтобы я остригся.
  - Всегда, всегда наши попики вместе с немецкими унтерами брили и стригли народ! - произнес Николай Силыч ядовитейшим тоном.
  - Про отца Никиту рассказывают, - начал Вихров (он знал, что ничем не может Николаю Силычу доставить такого удовольствия, как разными рассказами об отце Никите), - рассказывают, что он однажды взял трех своих любимых учеников - этого дурака Посолова, Персиянцева и Кригера - и говорит им потихоньку: "Пойдемте, говорит, на Семионовскую гору - я преображусь!"
  Николай Силыч очень хорошо знал этот анекдот и даже сам сочинил его, но сделал вид, что как будто бы в первый раз его слышит, и только самодовольно подтвердил:
  - Да, да!
  - Потом он с теми же учениками, - продолжал Павел, - зашел нарочно в трактир и вдруг там спрашивает: "Дайте мне порцию акрид и дивиева меду!"
  - Так, так! - подтверждал Николай Силыч, как бы очень заинтересованный, хотя и этот анекдот он тоже сочинил.
  Дрозденко ненавидел и преследовал законоучителя, по преимуществу, за притворство его, - за желание представить из себя какого-то аскета, тогда как на самом деле было совсем не то!
  В один из последних своих походов за охотой, Николай Силыч и Павел зашли верст за пятнадцать, прошли потом огромнейшее болото и не убили ничего; наконец они сели на кочки. Николай Силыч, от усталости и неудачи в охоте, был еще более обыкновенного в озлобленном расположении духа.
  - А что, скажи ты мне, пан Прудиус, - начал он, обращаясь к Павлу, - зачем у нас господин директор гимназии нашей существует? Может быть, затем, чтобы руководить учителями, сообщать нам методы, как вас надо учить, - видал ты это?
  - Нет, не видал! - отвечал в насмешливом тоне Павел.
  - Может быть, затем, - продолжал Николай Силыч ровным и бесстрастным голосом, - чтобы спрашивать вас на экзаменах и таким манером поверять ваши знания? - Видел это, может?
  - И того не видал, - отвечал Павел.
  - Так зачем же он существует? - спросил Николай Силыч.
  - Для высшего надзора за порядком, полагаю! - сказал Павел в том же комическом тоне.
  - Существует он, - продолжал Николай Силыч, - я полагаю, затем, чтобы красить полы и парты в гимназии. Везде у добрых людей красят краскою на масле, а он на квасу выкрасил, - выдумай-ка кто-нибудь другой!.. Химик он, должно быть, и технолог. Долго ли у вас краска на полу держалась?
  - Не более двух недель, - отвечал Павел, в самом деле припомнивший, что краска на полах очень скоро пропала. - Но зачем он их на квасу красил, чтобы дешевле?.. - прибавил он.
  - Нет, надо полагать, чтобы не так тяжел запах был; запаху масляного его супруга, госпожа директорша, очень не любит, - отвечал Николай Силыч и так лукаво подмигнул, что истинный смысл его слов нетрудно было угадать.
  Все эти толкованья сильно запали в молодую душу моего героя, и одно только врожденное чувство приличия останавливало его, что он не делал с начальством сцен и ограничивался в отношении его глухою и затаенною ненавистью. Впрочем, вышел новый случай, и Павел не удержался: у директора была дочь, очень милая девушка, но она часто бегала по лестнице - из дому в сад и из саду в дом; на той же лестнице жил молодой надзиратель; любовь их связала так, что их надо было обвенчать; вслед же за тем надзиратель был сделан сначала учителем словесности, а потом и инспектором. По поводу этого Николай Силыч, встретив однажды Павла, спросил его:
  - А что, был ли ты на поклонении у нового Потемкина?
  - Какого? - спросил тот, сначала не поняв.
  - У нашего господина инспектора-учителя, женскою милостью бе взыскан!.. Человек ныне случайный... l'homme d'occasion...* - проговорил Николай Силыч, безбожно произнося по-французски.
  ______________
  * "Человек случая" (франц.).
  - Нет-с, не был, да и не пойду! - сказал Павел, а между тем слова "l'homme d'occasion" неизгладимыми чертами врезались в его памяти.
  Перед экзаменом инспектор-учитель задал им сочинение на тему: "Великий человек". По словесности Вихров тоже был первый, потому что прекрасно знал риторику и логику и, кроме того, сочинял прекрасно. Счастливая мысль мелькнула в его голове: давно уже желая высказать то, что наболело у него на сердце, он подошел к учителю и спросил его, что можно ли, вместо заданной им темы, написать на тему: "Случайный человек"?
  - Напишите! - отвечал тот, вовсе не поняв его намерения.
  Павел пришел и в одну ночь накатал сочинение. О, каким огнем негодования горел он при этом! Он писал: "Народы образованные более всего ценят в гражданах своих достоинства. Все великие люди Греции были велики и по душевным своим свойствам. У народов же необразованных гораздо более успевает лесть и низость; вот откуда происходит "случайный человек"! Он может не иметь никаких личных достоинств и на высшую степень общественных почестей возведется только слепым случаем! Торговец блинами становится корыстолюбивым государственным мужем, лакей - графом, певчий - знатной особой!"
  Сочинение это произвело, как и надо ожидать, страшное действие... Инспектор-учитель показал его директору; тот - жене; жена велела выгнать Павла из гимназии. Директор, очень добрый в сущности человек, поручил это исполнить зятю. Тот, собрав совет учителей и бледный, с дрожащими руками, прочел ареопагу{79} злокачественное сочинение; учителя, которые были помоложе, потупили головы, а отец Никита произнес, хохоча себе под нос:
  - Сатирик!.. Как же, ведь все они у нас сатирики!
  - Я полагаю, господа, выгнать его надо? - обратился инспектор-учитель к совету.
  - Это одень уж жестоко, - послышалось легкое бормотанье между учителями помоложе.
  - Зачем ему учиться, ведь уж он сочинитель! - подхватил, опять смеясь, отец Никита.
  Николай Силыч, до сего времени молчавший, при последней фразе взглянул на священника, а потом, встав на ноги, обратился к инспектору-учителю.
  - А позвольте спросить, тему господина ученика вы сами одобрили?
  - Да, я ему позволил ее, - отвечал тот.
  - Так за что же и судить его? Тему вы сами одобрили, а выполнена она - сколько вот я, прочтя сочинение, вижу - прекрасно!
  - Да-с; но тут он указывает все на русскую историю.
  - А на какую же указывать ему? На турецкую разве? Так той он подробно не знает. Тем более, что он не только мысли, но даже обороты в сочинении своем заимствовал у знаменитых писателей, коих, однако, за то не наказывали и не судили.
  - Мальчик и писатель - две разные вещи! - возразил инспектор-учитель.
  - Разное-то тут не то, - возразил Николай Силыч, - а то, что, может, ложно поняли - не в наш ли огород камушки швыряют?
  - Что вы под этим разумеете? - спросил инспектор-учитель, окончательно побледнев.
  - А то, что если господина Вихрова выгонят, то я объявляю всем, вот здесь сидящим, что я по делу сему господину попечителю Московского учебного округа сделаю донос, - произнес Николай Силыч и внушительно опустился на свой стул.
  Инспектор-учитель отвернулся от него и обратился к другим учителям:
  - Вы как думаете, господа?
  - Лучше оставить, - произнесло несколько голосов.
  - Извольте в таком случае! - сказал инспектор-учитель и поспешил уйти.
  - Лучше оставить, лучше! - пропищал ему вслед Николай Силыч и высунул даже язык.
  Отец Никита только развел руками. Он всегда возмущался вольнодумством Николая Силыча.
  Павел все это время стоял бледный у дверей залы: он всего более боялся, что если его выгонят, так это очень огорчит старика-отца.
  - Что же? - спросил он, усиливаясь улыбнуться, вышедшего из совета Николая Силыча.
  - Проехало мимо, оставили, - отвечал тот.
  Павел вздохнул свободней.
  - Очень рад, - проговорил он, - а то я этому господину (Павел разумел инспектора-учителя) хотел дать пощечину, после чего ему, я полагаю, неловко было бы оставаться на службе.
  Николай Силыч только с удовольствием взглянул на юношу и прошел.
  По бледным губам и по замершей (как бы окостеневшей на дверной скобке) руке Вихрова можно было заключить, что вряд ли он в этом случае говорил фразу.
  - Оставили, господа! - сказал он товарищам, возвратясь в класс.
  - Ура, ура! - прокричали те в один голос.
  - Ну, теперь я и другими господами займусь! - сказал Павел с мрачным выражением в лице, и действительно бы занялся, если бы новый нравственный элемент не поглотил всей души его.

    XII

    КУЗИНА

  Павел перешел в седьмой класс и совсем уже почти стал молодым человеком: глаза его приняли юношеский блеск, курчавые волосы красиво падали назад, на губах виднелись маленькие усики. В один день, когда он возвратился из гимназии, Ванька встретил его, как-то еще глупее обыкновенного улыбаясь.
  - Дяденька ваш, Еспер Иваныч, приехал-с, - сказал он, не отставая усмехаться.
  - Ну вот и отлично, - проговорил Павел тоже обрадованным голосом.
  - Он

Другие авторы
  • Каченовский Дмитрий Иванович
  • Спейт Томас Уилкинсон
  • Коншин Николай Михайлович
  • Надсон Семен Яковлевич
  • Хафиз
  • Аргентов Андрей Иванович
  • Петриенко Павел Владимирович
  • Иволгин Александр Николаевич
  • Глинка Федор Николаевич
  • Тугендхольд Яков Александрович
  • Другие произведения
  • Золя Эмиль - Проступок аббата Муре
  • Глинка Федор Николаевич - Письма русского офицера о Польше, Австрийских владениях, Пруссии и Франции, с подробным описанием отечественной и заграничной войны с 1812 по 1814 год
  • Маяковский Владимир Владимирович - Чемпионат всемирной классовой борьбы
  • Гарин-Михайловский Николай Георгиевич - Старый холостяк
  • Бестужев-Марлинский Александр Александрович - Наезды
  • Чулков Михаил Дмитриевич - Ю. Медведев. Летопись неистовых волшебств
  • Тургенев Александр Иванович - М. Гиллельсон. А. И. Тургенев и его литературное наследство
  • Старицкий Михаил Петрович - Недоразумение
  • Барро Михаил Владиславович - Торквемада ("Великий инквизитор")
  • Гамсун Кнут - У врат царства
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 188 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа