Главная » Книги

Писемский Алексей Феофилактович - Люди сороковых годов, Страница 39

Писемский Алексей Феофилактович - Люди сороковых годов



ify">  - Там славно кормят, славно; надобно и мне туда с Эммой съездить! - произнес генерал вполголоса и затем задул свечу, отвернулся к стене и заснул мирным сном.

    XV

    ДРУГОГО РОДА ВЕЧЕР У ПЛАВИНА

  Перед масленицей Эйсмонд и Вихров одновременно получили от Плавина печатные пригласительные билеты, которыми он просил их посетить его 11-го числа февраля, в 10 часов вечера.
  - Это, надо быть, именины его будут, - сказал генерал.
  - Вероятно, - отвечал Вихров.
  - А что, вы поедете?
  - Не думаю!
  - Ну, нет, - что там, поедемте, он человек почтенный; я одиннадцатого числа заеду к вам и непременно утащу вас.
  Последнее время генерал заметно заискивал в Вихрове и как бы даже старался снискать его интимную дружбу. 11-го числа часов в 9 вечера он действительно заехал к нему завитой и напомаженный, в полном генеральском мундире, в ленте и звезде.
  - Пора, пора! - говорил он, как-то семеня ногами и имея в одно и то же время какой-то ветреный и сконфуженный вид.
  Вихров ушел к себе в спальню одеваться.
  - Пожалуй, надобно будет белый галстук надеть? - спросил он оттуда.
  - Непременно-с! - отвечал генерал, охорашиваясь перед зеркалом и заметно оставаясь доволен своею физиономиею. - У него все будет знать, - прибавил он.
  - Знать? - переспросил Вихров.
  - Да-с! Сенаторы и министры считают за честь у него быть.
  - Вот как! - произнес герой мой, и (здесь я не могу скрыть) в душе его пошевелилось невольное чувство зависти к прежнему своему сверстнику. "За что же, за что воздают почести этому человеку?" - думал он сам с собой.
  В карете генерал, когда они поехали, тоже все как-то поеживался, откашливался; хотел, как видно, что-то такое сказать и не находился; впрочем, и пространство, которое им надобно было проехать до квартиры Плавина, было слишком небольшое, а лошади несли их быстро, так что через какие-нибудь минуты они очутились уже у подъезда знакомого нам казенного дома.
  Генерал довольно легко выскочил из кареты; в сенях перед зеркалом он еще раз поправил маленьким гребешком свой хохолок и стал взбираться на лестницу. Вихров следовал за ним. Когда они потом отворили двери в квартиру к Плавину, то Вихрова обдало какой-то совсем не той атмосферой, которую он чувствовал, в первый раз бывши у Плавина. В зале он увидел, что по трем ее стенам стояли, а где и сидели господа во фраках, в белых галстуках и все почти в звездах, а около четвертой, задней стены ее шел буфет с фруктами, оршадом, лимонадом, шампанским; около этого буфета, так же, как и у всех дверей, стояли ливрейные лакеи в чулках и башмаках.
  "Что такое, где мы это?" - подумал Вихров.
  Самого Плавина он увидел стоявшим в дверях гостиной, высоко и гордо поднявшим свою красивую белокурую голову, и тоже в звезде и в белом галстуке.
  Когда Вихров подошел к нему поклониться, Плавин дружески, но заметно свысока и очень недолго пожал ему руку. Генералу же он пожал руку гораздо попродолжительнее и даже сказал при этом что-то такое смешное, так что старик махнул только рукою и пошел далее в гостиную. Между гостями Плавина было очень много статс-секретарей, несколько свитских генералов и даже два-три генерал-адъютанта и один товарищ министра. Вихров начал уже чувствовать, что он обмирает в этом обществе: с кем заговорить, что с собой делать - он решительно не находился... Вдруг вдали, в углу гостиной, он увидел и узнал, к величайшему восторгу своему, еще памятное ему лицо Марьеновского. Как к якорю спасения своего бросился он к нему и, даже не совсем соблюдая приличие, во весь голос закричал ему:
  - Марьеновский, здравствуйте! Узнаете ли вы меня?
  Сам Марьеновский был уже совсем седой и несколько даже сгорбленный старик, но тоже со звездой и в белом галстуке. Видно было, что служебные труды и петербургский климат много, если не совсем, разбили его здоровье. Всмотревшись в лицо героя моего, он тоже воскликнул:
  - Боже мой! Кажется, господин Вихров!
  - Точно так, - отвечал тот, и оба приятеля, не стесняясь тем, что были на модном рауте, расцеловались между собой.
  - Я давно слышал, что вы здесь, но решительно не знал - где вас найти, - говорил Марьеновский.
  - А я так и не знал, что вы здесь, - говорил Вихров, - но вы, конечно, служите здесь?
  - Да, я тоже вместе с другими занимаюсь по устройству новых судебных учреждений.
  - И слава богу, что вас выбрали! - воскликнул Вихров. - Человека более достойного для этого трудно было и найти; но сядемте, однако; здесь можно, надеюсь, сидеть?
  - Можно! - отвечал Марьеновский, и оба приятеля уселись несколько в стороне.
  - Прежде всего объясните вы мне, - начал Вихров, - как вы знакомы с здешним хозяином?
  - Кто ж с ним не знаком в мире служебном и деловом! - отвечал с усмешкою Марьеновский. - Но скажите лучше, как вы с ним знакомы?
  - Очень просто: он товарищ мне по гимназии; я вместе с ним жил...
  - Вот что!.. - произнес Марьеновский. - Он, впрочем, и без этого любит быть знакомым с артистами и писателями.
  - Но неужели же он в самом деле государственный человек?
  - Еще какой! На петербургский лад, разумеется.
  - То есть умеет подделываться к начальству.
  - О, господи! Про какие вы ветхие времена говорите!.. Ныне не то-с! Надобно являть в себе человека, сочувствующего всем предстоящим переменам, понимающего их, но в то же время не выпускающего из виду и другие государственные цели, - каков и есть господин Плавин.
  - Но в сущности, однако, что же он?
  - В сущности ничего! Господин, кажется, очень любящий комфорт и удобства жизни и вызнавший способ показывать в себе человека весьма способного.
  - Но в чем же именно эти способности его состоят? - продолжал расспрашивать Вихров.
  - Главное, я думаю, в том, что все эти новые предположения, которые одних пугают и смущают, а другими не совсем сразу понимаются, он так их сумеет понизить и объяснить, что их сейчас же уразумевают и перестают пугаться. Он в этом отношении очень полезен, потому что многое бы не прошло, что проходит через посредство его.
  - Но зато и вреден тем, что оно проходит так, как он понимает.
  - Да, по большей части далеко не так, как было вначале, и удивительное дело: он, кажется, кандидат здешнего университета?
  - Кандидат! - подхватил Вихров.
  Марьеновский пожал плечами.
  - Учили, что ли, их очень плохо, но, верьте, он ничего не знает: все, что говорит, - это больше выслушанное или накануне только вычитанное; а иногда так проврется, что от него пахнет необразованием.
  - Именно необразованием, - подхватил Вихров.
  - Пахнет необразованием, - повторил еще раз и как-то досадливо Марьеновский.
  - А скажите, нет ли у вас в товариществе Захаревского - правоведа?
  - Нет, но он служит в другом месте и занимает очень видную должность.
  - Он очень честный человек... и юрист, должно быть, хороший.
  - Да, только внешний отчасти, неглубокий.
  - И вы видаетесь иногда с ним?
  - Очень часто даже!
  - Не передадите ли вы ему, что я здесь и очень желал бы с ним повидаться, а потому он или сам бы побывал у меня, или я бы приехал к нему, а вот и адрес мой!
  - Непременно скажу и, я думаю, даже вместе с ним и приеду к вам.
  - Пожалуйста! - воскликнул Вихров, крепко пожимая его руку.
  Марьеновский после того встал.
  - Ну, я и домой, мне еще работать надо, - сказал он и потихоньку вышел из гостиной.
  По уходе его Вихров опять очутился в совершенном одиночестве. Под влиянием всего того, что слышал от Марьеновского, он уставил почти озлобленный взгляд на хозяина, по-прежнему гордо стоявшего и разговаривавшего с двумя - тремя самыми важными его гостями.
  "Неужели же никогда этот господин не обличится, - думал он, - и общество не поймет, что он вовсе не высоко-даровитая личность, а только нахал и человек энергический?" Воздавай оно все эти почести Марьеновскому, Вихров, кроме удовольствия, ничего бы не чувствовал; но тут ему было завидно и досадно.
  Посреди такого размышления к нему подошел Эйсмонд.
  - А что, не пора ли нам и по домам? - шепнул он ему.
  - С великою радостью, - отвечал Вихров, и оба они тоже потихоньку выбрались из комнат и отправились.
  - Поедемте к Донону ужинать, - вот где вы с женой ужинали! - сказал как-то особенно развязно генерал.
  - Хорошо! - согласился Вихров.
  Генерал бойко и потирая с удовольствием руки вошел в отель.
  - Водки, братец, нам поскорее, водки! - говорил он, садясь перед одним столиком. - Садитесь и вы, пожалуйста, - прибавил он Вихрову.
  Тот уселся против него.
  - Ну-с, что же нам съесть? Жена очень хвалила, вы тогда ужинали салат из ершей. Сделай нам салат из ершей.
  - Слушаю-с, - отвечал ему лакей.
  - Потом котлеты, что ли, паровые.
  - Не прикажете ли бараньи котлеты?.. Есть настоящая кушелевская баранина.
  - Давай, давай; в клубе едал кушелевскую баранину, хороша очень!
  Затем они начали ужинать; генерал спросил шампанского, и когда уже порядочно было съедено и выпито, он начал как бы заискивающим голосом:
  - Я вот, Павел Михайлович, давно хотел с вами поговорить об одной вещи, - вы вот и родственник моей жене и дружны с ней очень, не знаете ли, что за причина, что она по временам бывает очень печальна?
  - Совершенно не знаю и даже не замечал, чтобы она была особенно печальна, - отвечал Вихров, немного уже и сконфуженный этим вопросом.
  - Есть это, есть! Дело в том, что вы и сами в отношении там одной своей привязанности были со мной откровенны, и потому я хочу говорить с вами прямо: у меня есть там на стороне одна госпожа, и я все думаю, что не это ли жену огорчает...
  - Зачем же у вас это есть? - спросил Вихров полушутя, полусерьезно.
  - Есть, потому что это необходимо должно быть!..
  И затем генерал наклонился к Вихрову и шепнул ему что-то такое совсем уж на ухо.
  - Ну, и что же? - спросил тот, в свою очередь, каким-то захлебывающимся голосом.
  - А то, что я человек, по пословице: "Не тут, так там!" Ну, и она знает теперь, что это существует.
  - И, вероятно, совершенно вас прощает?
  - То-то мне кажется, что нет; знаете, как женщины по-своему понимают: если, дескать, нельзя, так и нигде нельзя. Повыведайте у ней как-нибудь об этом издалека и скажите мне.
  - Хорошо! - отвечал Вихров.
  Более приятного открытия, какое в настоящую минуту сделал ему генерал, для него не существовало на свете.
  - И что ж, хорошенькая у вас эта особа? - спросил он его.
  - Хорошенькая-прехорошенькая! - воскликнул Евгений Петрович с загоревшимся уже взором. - Заедемте теперь к ней, - прибавил он: выпитое для большей откровенности вино заметно его охмелило.
  - Но теперь поздно! - возразил Вихров.
  Ему, впрочем, самому хотелось взглянуть на эту особу.
  - Ничего, может быть, еще пустит; люди знакомые, поедемте! - говорил самодовольно генерал.
  Они поехали. На Мещанской они взобрались на самый верхний этаж, и в одну дверь генерал позвонил. Никто не ответил. Генерал позвонил еще раз, уже посильней; послышались, наконец, шаги.
  - Wer ist da?* - послышался женский голос.
  ______________
  * Кто там? (нем.).
  - Это я, отпирайте, - говорил генерал не совсем уж смелым голосом.
  - Спят уже давно; нельзя! - отвечал опять тот же голос.
  - Да отворите, прошу вас, - упрашивал генерал.
  Шаги куда-то удалились, потом снова возвратились, и затем началось неторопливое отпирание дверей. Наконец, наши гости были впущены. Вихров увидел, что им отворила дверь некрасивая горничная; в маленьком зальце уже горели две свечи. Генерал вошел развязно, как человек, привыкший к этим местам.
  - А к Эмме Николаевне можно? - спросил он в то же время робко горничную.
  - Можно, чай, - отвечала та сердито.
  Генерал на цыпочках прошел в следующую комнату и, как слышно, просил Эмму Николаевну выйти в залу. Та, наконец, проговорила:
  - Ну, ступайте, приду! - И вскоре за тем вышла, с сильно растрепанной головой. Она была довольно молода и недурна собой. - Ну, что вам еще надо? - спросила она генерала.
  - А вот - позволь тебе представить моего приятеля! - проговорил старик, показывая на Вихрова.
  - Ну, что же, только и есть? - спросила Эмма насмешливо генерала.
  - Только вот желал познакомить его с тобой.
  - О, глупости какие! Поезжайте, пожалуйста, домой, ей-богу, спать хочется! - проговорила Эмма, зевая во весь рот.
  - Поедемте, в самом деле, - подхватил Вихров, - она спать хочет.
  - Никогда не ездит по вечерам, а тут вдруг ночью приехал, - проговорила Эмма, зевая снова.
  - Хорошо, уедем; прощай, прощай, дай ручку поцеловать! - говорил старикашка.
  - Ну, на! - сказала Эмма, протягивая ему руку.
  Генерал с чувством поцеловал ее.
  Наконец, они снова выбрались с Вихровым на свежий воздух; им надобно было ехать в разные стороны.
  - Что, недурна? - спросил с удовольствием генерал.
  - Очень, - подхватил Вихров.
  - Характерна только, - прибавил генерал.
  - Характерна? - переспросил Вихров.
  - У, не приведи бог! - отвечал старик, садясь в карету.

    XVI

    ЧЕТА ЖИВИНЫХ

  Однажды Вихров, идя по Невскому, увидел, что навстречу ему идут какие-то две не совсем обычные для Петербурга фигуры, мужчина в фуражке с кокардой и в черном, нескладном, чиновничьем, с светлыми пуговицами, пальто, и женщина в сером и тоже нескладном бурнусе, в маленькой пастушечьей соломенной шляпе и с короткими волосами. Сойдясь с этими лицами, Вихров обрадовался и удивился: это были Живин и супруга его Юлия Ардальоновна, которая очень растолстела и была с каким-то кислым и неприятным выражением в лице, по которому, пожалуй, можно было заключить, что она страдала; но только вряд ли эти страдания возбудили бы в ком-нибудь участие, потому что Юлия Ардальоновна до того подурнела, что сделалась совершенно такою же, какою некогда была ее маменька, то есть похожею на огромную нескладную тумбу. Сам Живин тоже сильно постарел, обрюзг и, как видно, немало перенес горя.
  - Давно ли ты здесь и ради каких дел? - спросил его Вихров и почти старался не видеть m-me Живину - такое тяжелое и неприятное впечатление произвела она на него.
  - Да вот приехал, - отвечал Живин, - ищу места по новым судебным учреждениям.
  - И, конечно, получишь его; ты так этого заслуживаешь... А вы в первый раз еще в Петербурге? - спросил Вихров Юлию Ардальоновну, чувствуя, что он должен же был о чем-нибудь заговорить с ней.
  - Нет, я уж не в первый раз, - отвечала она. Встреча с Вихровым, кажется, не произвела на нее никакого впечатления, и как будто бы даже она за что-то сердилась на него или даже презирала его. - Теперь я только проездом здесь и еду за границу, - прибавила она.
  Живин при этих словах жены потупился.
  - За границу! - повторил Вихров. - Что ж, вы там будете лечиться? - спросил он не без внутреннего смеха, глядя на ее массивную фигуру.
  - Мне не от чего лечиться, - отвечала Юлия Ардальоновна, поняв, по-видимому, соль его вопроса, - я еду так, надоело уж все смотреть на русскую гадость и мерзость.
  "Ну, из этой гадости, конечно, уж ты сама - первая!" - подумал про себя Вихров, и как ни мало он был щепетилен, но ему все-таки сделалось не совсем ловко стоять среди белого дня на Невском с этими чересчур уж провинциальными людьми, которые, видимо, обращали на себя внимание проходящих, и особенно m-me Живина, мимо которой самые скромные мужчины, проходя, невольно делали удивленные физиономии и потупляли глаза.
  - Что ж мы, однако, тут стоим на дороге! - сказал он, желая куда-нибудь отойти не в столь многолюдное место.
  - Да зайдем ко мне; я недалеко тут живу... - сказал как-то робко Живин.
  Вообще видно было, что он очень обрадовался встрече с приятелем и в то же время как-то конфузился и робел перед ним.
  - С большим удовольствием, - поспешил ему ответить Вихров.
  - А ты тоже домой пойдешь? - спросил Живин жену.
  - Домой! - сказала она и вместе с тем гордо и с презрением ответила взглядом проходившему мимо ее гвардейскому улану, явно уже сделавшему ей гримасу.
  Живины жили, как оказалось, в Перинной линии, в гостинице; по грязной лестнице они вошли с своим гостем в грязный коридор и затем в довольно маленький, темный номер. Здесь, между разными, довольно ветхими дорожными принадлежностями и раскиданным платьем, Вихров увидал на обычном диване перед столом овчинный женский тулуп. Юлия Ардальоновна, скинув с себя бурнус и свою пастушескую шляпку, с пылающим и багровым от ходьбы лицом, села на этот именно диван и только немножко поотодвинула от себя вонючий тулуп. Вихрову показалось, что в ней пропало даже столь свойственное всем женщинам чувство брезгливости.
  - Скажи, пожалуйста, - обратился он снова к Живину (с Юлией он решительно не в состоянии был говорить), - где живет Иларион Ардальонович Захаревский, и видишься ли ты с ним?
  - Как же, вот он и хлопочет для меня о месте.
  - Я просил одного господина передать ему, что я здесь и что очень бы желал повидаться с ним.
  - И он мне тоже говорил; но занят ужасно, почти никуда, кроме службы, и не выезжает.
  - Но я сам бы к нему приехал, боюсь только, чтобы не помешать ему.
  - А вот видишь что! - отвечал Живин, соображая. - В пятницу в Петербург возвратится Виссарион, и они уже непременно целый вечер будут дома... Хочешь, я заеду за тобой и поедем!
  - Очень рад; но откуда же Виссарион возвращается?
  - С юга, подряды там берет - миллионер ведь теперь.
  - Слышал это я; службу, значит, он оставил?
  - Давно!.. "Стоит, говорит, руки в грошах марать, да еще попреки получать; хватать так хватать миллиончики!"
  - А Иларион Ардальонович богат?
  - У того ничего нет; зато тайный советник, с анненской звездой.
  Во всем этом разговоре о братьях Юлия Ардальоновна не приняла никакого участия, как будто бы говорилось о совершенно постороннем и нисколько не занимающем ее предмете. Вихров опять почувствовал необходимость хоть о чем-нибудь поговорить с ней.
  - Что ж вы намерены делать за границей и куда именно едете? - спросил он ее, делая над собой почти усилие.
  - Делать за границей многое можно, - отвечала ему с усмешкой Юлия Ардальоновна, - я поселюсь, вероятно, в Лондоне или Швейцарии, потому что там все-таки посвободней человеку дышится.
  - Но долго ли же вы намерены пробыть за границей?
  - Не знаю!
  Вихров очень ясно видел, что у Живина с женой что-то нехорошее происходило, и ему тяжело стало долее оставаться у них. Он взялся за шляпу.
  Юлия очень холодно в знак прощания мотнула ему головой; сам же Живин пошел провожать его до лестницы.
  - Так ты в пятницу заедешь ко мне? - говорил ему Вихров.
  - Непременно! - отвечал Живин. - И я заеду к тебе пораньше; мне об многом надобно поговорить и посоветоваться с тобой...
  В пятницу он действительно явился, не запоздав.
  - Где же живет Иларион Ардальонович? - спросил его Вихров.
  - Вместе с Виссарионом: у того свой дом, дворцу другому не уступит.
  - Ну, а как твои денежные делишки? - сказал Вихров, чтобы как-нибудь склонить разговор на семейную жизнь Живина.
  - А такие, - отвечал Живин, - что если не дадут службы, то хоть топись.
  - Но каким же это образом?.. Ты за женой, кажется, взял порядочное состояние, - потом служил все.
  - Из жениного состояния я ничего не взял; оно все цело и при ней; а мое, что было, все с ней прожил.
  - Что же она... не хозяйка, что ли?
  На это Живин махнул только рукой и вздохнул.
  - И говорить мне об этом грустно! - произнес он.
  - Мне она самому показалась на этот раз какою-то странною, - продолжал Вихров.
  Живин грустно усмехнулся.
  - А все благодаря русской литературе и вам, господам русским писателям, - проговорил он почти озлобленным тоном.
  - Да что же тут русская литература и русские писатели - чем виноваты? - спросил Вихров, догадываясь уже, впрочем, на что намекает Живин.
  - А тем, - отвечал тот прежним же озлобленным и огорченным тоном, - что она теперь не женщина стала, а какое-то чудовище: в бога не верует, брака не признает, собственности тоже, Россию ненавидит.
  - Что за глупости такие! - воскликнул Вихров, в первый еще раз видевший на опыте, до какой степени модные идеи Петербурга проникли уже и в провинцию.
  - Нет, не глупости! - воскликнул, в свою очередь, Живин. - Прежде, когда вот ты, а потом и я, женившись, держали ее на пушкинском идеале, она была женщина совсем хорошая; а тут, как ваши петербургские поэты стали воспевать только что не публичных женщин, а критика - ругать всю Россию наповал, она и спятила, сбилась с панталыку: сначала объявила мне, что любит другого; ну, ты знаешь, как я всегда смотрел на эти вещи. "Очень жаль, говорю, но, во всяком случае, ни стеснять, ни мешать вам не буду!"
  - Кого ж это она полюбила?
  - Полячишку тут одного, и я действительно плюнул на все и даже, чтоб ее же не закидали грязью в обществе, не расходился с нею и покрывал все своим именем! Но она этим не ограничилась. Нынешней весной заявила мне, что совсем уезжает за границу.
  - Совсем? - воскликнул Вихров.
  - Да, эмигрировать хочет, и, разумеется, каналья этот всему этому ее научает, чтобы обобрать и бросить потом.
  - Очень не мудрено!..
  - Непременно так, потому что сам ты рассуди: он - малый еще молодой, а она ведь уж немолода и собой некрасива.
  При этих словах приятеля Вихров потупился. "Она не то что некрасива, она ужасна!" - подумал он про себя.
  - А между тем этот господин притворяется, что страстно влюблен в нее, - и все это потому, что у ней есть двадцать пять тысяч серебром своих денег, которые были в оборотах у Виссариона и за которые тот ни много ни мало платил нам по двадцать процентов, - где найдешь такое помещение денег? Вдруг она, не говоря ни слова, пишет обоим братьям, что наши семейные отношения стали таковы, что ей тяжело жить не только что в одном доме со мной, но даже в одной стране, а потому она хочет взять свой капитал и уехать с ним за границу. Иларион написал ей на это очень дружеское письмо, в котором упрашивал и умолял ее рассудить и одуматься, а Виссарион прямо ей отвечал, что какие бы там у нее со мной ни были отношения - это не его дело; но что денег он для ее же будущего спокойствия не даст ей... Она на это взбесилась, командировала своего возлюбленного в Петербург, дала ему полную доверенность, а тот с большого-то ума и подал векселей ко взысканию, да еще и с представлением кормовых денег. Виссарион ничего не знает, вдруг к нему является полиция: "Пожалуйте деньги, а то не угодно ли в тюрьму!.." Тот, разумеется, ужасно этим обиделся, вышвырнул эти деньги, и теперь вот, как мы приехали сюда, ни тот, ни другой брат ее и не принимают.
  - Печальная история!
  - Да, невеселая! И у нас по губернии-то не то что с одной моей супругой это случилось, а, может быть, десятка два - три женщин свертелось таким образом с кругу - и все-таки, опять повторяю, нынешняя скверная литература тому причиной.
  - Это и прежде бывало без всякой литературы, что ты! - воскликнул Вихров.
  - Бывало, да все как-то поскромней! - возразил Живин. - Стыдились как-то этого; а теперь делают с каким-то нахальством, как будто бы даже гордятся этим; но поедем, однако, - пора!
  - Пора! - подтвердил и Вихров.
  Оба брата Захаревских занимали одну квартиру, но с двумя совершенно отдельными половинами, и сходились только или обедать в общую столовую, или по вечерам - в общую, богато убранную гостиную, где и нашли их наши гости. Оба они очень обрадовались Вихрову. Иларион Захаревский еще больше похудел и был какой-то мрачный; служебное честолюбие, как видно, не переставало его грызть и вряд ли в то ж время вполне удовлетворялось; а Виссарион сделался как-то еще яснее, определеннее и законченное. Между Вихровым и Иларионом Захаревским сейчас же затеялся дружественный разговор; они вспомнили старое время, ругнули его и похвалили настоящее.
  - Да, - говорил Иларион, - много воды утекло с тех пор, как мы с вами не видались, да не меньше того, пожалуй, и перемен в России наделалось: уничтожилось крепостное право, установилось земство, открываются новые судебные учреждения, делаются железные дороги.
  При этом перечне Виссарион только слегка усмехнулся: против уничтожения крепостного права он ничего обыкновенно не возражал. "Черт с ним, с этим правом, - говорил он, - которое, в сущности, никогда и не было никаким правом, а разводило только пьяную, ленивую дворовую челядь"; про земство он тоже ничего не говорил и про себя считал его за совершеннейший вздор; но новых судебных учреждений он решительно не мог переваривать.
  - У здешних мировых судей, - обратился он к Вихрову, - такое заведено правило, что если вы генерал или вообще какой-нибудь порядочный человек, то при всяком разбирательстве вы виноваты; но если же вы пьяный лакей или, еще больше того, какой-нибудь пьяный пейзан, то, что бы вы ни наделали, вы правы!.. Такого правосудия, я думаю, и при Шемяке не бывало!
  Виссариона самого, по случаю его столкновений с рабочими, несколько раз уж судили - и надобно сказать, что не совсем справедливо обвиняли.
  - Это временное заблуждение, которое потом пройдет, - возразил ему Вихров.
  - Нет-с, не пройдет, потому что все так уж к тому и подстроено; скажите на милость, где это видано: какому-то господину в его единственном лице вдруг предоставлено право судить меня и присудить, если он только пожелает того, ни много ни мало, как на три месяца в тюрьму.
  - Во-первых, это везде есть, - начал ему возражать серьезным и даже несколько строгим голосом Иларион Захаревский, - во-вторых, тебя судит не какой-то господин, а лицо, которое общество само себе выбрало в судьи; а в-третьих, если лицо это будет к тебе почему-либо несправедливо, ты можешь дело твое перенести на мировой съезд...
  - А на мировом-то съезде кто же судит? - возразил насмешливо Виссарион. - Те же судья: сегодня, например, Петр рассматривает решение Гаврилы, а завтра Гаврила - решение Петра; обоюдная порука - так на кой им черт отменять решение друг друга?
  - Но вы забываете, что все это делается публично, - возразил ему Вихров, - а на глазах публики кривить душой не совсем удобно.
  - Кривят же, однако, нисколько не стесняются этим!.. Или теперь вот их прокурорский надзор, - продолжал Виссарион, показывая уже прямо на брата, - я решительно этого не понимаю, каким образом какой-нибудь кабинетный господин может следить за преступлениями в обществе, тогда как он носу из своей камеры никуда не показывает, - и выходит так, что полиция что хочет им дать - дает, а чего не хочет - скроет.
  - Но как же, по-вашему, надо было сделать? Или оставить так, как прежде было? - спросил не без иронии Вихров.
  - Я не знаю, как это надо было сделать, - возразил Виссарион, - я не специалист в этом, но говорю, что так, как сделано, - это бессмыслица!
  Все суждение брата Иларион слушал с немного насмешливой улыбкой, но при этих словах рассердился на него.
  - У вас-то, по вашему железнодорожному делу, я думаю, больше смысла, - проговорил он.
  - Я нисколько и не говорю про то; я тут не чиновник, не распорядитель, не благоустроитель России, - я купец, и для меня оно имеет смысл, потому что очень мне выгодно.
  - Хорошо отношение к стране своей! - сказал Вихров.
  - А я вот, как наживусь, так и поблагодарю мою страну: устрою в ней какое-нибудь учебное или богоугодное заведение, а мне за это дадут чин действительного статского советника! - подхватил Виссарион и захохотал.
  Иларион в это время обратился к Живину.
  - Твое назначение завтра, я думаю, состоится, - и тебя даже здесь, в Петербурге, оставляют.
  - В Петербурге! - воскликнул Живин. - Ну, вот за это merci! - прибавил он даже по-французски и далее затем, не зная, чем выразить свою благодарность, подошел почти со слезами на глазах и поцеловал Илариона в плечо.
  Тот сам поспешил поцеловать его в голову.
  - А что, супруга отправилась уже за границу? - спросил его Виссарион.
  - Отправилась вчерашний день, - отвечал Живин.
  - И господин Клоповский тоже?
  - Тоже!
  Виссариону, кажется, очень хотелось поговорить об этом деле с Вихровым, но он на этот раз удержался, может быть, потому, что Иларион при самом начале этого разговора взглянул на него недовольным взглядом.
  Побеседовав еще некоторое время, Вихров и Живин отправились, наконец, домой; последний, кажется, земли под собой не чувствовал по случаю своего назначения на службу - да еще и в Петербурге.
  - Я много в жизни вынес неудач и несчастий, - толковал он Вихрову, идя с ним, - но теперь почти за все вознагражден; ты рассуди: я не умен очень, я не бог знает какой юрист, у меня нет связей особенных, а меня назначили!.. За что же? За то, что я всегда был честен во всю мою службу.
  - За то только! - подтвердил ему и Вихров.
  - А ведь, брат, ежели есть в стране это явление, так спокойней и отрадней становится жить! Одна только, господи, помилуй, - продолжал Живин как бы со смехом, - супруга моя не оценила во мне ничего; а еще говорила, что она честность в мужчине предпочитает всему.
  Вихров при этом усмехнулся.
  - Она, кажется, и сама не знает, что предпочитает и что презирает, - проговорил он.
  - Именно так! - согласился и Живин.

    XVII

    АРИСТОКРАТ И ДЕМОКРАТ

  В одно утро Вихров прошел к Мари и застал у ней, сверх всякого ожидания, Абреева. Евгения Петровича, по обыкновению, дома не было: шаловливый старик окончательно проводил все время у своей капризной Эммы.
  - Давно ли и надолго ли? - говорил Вихров, дружески пожимая руку Абреева.
  - Приехал весьма недавно, - отвечал тот, - но надолго ли - это определить весьма трудно; всего вероятнее, навсегда!
  - А службу, что же, оставили?
  - Оставил, - отвечал Абреев с улыбкою и потупляя свои красивые глаза.
  - Не вытерпели, видно?
  - Отчасти я не вытерпел, а отчасти и меня не вытерпели, - продолжал он с прежней улыбкой.
  - Вас? - спросил не без удивления Вихров. - За послабление, вероятно?
  Абреев пожал плечами.
  - Ей-богу, затрудняюсь, как вам ответить. Может быть, за послабление, а вместе с тем и за строгость. Знаете что, - продолжал он уже серьезнее, - можно иметь какую угодно систему - самую строгую, тираническую, потом самую гуманную, широкую, - всегда найдутся люди весьма честные, которые часто из своих убеждений будут выполнять ту или другую; но когда вам сегодня говорят: "Крути!", завтра: "Послабляй!", послезавтра опять: "Крути!"...
  - Как же, так прямо и пишут: "крути" и "послабляй"? - вмешалась в разговор Мари.
  - О нет! - произнес Абреев. - Но это вы сейчас чувствуете по тону получаемых бумаг, бумаг, над которыми, ей-богу, иногда приходилось целые дни просиживать, чтобы понять, что в них сказано!.. На каждой строчке: но, впрочем, хотя... а что именно - этого-то и не договорено, и из всего этого вы могли вывести одно только заключение, что вы должны были иметь железную руку, но мягкую перчатку.
  - Это что такое? - спросила Мари с некоторым уже удивлением.
  - А то, - отвечал Абреев с усмешкой, - чтобы вы управляли строго, твердо, но чтобы общество не чувствовало этого.
  - Но как же оно не будет этого чувствовать? - опять спросила Мари.
  - Отчасти можно было этого достигнуть, - отвечал Абреев с гримасой и пожимая плечами, - если бы в одном деле нажать, а в другом слегка уступить, словом, наполеоновская система, или, - как прекрасно это прозвали здесь, в Петербурге, - вилянье в службе; но так как я никогда не был партизаном подобной системы и искренность всегда считал лучшим украшением всякого служебного действия, а потому, вероятно, и не угождал во многих случаях.
  Проговоря это, Абреев замолчал; молчали и его слушатели.
  - Когда я принимал губернаторство, - снова начал он, уже гордо поднимая свою голову, - вы знаете - это было в самый момент перелома систем, и тогда действительно на это поприще вступило весьма много просвещенных людей; но сонм их, скажу прямо, в настоящее время все больше и больше начинает редеть.
  - Губернаторам теперь, я думаю, делать нечего, потому что у них все отнимают, - заговорил, наконец, и Вихров.
  - Напротив, более, чем когда-либо, - возразил ему Абреев, - потому что одно отнимают, а другое дают, и, главное, при этой перетасовке господствует во всем решительно какой-то первобытный хаос, который был, вероятно, при создании вселенной и который, может быть, и у нас потому существует, что совершается образование новых государственных форм. Губернатор решительно не знает, с кого и что спросить, кому и что приказать, и, кроме того, его сношения с земством и с новыми судебными учреждениями... везде он должен не превысить власти и в то же время не уронить достоинства администрации.
  Витиеватые и изысканные фразы Абреева - и фразы не совсем умного тона - неприятно резали ухо Вихрова.
  - А что ваш правитель канцелярии? - спросил он его, чтобы свести разговор с государственных предметов на более низменную почву.
  При этом вопросе Абреев весь даже вспыхнул.
  - Здесь, в Петербурге, литераторствует! - говорил он, потрясая своей красивой ногой.
  - Литераторствует? - спросил Вихров.
  - Очень много даже - и все исключительно про меня.
  - Как про вас! - воскликнул Вихров.
  Мари тоже уставила на Абреева удивленные глаза.
  - Единственно про меня - и что дурно, так в этом случае он мстить мне, кажется, желает.
  - А вы, верно, отказали ему от места?
  - Да, - продолжал Абреев, - но я вынужден был это сделать: он до того в делах моих зафантазировался, что я сам мог из-за него подпасть серьезной ответственности, а потому я позвал его к себе и говорю: "Николай Васильич, мы на стольких пунктах расходимся в наших убеждениях, что я решительно нахожу невозможным продолжать нашу совместную службу!" - "И я, говорит, тоже!" - "Но, - я говорю, - так как я сдвинул вас из Петербурга, с вашего пепелища, где бы вы, вероятно, в это время нашли более приличное вашим способностям занятие, а потому позвольте вам окупить ваш обратный путь в Петербург и предложить вам получать лично от меня то содержание, которое получали вы на службе, до тех пор, пока вы не найдете себе нового места!" Он поблагодарил меня за это, взял жалованье за два года даже вперед и уехал... Кажется, расстались дружелюбно!.. Но вдруг в одной петербургской газетке вижу, что я описан в самом карикатурном виде, со всеми моими привычками, с моим семейством, с моими кучерами, лакеями!.. Что писал это тот господин - сомневаться было нечего, потому что тут говорилось о таких вещах, о которых он только один знал. Я сначала рассмеялся этому, думая, что всякому человеку может выпасть на долю столкнуться с негодяем; но потом, когда я увидел, что этот пасквиль с восторгом читается в том обществе, для которого я служил, трудился, что те же самые люди, которых я ласкал, в нуждах и огорчениях которых всегда участвовал, которых, наконец, кормил так, как они никогда не едали, у меня перед глазами передают друг другу эту газетку, - это меня взорвало и огорчило!.. Я тут же сказал сам себе: "Я всю жизнь буду служить моему государю и ни одной минуты русскому обществу!" - что и исполнил теперь.
  - Очень уж вы, господа, щекотливы, - произнес Вихров, - посмотрите на английских лордов, - на них пишут и пасквили и карикатуры, а они себе стоят, как дубы, и продолжают свое дело делать.
  - Прекрасно-с! - возразил Абреев. - Но английские лорды, встречая насмешки и порицания, находят в то же время защиту и поддержку в своей партии; мы же в ком ее найдем?.. В непосредственном начальстве нашем, что ли? - заключил он с насмешкою и хотел, кажется, еще что-то такое пояснить, но в это время раздались шаги в зале.
  Все обернулись - это входил Плавин.
  - Вас ищу-с, вас! - говорил он, торопливо поздоровавшись с хозяйкою дома и с Вихровым и прямо обращаясь к Абрееву.
  - К вашим услугам! - отвечал тот с обычной своей вежливостью.
  Плавин сел прямо против Абреева.
  - Правда, что вы вышли в отставку? - спросил он его.
  - Совершенная правда! - отвечал тот.
  Плавин пожал плечами.
  - Но, mon cher, как хотите, - воскликнул он, - при всем моем уважении к вам, я должен сказать, что это просто детский каприз с вашей стороны.
  - Вы полагаете? - спросил Абреев несколько уже и обиженным голосом.
  - Более чем полагаю, уверен в том! - отвечал настойчиво Плавин.
  - Значит, вы не знаете всех причин, побудивших меня подать в отставку, - произнес Абреев, грустно пожимая плечами.
  - По крайней мере, те, о которых мне говорили, именно показывают, что это чистейший каприз, - оставить службу из-за того, что там кто-то такой что-то написал или нарисовал... - говорил Плавин.
  - Да-с, это только одно! - возразил Абреев. - Но тут есть еще другое, гораздо поважней; вы знаете, что я всегда был с вами человек одномыслящий.
  - Знаю! - подтвердил Плавин одобрительно.
  - Знаете, что от эмансипации я по своим имениям ничего не проиграл, но, напротив, выиграл.
  - Знаю, - повторил еще раз Плавин.
  - Значит, никакой мой личный интерес не был тут затронут; но когда я в отчете должен был написать о состоянии вверенной мне губернии, то я прямо объявил, что после эмансипации помещики до крайности обеднели, мужики все переделились и спились, и хлебопашество упало.
  Плавин захохотал.
  - Вы не имели права этого написать, никакого права не имели на то! - воскликнул он.
  - Как я не имел права, когда я видел это собственными глазами?.. - проговорил Абреев.
  - Ну и что ж из того, что вы видели собственными глазами?.. Все-таки в этом случае вы передаете ваши личные впечатления, никак не более! - возразил Плавин. - Тогда как для этого вы должны были бы собрать статистические данные и по ним уже делать заключение.
  - Какие же это статистические данные? - спросил Абреев, удивленный и как бы несколько опешенный этою мыслью, которая, как видно, не приходила ему в голову.
  - А такие-с! - отвечал с докторальною важностью Плавин. - Как богаты были помещики до эмансипации и насколько они стали бедней после нее? Сколько народ выпивал до освобождения и сколько -

Другие авторы
  • Александровский Василий Дмитриевич
  • Олимпов Константин
  • Бедный Демьян
  • Сухотина-Толстая Татьяна Львовна
  • Фишер Куно
  • Суриков Василий Иванович
  • Маклакова Лидия Филипповна
  • Адикаевский Василий Васильевич
  • Авилова Лидия Алексеевна
  • Попов Иван Васильевич
  • Другие произведения
  • Михайловский Николай Константинович - О Шиллере и о многом другом
  • Мид-Смит Элизабет - Краткая библиография русских переводов
  • Эмин Федор Александрович - Эмин, Федор Александрович
  • Серебрянский Андрей Порфирьевич - Вино
  • Арцыбашев Николай Сергеевич - Замечания на Историю государства Российского, сочиненную г. Карамзиным
  • Анненская Александра Никитична - Анна
  • Сомов Орест Михайлович - Недобрый глаз
  • Ильф Илья, Петров Евгений - Фронтовые корреспонденции
  • Крылов Иван Андреевич - Похвальная речь Ермалафиду, говоренная в собрании молодых писателей
  • Чарская Лидия Алексеевна - Некрасивая
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 203 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа