Главная » Книги

Писемский Алексей Феофилактович - Люди сороковых годов, Страница 31

Писемский Алексей Феофилактович - Люди сороковых годов



v align="justify">  Герой мой очень хорошо понимал, что в жизни вообще а в службе в особенности, очень много мерзавцев и что для противодействия им мало одной энергии, но надобно еще и суметь это сделать, а также и то, что для человека, задавшего себе эту задачу, это труд и подвиг великий; а потому, вернувшись со следствия об опекунских деяниях Клыкова, он решился прежде всего заехать к прокурору и посоветоваться с ним. Тот встретил его с какой-то полуулыбкой.
  Вихров рассказал ему все дело подробно.
  - Я уж слышал это, - отвечал Иларион Захаревский, - губернатор приглашал меня по этому делу и говорил со мною о нем.
  - Что же именно? - спросил Вихров.
  Захаревский усмехнулся.
  - Они тут совсем другой оборот дают! - начал он. - Они говорят, что вы взбунтовали все имение против опекуна!
  - Чем же я взбунтовал? - спросил Вихров.
  - Тем, что вы собирали их, говорили им речи, чтобы они не слушались опекуна.
  - Я говорил им только, чтобы они показывали правду.
  - Ну, а они объясняют, что вы к ним воззвание произносили! Давать всему какой угодно оттенок - они мастера; однако позвольте мне ваше дело посмотреть, - прибавил Захаревский, увидев в руках Вихрова дело.
  Тот ему подал его, Захаревский просмотрел его с первой страницы до последней.
  - Все очень обстоятельно обследовано; не знаю, как они вывернутся тут! - проговорил он.
  - Мало, что обстоятельно обследовано, но у меня еще есть и другие факты... Он хотел меня даже отравить!..
  И Вихров рассказал историю о дурмане.
  Захаревский на это пожал только плечами.
  - Что же они намерены теперь сделать с своей стороны? - спросил Вихров.
  - Решительно не знаю, - отвечал Захаревский. - Губернатор только спрашивал меня, не следует ли команды ввести в именье. Я говорю, что команды вводятся, когда уже испытают прежде все предварительные полицейские меры. Пусть прежде туда выедет полиция, члены опеки и внушат крестьянам повиновение; наконец, говорю, еще не известно, что откроется по исследованию вашего чиновника, и, может быть, действия опекуна таковы, что его самого следует удалить и что крестьяне оказывают неповиновение только против него. "Никогда, говорит, не может быть этого, потому что он человек прекрасный!"
  - Хорош прекрасный человек! - воскликнул Вихров.
  - Он его, по крайней мере, таким считает!.. Сам же Клыков, как слышал я, ускакал в Петербург, вероятно, там выдумает что-нибудь отличное! - заключил Захаревский и, видимо, от сдерживаемой досады не в состоянии даже был покойно сидеть на месте, а встал и начал ходить по комнате. - Это такие, батюшка, изобретатели и творцы в этом роде, что чудо! Все усилия, все способности свои употребляют на это. Говорят, по случаю вакансии председателя уголовной палаты, они тоже славную вещь затевают. Кандидатом у того совестный судья...
  - Это что на театре не хотел играть у губернатора? - подхватил Вихров.
  - Тот самый; во-первых - человек безукоризненной честности, во-вторых - самостоятельный, и он вдруг предположил... Они в этом своем величии опьяневают как-то и забывают всякое приличие!.. Предположил заместить его Пиколовым - этой дрянью, швалью, так что это почти публичное признанье в своей связи с его женою!
  Говоря это, прокурор побледнел даже и беспрестанно потрясал своей сухощавой головой.
  - Но как же он это сделает? - спросил Вихров. - Председатели палаты - по выборам... Пиколова, вероятно, все черняками закидают.
  - Очень просто! Просто очень! - отвечал прокурор. - До выбора еще два года с лишком; он кандидата на это место, судью, очернит чем-нибудь - и взамен его представит определить от короны господина Пиколова.
  - Ну, судья-то, кажется, не дастся ему очернить себя, он не из таких - сам зубаст! - возразил Вихров.
  - Не дастся!.. Хорошо, если успеет в этом! - сказал прокурор. - Говорят, хочет ехать в Петербург и хлопотать там.
  - Наконец, и вы должны помочь ему; вы все-таки здесь - царское око! - подхватил Вихров.
  - Я, конечно, с своей стороны сделаю все, - продолжал Захаревский, - напишу министру и объясню всю интригу; пусть там меня переводят куда хотят, но терпения моего больше недостает переносить все это!
  Всеми этими речами прокурор очень нравился Вихрову.
  - Так следствие мое, значит, складно произведено? - спросил он.
  - Очень складно! - отвечал прокурор. - Пусть они пожуют его и покусают; я очень рад, что оно - в том же роде, как и штука с судьей, так что все это мы можем вместе соединить.
  - Поеду представлять ему дело, - сказал Вихров.
  - Поезжайте и заезжайте, пожалуйста, оттуда сказать, что он вам будет говорить.
  - Непременно! - отвечал Вихров и уехал.
  Ему весело даже было подумать о том, как у начальника губернии вытянется физиономия, когда он будет ему рассказывать, как он произвел следствие; но - увы! - надежда его в этом случае не сбылась: в приемной губернатора он, как водится, застал скучающего адъютанта; сей молодой офицер пробовал было и газету читать и в окно глядеть, но ничего не помогало, все было скучно! Он начал, наконец, истерически зевать. При появлении Вихрова он посмотрел на него сонными глазами.
  - К Ивану Алексеевичу? - спросил он его как-то нехотя и сам в это время позевнул.
  - Да, - отвечал Вихров и тоже, по симпатии, невольно позевнул.
  - Вам тоже, видно, спать хочется? - сказал адъютант.
  - Я всю ночь ехал, - отвечал Вихров.
  - А я время проводил с прехорошенькой женщиной, - отвечал адъютант и снова самым отчаянным образом зевнул.
  "О, чтобы тебя черт побрал!" - подумал Вихров и вместе с тем не удержался и сам зевнул.
  - Иван Алексеевич посылал за вами, или вы сами пришли к нему? - продолжал лениво адъютант.
  - Сам пришел, - отвечал Вихров.
  - Он занят теперь и не велел никого принимать, - говорил адъютант, снова зевая.
  - Чем же занят? - спросил Вихров, стараясь удержать свои мускулы от зевоты.
  - Шорник у него; сбрую подряжает его новую сделать, - отвечал наивно адъютант.
  Вихров, делать нечего, сел и стал дожидаться.
  Адъютант был преданнейшее существо губернатору, - и хоть тот вовсе не посвящал его ни в какие тайны свои, он, однако, по какому-то чутью угадывал, к кому начальник губернии расположен был и к кому - нет. Когда, на этот раз, Вихров вошел в приемную, адъютант сейчас же по его физиономии прочел, что начальник губернии не был к нему расположен, а потому он и не спешил об нем докладывать.
  Терпение Вихрова, наконец, лопнуло.
  - Доложите, пожалуйста; может быть, он уже с шорником кончил, - проговорил он.
  - А у вас нужное разве дело?
  - Очень нужное! - подхватил Вихров.
  Адъютант лениво пошел в кабинет. Там он пробыл довольно долго. Начальник губернии, после его доклада, все почему-то не удостоивал его ответа и смотрел на бумагу.
  - Пусть подождет, я выйду туда, - сказал он наконец.
  - Он сюда выйдет! - проговорил еще небрежнее адъютант и, сев на свое место, не стал даже и разговаривать с Вихровым, который, прождав еще с час, хотел было оставить дело и уехать, но дверь из кабинета отворилась наконец - и губернатор показался; просителей на этот раз никого не было.
  Губернатор подошел к вставшему на ноги Вихрову и ни слова не начинал говорить, как бы ожидая, что тот скажет.
  Вихров подал ему рапорт о деле и назвал последнее только по имени.
  Губернатор пробежал его рапорт с начала до конца.
  - Там крестьяне, говорят, оказали неповиновение, - проговорил он, наконец, каким-то глухим голосом.
  - Я не видал никакого неповиновения, - отвечал Вихров.
  - Я говорю не в отношении вас, а в отношении опекуна, - произнес губернатор самым равнодушным тоном, как бы не принимая в этом деле никакого личного участия.
  - Я не слыхал об этом, - отвечал Вихров.
  - Мне по этому делу, может быть, опять придется послать, - проговорил губернатор и с делом ушел в кабинет.
  Вихров остался в совершенном недоумении от такого приема и поехал, по своему обещанию, рассказать об том прокурору. Там он застал Виссариона Захаревского.
  Вихров сейчас же стал рассказывать, как губернатор его принял:
  - Во-первых, в кабинет к себе не пустил и заставил дожидаться часа два; я по этому заключил, что он очень гневен был на меня; но потом, когда он вышел в приемную, то был тих и спокоен, как ангел!
  - Ну, ваше дело, значит, плохо, - подхватил прокурор, - значит, он запасся против вас серьезными фактами, по которым он жамкнет и давнет вас отличнейшим образом.
  - Это почему вы думаете? - спросил Вихров.
  - Потому что, если бы он не чувствовал против вас силы, он бы бесновался, кричал, как он обыкновенно делает всегда с людьми, против которых он ничего не может сделать, но с вами он был тих и спокоен: значит, вы у него в лапках - и он вас задушит, когда только ему вздумается.
  - А, черт с ним, что же он такое особенное может сделать со мной! - воскликнул Вихров.
  - Я не знаю, что, собственно, по этому делу, о котором говорит мой брат, - вмешался в их разговор инженер, - но вот чему я вчера был сам свидетелем. Он позвал меня посмотреть, чтобы поправить ему потолок в зале, и в это же время я в зале вижу - стоит какой-то поп. Я спросил дежурного чиновника: "Кто это такой?" Он говорит: "Это единоверческий священник!" Губернатор, как вышел, так сейчас же подошел к нему, и он при мне же стал ему жаловаться именно на вас, что вы там послабляли, что ли, раскольникам... и какая-то становая собирала какие-то деньги для вас, - так что губернатор, видя, что тот что-то такое серьезное хочет ему донести, отвел его в сторону от меня и стал с ним потихоньку разговаривать.
  - Это уж еще что-то такое новое на меня! - сказал Вихров прокурору.
  - Теперь так это и пойдет; вероятно, даже будет нарочно выискивать и подучать, - сказал тот.
  - Но, наконец, это скучно и несносно становится! - произнес Вихров и, возмущенный до глубины души всем этим, уехал домой и сейчас же принялся писать к Мари.
  "Обожаемая, но жестокая кузина! Вы до сих пор не отвечаете мне на мое письмо, а между тем я сгораю от нетерпения в ожидании вашего ответа, который один может спасти и утешить меня в моем гадком положении!.. Знаете ли вы, что, может быть, нет более трагического положения, как положение человека, который бы у нас в России вздумал честно служить. Трудно вообразить себе - до какой деморализации дошло у нас так называемое чиновничество. На целый губернский город выищется не более двух - трех сносно честных людей, за которых, вероятно, бог и терпит сей град на земле, но которых, тем не менее, все-таки со временем съедят и выживут. Я только еще успел немножко почестней пошевелиться в этом омуте всевозможных гадостей и мерзостей, как на меня сейчас же пошли доносы и изветы, но я дал себе слово биться до конца - пусть даже ссылают меня за то в Сибирь, ибо без благоприятного ответа вашего на последнее письмо мое - мне решительно это все равно. "Я плыву и плыву через мглу на скалу и сложу мою главу неоплаканную!" Помните эти стихи, которые я читал вам еще в юности? Жду вашего письма".

    XVI

    РАЗБОЙНИКИ

  Первое намерение начальника губернии было, кажется, допечь моего героя неприятными делами. Не больше как через неделю Вихров, сидя у себя в комнате, увидел, что на двор к ним въехал на ломовом извозчике с кипами бумаг солдат, в котором он узнал сторожа из канцелярии губернатора.
  - Дело, ваше благородие, привез к вам, - сказал тот, входя к нему в комнату.
  - Как, дело привез? - спросил с удивлением Вихров.
  - Больно, дьявол, велико оно; позвольте, ваше благородие, таскать его в горницу.
  - Таскай, - сказал Вихров.
  Солдат сначала притащил один том, потом другой, третий и, наконец, восемь.
  - Какое же это дело? - спросил Вихров.
  - Все вот этих разбойников; десять раз уж я таскаю его к разным господам чиновникам.
  Вихров взял из рук солдата предписание, в котором очень коротко было сказано: "Препровождая к вашему благородию дело о поимке в Новоперховском уезде шайки разбойников, предписываю вам докончить оное и представить ко мне в самом непродолжительном времени обратно".
  - Это, ваше благородие, все уголовная палата делает, - толковал ему солдат, - велико оно очень - и, чтобы не судить его, она и перепихивает его к нам в канцелярию; а мы вот и таскайся с ним!.. На свой счет, ваше благородие, извозчика нанимал, ей-богу, - казначей не даст денег. "Неси, говорит, на себе!" Ну, стащишь ли, ваше благородие, экого черта на себе!
  Вихров сжалился над бедным сторожем и заплатил за извозчика.
  - Дай бог только, ваше благородие, последний раз уж его таскать-с, - сказал тот и ушел.
  Вихров принялся читать препровожденные к нему восемь томов - и из разной бесполезнейшей и ненужной переписки он успел, наконец, извлечь, что в Новоперховском уезде появилась шайка разбойников из шестнадцати человек, под предводительством атамана Гулливого и есаула Сарапки, что они убили волостного голову, грабили на дорогах, сожгли фабрику одного помещика и, наконец, особо наряженной комиссиею были пойманы. В деле (как увидел Вихров, внимательно рассмотрев его) не разъяснено было только одно обстоятельство: крестьянка Елизавета Семенова показывала, что она проживала у разбойников и находилась с ними в связи, но сами разбойники не были о том спрошены.
  Вихров в ту же ночь поехал в Новоперхов, где разбойники содержались в остроге; приехав в этот городишко наутре, он послал городничему отношение, чтобы тот выслал к нему за конвоем атамана Гулливого, есаула Сарапку и крестьянку Елизавету Семенову, а сам лег отдохнуть на диван и сейчас же заснул крепчайшим сном, сквозь который он потом явственно начал различать какой-то странный шум. Он взмахнул глазами; перед ним, у самой почти головы его, стоял высокий мужик, с усами, с бородой, но обритый и с кандалами на руках и на ногах. Вихров сейчас же догадался, что это был атаман разбойничий. Он поспешил приподняться с дивана и поотодвинуться от него.
  - Крепко же вы, барин, спали, - проговорил разбойник с улыбкой.
  Вихров всмотрелся повнимательнее в его лицо: оно было желтоватое, испещренное бороздами, по выражению умное, но не доброе. Впрочем, упорный взгляд сероватых изжелта глаз скорей обнаруживал твердый характер, чем жестокость.
  - Ты - атаман Гулливый? - спросил его Вихров.
  - Атаман самый и есть, - отвечал тот.
  - Что же, ты не убить ли уж меня собирался? - пошутил Вихров, видя, что Гулливому достаточно было сделать одно движение руками в кандалах, чтобы размозжить ему голову.
  - Пошто мне вас убивать, чтой-то, господи! - произнес атаман.
  Вихров решился расспросить его о том, чего решительно не было в деле.
  - Отчего и каким образом ты в разбойниках очутился? - спросил он его.
  - По ненависти к голове.
  - Да ты казенный?
  - Казенный! Всю семью он нашу извел: сначала с родителем нашим поссорился; тот в старшинах сидел - он начет на него сделал, а потом обчество уговорил, чтобы того сослали на поселенье; меня тоже ладил, чтобы в солдаты сдать, - я уже не стерпел того и бежал!
  - За что же он так преследовал вас?
  - За то самое, что родитель наш эти самые деньги вместе с ним прогулял, а как начали его считать, он и не покрыл его: "Я, говорит, не один, а вместе с головой пил на эти деньги-то!" - ну, тому и досадно это было.
  - Как же ты бежал и куда?
  - На Волгу бурлаком ушел; там важно насчет этого, сколько хошь народу можно уйти... по пословице: вода - сама метла, что хошь по ней ни пройди, все гладко будет!
  - Как же ты шайку-то потом собрал?
  - Да я уж на Низовье жил с год, да по жене больно стосковался, - стал писать ей, что ворочусь домой, а она мне пишет, что не надо, что голова стращает: "Как он, говорит, попадется мне в руки, так сейчас его в кандалы!.." - Я думал, что ж, мне все одно в кандалах-то быть, - и убил его...
  - Ну, и убил бы! Зачем же разбойничал потом?
  - Как же убьешь его без разбою-то? В селение к нему прийти - схватят, в правлении он сидит со стражей; значит, на дороге надо было где-нибудь поймать его, а он тоже ездил парой все, с кучером и писарем; я шайку и собрал для того.
  - Однако по делу видно, что ты одного его встретил.
  - Да уж это случайно так вышло: я в селение-то свое пришел узнать, что когда он приедет, а тут мне и говорят, что он сам у нас в деревне и будет ворочаться домой. "А кто, я говорю, с ним?" - "Всего, говорят, один едет!" Я думал - что времени медлить, вышел сейчас в поле, завалил корягой мост, по которому ему надо было ехать, и стал его ждать тут. Он едет пьяный, еле сидит в телеге-то, я сейчас взял его лошадь под уздцы. Он как взмахнул на меня глазами-то, сейчас признал, - слух тоже был уж про нас, что мы пошаливаем в окрестностях, - взмолился мне: "Отпусти, говорит, душу на покаяние!" Я говорю: "Покайся, это твое дело, а живого уж не отпущу". Перекрестился он раза три - и затем я его застрелил из винтовки.
  - А больше ты никого не убивал?
  - Больше из своих рук никого... и всегда даже ругал других, ежели кто без надобности кровь проливал.
  - Где ж ты приставал с шайкой? - спросил Вихров.
  - Да сначала хутор у одного барина пустой в лесу стоял, так в нем мы жили; ну, так тоже спознали нас там скоро; мы перешли потом в Жигулеву гору на Волгу; там отлично было: спокойно, безопасно!
  - Чем же?
  - Тем, что ни с которой стороны к той горе подойти нельзя, а можно только водою подъехать, а в ней пещера есть. Водой сейчас подъехали к этой пещере, лодку втащили за собой, - и никто не догадается, что тут люди есть.
  - Но и к вам точно так же водой могли подъехать?
  - Тогда у нас земляной ход был вырыт совсем в другую сторону и дерном закрыт! Там нас никогда не словили бы; сыро только очень было жить, и лихорадка со многими стала делаться.
  - Где же вас поймали?
  - В кабаке! За вином всего в третий раз с Сарапкой пришли, - тут и захватили, а прочую шайку взяли уж по приказу от Сарапки: он им с нищим рукавицу свою послал - и будто бы приказывает, чтобы они выходили в такое-то место; те и вышли, а там солдаты были и переловили их.
  - Стало быть, он изменил вам?
  - Известно уж, не поберег; меня было сначала заставляли и розгами даже пугали, я сказал: "Хоть в жерло огненное бросьте, и тогда я того не сделаю, потому я всей шайке клятву давал не выдавать их николи".
  - А Сарапка разве не давал?
  - И Сарапка давал; оба начальника мы давали; ну, он тоже, видно, не побоялся бога, а шкуры своей больше пожалел.
  Вихров заинтересовался видеть и Сарапку.
  - А он приведен вместе с тобой? - спросил он.
  - Приведен, - отвечал Гулливый, - в передней тут стоит.
  Вихров велел ввести Сарапку.
  Два солдата ввели есаула. Это был горбатый мужичонко, с белокурой головой и белокурой бородой, в плечах широкий и совсем почти без шеи.
  - Ты силен? - спросил его Вихров.
  - Ничего, силен! - отвечал ему Сарапка.
  - А зачем ты в разбойники пошел?
  - От бедности, в кабале большой был у хозяина.
  - Ему бы лет сто от кабалы-то не отслужиться, - он взял да и бежал, - объяснил за него Гулливый.
  - Много ли ты душ загубил? - продолжал его расспрашивать Вихров.
  Сарапка посмотрел на него исподлобья.
  - Я уж говорил-то-тко, сколько, - произнес он.
  Вихров заглянул в дело.
  - Там сказано: двенадцать душ, - проговорил Вихров.
  - Ну, коли двенадцать, так так!
  - Верно это?
  - Верно.
  - Да ты не клеплешь ли на себя, чтобы дольше сидеть в остроге?
  - Нет, не клеплю, - отвечал Сарапка.
  - Показал правильно, - подтвердил и атаман.
  - Отчего же он столько перегубил - зол, что ли, он?
  - Кто его знает - зол ли больно, али трусоват: оставь-ко кого в живых-то, так, пожалуй, и докажет потом, а уж мертвый-то не пикнет никому.
  - Правда это? - переспросил Вихров Сарапку.
  - Правда! - отвечал тот как-то сердито.
  - Вот видите что-с, - продолжал Вихров, снова начав рассматривать дело. - Крестьянская жена Елизавета Петрова показывает, что она к вам в шайку ходила и знакомство с вами вела: правда это или нет?
  - Слышали мы, сударь, это, - начал отвечать атаман, - сказывали, что бабенка какая-то болтает это, - и в остроге, говорят, она содержится за то; но не помним мы как-то того, - хаживали точно что к нам из разных селений женщины: которую грозой, а которую и деньгами к себе мы прилучали, но чтобы Елизавета Петрова какая была, - не помним.
  - Ну, а ты не помнишь ли? - спросил Вихров Сарапку.
  - Нет, и я не помню тоже! - отвечал тот.
  - А вам не показывали ее? - спросил Вихров уже атамана.
  - Нет-с, въявь-то не показывали; может, и признаем, как в лицо-то увидим.
  - Я вам ее покажу, когда отберу от нее показание, а вы выйдите пока!
  Разбойники с своими конвойными вышли вниз в избу, а вместо их другие конвойные ввели Елизавету Петрову. Она весело и улыбаясь вошла в комнату, занимаемую Вихровым; одета она была в нанковую поддевку, в башмаки; на голове у ней был новый, нарядный платок. Собой она была очень красивая брюнетка и стройна станом. Вихров велел солдату выйти и остался с ней наедине, чтобы она была откровеннее.
  - Скажи, пожалуйста, как ты попала в это дело разбойничье? - спросил он ее.
  - Тут чиновники вот тоже были; я сама пришла к ним и сказалась, - отвечала она довольно бойко.
  - Что же ты сказалась?
  - Что я с разбойниками этими самыми в знати была.
  - Но они, однако, говорят, что не знают тебя...
  - А пес их знает, пошто они это говорят.
  - А ты утверждаешь, что их знаешь?
  - Утверждаю.
  - Что с обоими с ними - с атаманом и есаулом - даже была близка?
  - Известно...
  - Стало быть, ты дурного поведения?
  - Какая уж есть, такая и живу, - отвечала Лизавета, слегка улыбнувшись.
  - Что же, у тебя есть муж?
  - Муж есть, и свекор, и свекровь.
  - Может быть, тебе жить у них было плохо?
  - Какое же плохо? Так, как у всех баб, - отвечала Лизавета и как будто бы сконфузилась при этом немного.
  - А мужа ты любишь?
  При этом вопросе Лизавета явно уж покраснела.
  - Люблю! - протянула она.
  - А что он - старый али молодой?
  - А кто его знает - средственный.
  - А собой красив?
  - Ничего, красив!
  - Позовите атамана! - крикнул Вихров.
  Через несколько мгновений вошел атаман.
  Он сначала поклонился Лизавете. Лицо его явно выражало, что он ее не знает. Она тоже ему поклонилась и при этом слегка усмехнулась.
  - Знаешь ты ее? - спросил Вихров атамана.
  Тот еще несколько времени пристально посмотрел на Лизавету.
  - Никак нет-с, сударь! - отвечал он.
  - А она говорит, что тебя знает, - сказал Вихров.
  - Не знаю, где она меня знала, - отвечал атаман и пожал даже от удивления плечами.
  - Как же не знаю, - знаю, - отвечала Лизавета с не сходящей с уст улыбкой.
  - Знает так, что и любовницей твоей была; была ведь? - спросил Вихров Лизавету.
  - Была-с, - проговорила она и при этом опять заметно сконфузилась.
  - И любовницей даже была - здравствуйте, мое вам почтение! - произнес шутя и с удивлением атаман.
  - Что же, не была? - спросил его Вихров.
  - Какое, сударь, помилуйте! Как же она любовницей моей могла быть, коли я и не видывал ее?
  - Нет, врешь, шалишь, видывал! - подхватила бойко Лизавета.
  - Ну, где же я тебя видывал, где? - начал как бы увещевать ее атаман. - Я, дура ты экая, в душегубстве повинился; пожалел ли бы я тебя оговорить, как бы только это правда была?
  Лизавета слушала его стоя, отвернувшись к окну и смотря на улицу.
  - Позовите теперь Сарапку, - сказал Вихров, чтобы с обоими разбойниками дать Лизавете очную ставку.
  Тот вошел и никакого, в противоположность атаману, внимания не обратил на Лизавету.
  - Ты знаешь ее? - спросил его Вихров.
  - Нет, - отвечал Сарапка, не глядя на Лизавету.
  - Вот видишь, и этот говорит, что тебя не знает.
  - Да хоть бы они все говорили, - не сказывают, запираются.
  Атаман усмехнулся.
  - Есть нам из-за чего запираться-то, - начал он, - ну, коли ты говоришь, что у нас была, - где же ты у нас была?
  - В лесу! - отвечала Лизавета.
  - Да ведь лес велик! Кое место в лесу?
  - На хуторе барском!..
  Атаман с удивлением пожал плечами, а Сарапка при этом только исподлобья на нее взглянул.
  - Что ж ты делала у них? - спросил уж ее Вихров.
  - Пила, разговаривала с ними.
  - О чем?
  - Они спрашивали, кои у нас мужики богаты, чтобы ограбить их; я им сказывала.
  - А они что тебе рассказывали?
  - Рассказывали, что бабу около нашего селенья убили.
  - Было это? - спросил Вихров атамана.
  - Было, точно-с. Вон он и убил! - отвечал атаман, показывая головой на Сарапку.
  - Так ты стоишь на своем, что была с разбойниками в согласии? - спросил Вихров Лизавету.
  - Стою, - отвечала та.
  - А вы стоите, что не была? - прибавил он разбойникам.
  - Стоим-с, - отвечал атаман.
  - Ну, хорошо, - сказал Вихров и разбойников велел опять вывести, а Лизавету оставить.
  Несколько времени он смотрел ей в лицо; она стояла и как бы усмехалась.
  - Послушай, - начал он, - зачем ты наговариваешь на себя? Если ты мне не скажешь причины тому, я сейчас же тебя из острога выпущу и от всякого дела освобожу.
  Лизавета побледнела.
  - Да как же вы меня выпустите, коли я сама говорю?
  - Это ничего не значит: твои слова не подтверждаются.
  - А коли скажу, вы не выпустите меня? - спросила Лизавета.
  - Если скажешь, не выпущу!
  - Мне в Сибирь хочется уйти - вот зачем! - отвечала Лизавета, и у нее вдруг наполнились глаза слезами.
  - Зачем же тебе в Сибирь уйти хочется?
  - Чтобы с мужем не жить!
  - А ты не любишь его?
  - Нет, по неволе я выдана.
  - Ну, да ты так бы куда-нибудь от него отпросилась.
  - Не пускает, все лезет ко мне: вот и в острог теперь все ходит ко мне. А что, сударь, коли я в Сибирь уйду, он никогда уже не может меня к себе воротить?
  - Никогда.
  Лицо Лизаветы окончательно просияло.
  - И ты твердо и непременно решилась уйти от него?
  - Еще бы не твердо, а не то руки на себя наложу.
  - И никогда не раскаешься в том, что сделала это?
  - Николи! Мне вот говорят, что наказывать меня будут, - да пусть себе наказывают. Лучше временное претерпеть мучение, чем весь век маяться.
  Вихров пожал плечами и стал ходить по комнате.
  - Вот видишь, - начал он, - я не имею права этого сказать, но ты сама попроси атамана, чтобы он тебя оговорил; я вас оставлю с ним вдвоем.
  Сказав это, он снова велел ввести атамана, а сам, будто бы случайно, вышел в другую комнату.
  Он слышал, что Лизавета что-то долго и негромко говорила атаману, а когда, наконец, разговор между ними совершенно прекратился, - он вошел к ним. Лицо у Лизаветы было заплакано, а атаман стоял и грустно усмехался.
  - Что вы, столковались ли? - спросил Вихров.
  - Да теперь точно что, - отвечал атаман с прежней усмешкой, - припомнил, она была у нас.
  - И вести вам давала?
  - Давала и вести.
  - И вы ей о разбоях рассказывали?
  - Рассказывали.
  - И ты начальству об том никому не объявляла?
  - Не объявляла-с, - отвечала Лизавета.
  Вихров все это записал.
  - Ну, теперь крепко; смотри, - прибавил он Лизавете, - не раскайся и не попеняй после на нас.
  - О, нет-с, сударь, как это возможно! - возразила Лизавета. - Благодарю только покорно!.. Благодарю и вас оченно! - прибавила она уже с некоторым кокетством и атаману.
  Тот покачал только головой.
  - Баба-то что оно значит, удивительная вещь, право! - проговорил он.
  Отпустив затем разбойников и Лизавету, Вихров подошел к окну и невольно начал смотреть, как конвойные, с ружьями под приклад, повели их по площади, наполненной по случаю базара народом. Лизавета шла весело и даже как бы несколько гордо. Атаман был задумчив и только по временам поворачивал то туда, то сюда голову свою к народу. Сарапка шел, потупившись, и ни на кого не смотрел.
  Всем им народ беспрестанно подавал: кто копейку, кто калач. Гарнизонные солдаты шли за преступниками, ковыляя и заплетаясь своими старческими ногами.

    XVII

    БЕГУНЫ

  Дня через три Вихров опять уже ехал по новому поручению, в тарантасе, с непременным членом земского суда.
  Губернатор послал его в этот раз на довольно даже опасное поручение: помощник его, непременный член суда (сам исправник схитрил и сказался больным), был очень еще молодой человек, с оловянными, тусклыми глазами и с отвислыми губами.
  - Лес этот, где мы будем отыскивать бегунов, большой? - спросил его Вихров.
  - Больсой-с, я думаю-с! - просюсюкал член суда.
  - Что ж, нам надобно будет взять народу, мужиков?
  - Возьмем-с, я сбегаю-с.
  Вихров больше и говорить с ним не стал, видя, что какого-нибудь совета полезного от него получить не было возможности; чем более они потом начали приближаться к месту их назначения, тем лесистее делались окрестности; селений было почти не видать, а все пошли какие-то ровные поляны, кругом коих по всему горизонту шел лес, а сверху виднелось небо.
  - Ты Поярково-то самое знаешь? - спросил Вихров кучера, посмотрев в предписание, в котором было сказано, что бегуны укрываются в лесах близ деревни Поярково.
  - Знаю-с, - отвечал тот.
  - Подъехав к селению, - продолжал ему приказывать Вихров, - ты остановись у околицы, а вы сходите и созовите понятых и приведите их ко мне, - обратился он к члену суда.
  - Слушаю-с, - отвечал тот.
  Кучер у первой же попавшейся на дороге и очень большой деревни остановил лошадей.
  - Вот и Поярково! - сказал он, обращаясь к Вихрову.
  - Я пойду-с теперь, - сказал непременный член и как-то ужасно неловко вылез из тарантаса. Когда он встал на ноги, то оказалось (Вихров до этого видел его только сидящим)... оказалось, что он был необыкновенно худой, высокий, в какой-то длинной-предлинной ваточной шинели, надетой в рукава и подпоясанной шерстяным шарфом; уши у него были тоже подвязаны, а на руках надеты зеленые замшевые перчатки; фамилия этого молодого человека была Мелков; он был маменькин сынок, поучился немного в корпусе, оттуда она по расстроенному здоровью его взяла назад, потом он жил у нее все в деревне - и в последнюю баллотировку его почти из жалости выбрали в члены суда. Настоящее служебное поручение было первое еще в жизни для него. Выскочив из тарантаса, он побежал в деревню и только что появился в ней, как на него со всех сторон понеслись собаки. Отмахиваясь от них своими длинными рукавами, он закричал, но собаки еще пуще на него накинулись, и одна из них, более других смелая, стала хватать его за шинель и разорвала ее. Мелков закричал благим матом и, вскочив потом, как сумасшедший, на скат лесу, начал оттуда ругаться:
  - Черти, дьяволы! Выпустили ваших собак, уймите их - говорят вам!
  Находившиеся на улице бабы уняли, наконец, собак, а Мелков, потребовав огромный кол, только с этим орудием слез с бревна и пошел по деревне. Вихров тоже вылез из тарантаса и стал осматривать пистолеты свои, которые он взял с собой, так как в земском суде ему прямо сказали, что поручение это не безопасно.
  Мелков, впрочем, не заставил себя долго ждать. Он собрал человек двадцать мужиков, вызвал сотского и со всей этой ватагой шел к Вихрову, продолжая все ругаться:
  - Дьяволы экие, завели каких собак; я вот всех вас в суд представлю!
  - Вот-с, привел, - сказал он, подходя к Вихрову. - Это вот губернаторский чиновник, - сказал он мужикам.
  Сотский и все мужики сняли при этом сейчас же шапки. Макушки на головах у них оказались выстриженными.
  - В лесу около вашего селенья, - начал Вихров, обращаясь к мужикам, - проживают и скрываются бегуны-раскольники, без паспортов, без видов; правительство не желает этого допускать - и потому вы должны пособить нам переловить всех их.
  Мужики некоторое время молчали, - и только один или двое из них произнесли неполным голосом:
  - Здесь словно бы никаких бегунов не проживает.
  - А вот это мы увидим, когда осмотрим лес, - сказал Вихров. - Сотский, ты должен лучше всех знать: есть здесь слух о каких-нибудь бегунах? - обратился он вдруг к сотскому.
  Тот, стоя все еще с непокрытой головой, покраснел весь при этом.
  - Нет, ваше благородие, не слыхали мы, - произнес он с дрожащими губами.
  - Ну, я по твоему лицу вижу, что ты слыхал, - сказал ему Вихров и затем обратился к Мелкову: - Есть с вами какое-нибудь оружие?
  - А вот-с - кол! - отвечал тот, показывая на кол свой, который он все еще держал в руках.
  - Ну, это еще не защита, вот вам лучше пистолет, - произнес Вихров, подавая ему пистолет, и при этом не без умысла показал мужикам и свой пистолет.
  Некоторые мужики почесали при этом у себя затылки.
  - Ежели вы нам не поможете и ежели что с нами случится, - продолжал Вихров, относясь к мужикам, - вы все за это ответите - и потому в этом случае берегите не нас, а себя!
  Мужики молчали.
  Вихров велел сотскому показывать дорогу и пошел. Мелков, очень слабый, как видно, на ногах, следуя за ним, беспрестанно запинался. Мужики шли сзади их. Время между тем было далеко за полдень. Подойдя к лесу, Вихров решился разделить свои силы.
  - Послушайте, - сказал он Мелкову, - вы с половиной понятых осмотрите правую сторону леса, а я с остальными - левую.
  - Слушаю-с, - отвечал тот, как-то ужасно глупо держа в руке, одетой в зеленую замшевую перчатку, пистолет.
  - У вас палец не пролезает сквозь скобку пистолета, и вам стрелять будет нельзя, - сказал ему Вихров.
  - Да-с, виноват-с, - отвечал тот и поспешил губами снять перчатку, положил ее в карман, а пистолет взял уже голою рукою.
  Все тронулись, наконец.
  Сотский пошел около Вихрова - по-прежнему без шапки. Он заметно его притрухивал. Вихров посмотрел на него и вздумал этим настроением его воспользоваться.
  - Ежели ты не приведешь меня прямо к тому месту, где живут бегуны, я тебя в лесу же убью из этого пистолета, - проговорил он ему негромко.
  - Да я покажу-с, мне что, - отвечал тоже негромко сотский и повел, как видно, очень знакомой ему дорогой.
  В самой середине леса они подошли к небольшому шалашу.
  - Вот туто-тко-с! - сказал сотский, показывая Вихрову на шалаш.
  - За мной, сюда! - сказал тот мужикам и сам первый вошел, или, лучше сказать, спустился в шалаш, который сверху представлял только как бы одну крышу, но под нею была выкопана довольно пространная яма или, скорей, комната, стены которой были обложены тесом, а свет в нее проходил сквозь небольшие стеклышки, вставленные в крышу. Сход шел по небольшой лесенке; передняя стена комнаты вся уставлена была образами, перед которыми горели три лампады; на правой стороне на лавке сидел ветхий старик, а у левой стены стояла ветхая старушка.
  - Что вы тут делаете? - спросил Вихров, почти не зная, с чего ему начать.
  - Молимся мы здесь, - отвечал старик, вставая перед ним.
  - Что же, ты давно здесь живешь? - спросил Вихров, все еще находившийся в недоумении, что ему делать.
  - Пятый год, - отвечал старик.
  Из мужиков в шалаш сошел только один сотский.
  - Зачем же ты тут живешь? - продолжал Вихров спрашивать старика.
  - Где же мне жить-то? Кому я теперь надобен? - отвечал старик.
  - А это - жена твоя? - спросил Вихров, показывая на старуху.
  - Нет, - отвечал старик, отрицательно покачав головой.
  - Кто же ты такая? - спросил Вихров и старушку.
  - Странница, судырь, я.
  - А здесь давно ли?
  - Да вчерашнего дня вот зашла к старику.
  - Зачем же ты зашла к нему?
  - Он, судырь, учитель мой старинный; зашла спросить у него, куда мне идти... я еще темная.
  - А он - зрячий?
  - Он уж, судырь, давно в искусе пребывает.
  - Ты откуда же родом, дедушка? - спросил Вихров опять старика.
  - Не помню я; давно уж это было, как я ушел из дому, - отвечал старик угрюмо.
  - Зачем же ты ушел, собственно?
  - По священному писанию: оставит человек отца и мать свою и грядет ко мне, - отвечал старик.
  Вихров решительно недоумевал - как взять этих стариков.
  - Ну, я вас должен взять отсюда, - проговорил он наконец, собравшись с духом.
  - Что же, бери, ежели мы нады кому, - отвечал старик с усмешкой.
  - Пойдем, старушка, и ты, - сказал Вихров старухе.
  - Слушаю-с, - отвечала та, и все они вышл

Другие авторы
  • Горнфельд Аркадий Георгиевич
  • Пельский Петр Афанасьевич
  • Чапыгин Алексей Павлович
  • Юрковский Федор Николаевич
  • Вельтман Александр Фомич
  • Мансырев С. П.
  • Михайловский Николай Константинович
  • Тетмайер Казимеж
  • Измайлов Владимир Васильевич
  • Урусов Александр Иванович
  • Другие произведения
  • Флобер Гюстав - Искушение святого Антония
  • Бунин Иван Алексеевич - Письмо к А. П. Ладинскому
  • Холодковский Николай Александрович - Иоганн Вольфганг Гете. Фауст
  • Белый Андрей - О теургии
  • Баратынский Евгений Абрамович - Татьяна Цивьян. "Образ Италии" и "образ России" в последнем стихотворении Баратынского
  • Островский Александр Николаевич - Не так живи, как хочется
  • Григорьев Сергей Тимофеевич - Пароход на суше
  • Ознобишин Дмитрий Петрович - Вл. Муравьев. Д. П. Ознобишин
  • Белинский Виссарион Григорьевич - П. В. Анненков. Замечательное десятилетие. 1838 -1848
  • Кюхельбекер Вильгельм Карлович - Стихотворения
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 231 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа