Главная » Книги

Писемский Алексей Феофилактович - Люди сороковых годов, Страница 22

Писемский Алексей Феофилактович - Люди сороковых годов



свои.
  Далее, конечно, не стоило бы и описывать бального ужина, который походил на все праздничные ужины, если бы в продолжение его не случилось одно весьма неприятное происшествие: Кергель, по своей ветрености и необдуманности, вдруг вздумал, забыв все, как он поступил с Катишь Прыхиной, кидать в нее хлебными шариками. Она сначала делала вид, что этого не замечает, а в то же время сама краснела и волновалась. Наконец, терпение лопнуло; она ему громко и на весь стол сказала:
  - Перестаньте, Кергель; я не желаю видеть ваших шуток.
  Он на минуту попритих было, но потом снова начал кидать.
  - Говорят вам - перестаньте, а не то я тарелкой в вас пущу! - сказала Катишь с дрожащими уже губами.
  - Ой, ой, ой, ой, боюсь! - произнес Кергель, склоня свою голову и закрывая ее салфеткой.
  Эта насмешка окончательно вывела Прыхину из себя: она побледнела и ничего уж не говорила.
  - А ну-ко, попробую еще! - произнес Кергель и бросил в нее еще шарик.
  М-lle Прыхина, ни слова не сказав, взяла со стола огромный сукрой хлеба, насолила его и бросила его в лицо Кергеля. Хлеб попал прямо в глаз ему вместе с солью. Кергель почти закричал, захватил глаз рукою и стал его тереть.
  А m-lle Прыхина пресамодовольно сидела и только, поводя своим носом, говорила:
  - Ништо ему, ништо!
  Все сидящие за столом покатывались со смеху, а Кергель, протирая глаз, почти вслух говорил:
  - Эка дура, эка дурища!
  Когда Вихров возвращался домой, то Иван не сел, по обыкновению, с кучером на козлах, а поместился на запятках и еле-еле держался за рессоры: с какой-то радости он счел нужным мертвецки нализаться в городе. Придя раздевать барина, он был бледен, как полотно, и даже пошатывался немного, но Вихров, чтобы не сердиться, счел лучше уж не замечать этого. Иван, однако, не ограничивался этим и, став перед барином, растопырив ноги, произнес диким голосом:
  - Павел Михайлыч, пожалуйте мне невесту-с!
  - Какую невесту... Марью Фатеевскую, что ли?
  - Марья что-с?.. Чужая!.. Мне свою пожалуйте... Грушу нашу.
  - Она разве хочет за тебя идти?
  - Чего хочет?.. Вы барин: прикажите ей... Я вам сколько лет служил.
  - Если бы ты и во сто раз больше мне служил, я не стану заставлять ее силой идти за тебя!
  - Сделайте милость! - промычал еще раз Иван и стал уж перед барином на колени.
  - Ах, ты, дурак этакой, перестань! - воскликнул тот, отворачиваясь от него.
  - Сделайте божескую милость! - повторил Иван, не вставая с колен. Вихров увидел, что конца этому не будет.
  - Груня! - крикнул он.
  Груша обыкновенно никогда не спала, как бы поздно он откуда ни приезжал, - Груша вошла.
  - Вот он сватается к тебе! - произнес Павел, показывая на поднимающегося с колен Ивана.
  Груша только странно смотрела на того.
  - Мне, сударь, очень обидно и слышать это, - отвечала она обиженным и взволнованным голосом; на глазах ее уже навернулись слезы.
  - Что же, разве он тебе не нравится? - спросил Павел.
  - Я скорее за козла скверного пойду, чем за него.
  - Гля-че же не пойдешь? Что ж я сделал тебе такое? - спросил ее Иван.
  - А гля того!.. Вы, Павел Михайлович, и приставать ему не прикажите ко мне, а то мне проходу от него нет! - проговорила Груша и, совсем уж расплакавшись, вышла из комнаты. Вихрову сделалось ее до души жаль.
  - Пошел вон, негодяй! Не смей мне и говорить об этом и никогда не приставай к ней! - крикнул он на Ивана.
  Тот, по обыкновению, немного струсил и вышел.
  - Знаю я, куда она ладит, - да, знаю я! - говорил он, идя и пошатываясь по зале.

    XV

    ОПЯТЬ АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ КОПТИН

  Вскоре после того, в один из своих приездов, Живин вошел к Вихрову с некоторым одушевлением.
  - Сейчас, братец ты мой, - начал он каким-то веселым голосом, - я встретил здешнего генерала и писателя, Александра Иваныча Коптина.
  - А!.. - произнес Вихров. - А ты разве знаком с ним?
  - Приятели даже! - отвечал не без гордости Живин. - Ну и разговорились о том, о сем, где, знаешь, я бываю; я говорю, что вот все с тобою вожусь. Он, знаешь, этак по-своему воскликнул: "Как же, говорит, ему злодею не стыдно у меня не побывать!"
  - Да, я скверно сделал, что не был у него; совсем и забыл, что он тут недалеко, - отвечал Вихров. - Когда бы съездить к нему?
  - Поедем в Петров день к нему - у него и во всех деревнях его праздник.
  - Очень рад! А что, скажи, постарел он или нет?
  - Нет, мало! Такой же худой, как и был. Какой учености, братец, он громадной! Раз как-то разговорились мы с ним о Ватикане. Он вдруг и говорит, что там в такой-то комнате такой-то образ висит; я сейчас после того, проехавши в город, в училище уездное, там отличное есть описание Рима, достал, смотрю... действительно такая картина висит!
  - Он принадлежит к французским энциклопедистам{117}, - заметил Вихров.
  - Надо быть так!.. Математике он, говорят, у самого Лагранжа{117} учился!.. Какой случай раз вышел!.. Он церковь у себя в приходе сам строил; только архитектор приезжает в это село и говорит: "Нельзя этого свода строить, не выдержит!" Александр Иваныч и поддел его на этом. "Почему, говорит, докажите мне это по вычислениям?" - а чтобы вычислить это, надо знать дифференциалы и интегралы; архитектор этого, разумеется, не сумел сделать, а Александр Иваныч взял лист бумаги и вычислил ему; оказалось, что свод выдержит, и действительно до сих пор стоит, как литой.
  - Все это может быть, - возразил Вихров, - но все-таки сочинения его плоховаты.
  - Плоховаты-то плоховаты, понять не могу - отчего? - произнес и Живин как бы с некоторою грустью.
  - А что он про нынешнюю литературу говорит; не колачивал он тебя за любовь к ней?
  - Почти что, брат, колачивал; раз ночью выгнал совсем от себя, и ночевать, говорит, не оставайтесь! Я так темной ночью и уехал!
  - Что же он, собственно, говорит? - спрашивал Вихров.
  - "Мужики, говорит, все нынешние писатели, необразованные все, говорит, худородные!.." Знаешь, это его выражение... Я, признаться сказать, поведал ему, что и ты пишешь, сочинителем хочешь быть!
  - Что же он? - спросил Вихров, немного покраснев в лице.
  - Да ничего особенного не говорил, смеется только; разные этакие остроты свои говорит.
  - Какие же именно, скажи, пожалуйста!
  - Ну да, знаешь вот эту эпиграмму, что Лев Пушкин{118}, кажется, написал, что какой вот стихотворец был? "А сколько ему лет?" - спрашивал Феб. - "Ему пятнадцать лет", - Эрато отвечает. - "Пятнадцать только лет, не более того, - так розгами его!"
  - Какие ж мне к черту пятнадцать лет? - воскликнул Вихров.
  - Ну да поди ты, а ему ты все еще, видно, мальчиком представляешься.
  В Петров день друзья наши действительно поехали в Семеновское, которое показалось Вихрову совершенно таким же, как и было, только постарело еще больше, и некоторые строения его почти совершенно развалились. Так же их на крыльце встретили любимцы Александра Иваныча, только несколько понаряднее одетые. Сам он, в той же, кажется, черкеске и в синеньких брючках с позументовыми лампасами, сидел на точи же месте у окна и курил длинную трубку. Беседовал с ним на этот раз уж не один священник, а целый причет, и, сверх того, был тут же и Добров, который Вихрову ужасно обрадовался.
  - Ты разве знаком с генералом? - спросил его тот, проходя мимо его.
  - Как же, благодетель тоже! - отвечал Добров. - А когда я пил, так и приятели мы между собой были.
  - Гордый сосед, гордый-с! - повторял Александр Иваныч, встречая Вихрова. - Ну и нельзя, впрочем, сочинитель ведь! - прибавил он, обращаясь к Живину и дружески пожимая ему руку.
  - Прошу прислушать, однако, - сказал он, усадив гостей. - Ну, святий отче, рассказывайте! - прибавил он, относясь к священнику.
  - Несчастие великое посетило наш губернский град, - начал тот каким-то сильно протяжным голосом, - пятого числа показалось пламя на Калужской улице и тем же самым часом на Сергиевской улице, версты полторы от Клушинской отстоящей, так что пожарные недоумевали, где им действовать, пламя пожрало обе сии улицы, многие храмы и монастыри.
  - Mon Dieu, mon Dieu!* - воскликнул Коптин, закатывая вверх свои глаза и как бы живо себе представляя страшную картину разрушения.
  ______________
  * Боже мой, боже мой! (франц.).
  - Что же это, поджог? - спросил Живин.
  - Надо быть, - отвечал священник, - потому что следующее шестое число вспыхнул пожар уже в местах пяти и везде одновременно, так что жители стали все взволнованы тем: лавки закрылись, хлебники даже перестали хлебы печь, бедные погорелые жители выселялись на поле, около града, на дождь и на ветер, не имея ни пищи, ни одеяния!
  - О, mon Dieu, mon Dieu! - повторил еще раз Александр Иваныч, совсем уже закидывая голову назад.
  - Но кто же поджигает, если это поджоги? - спросил Вихров.
  - Мнение народа сначала было такое, что аки бы гарнизонные солдаты, так как они и до того еще времени воровства много производили и убийство даже делали!.. А после слух в народе прошел, что это поляки, живущие в нашей губернии и злобствующие против России.
  - Но позвольте, поляки все известны там наперечет! - возразил Вихров.
  - Все известны-с, - отвечал священник, - и прямо так говорили многие, что к одному из них, весьма почтенному лицу, приезжал ксендз и увещевал свою паству, чтобы она камня на камне в сем граде не оставила!
  - Да зачем же именно в этом граде? - спросил Вихров.
  - Так как град сей знаменит многими избиениями поляков.
  - Прекрасно-с, но кто же слышал, что ксендз именно таким образом увещевал? - спросил опять Вихров.
  - Сего лица захваченные мальчик и горничная, - отвечал священник.
  - Стало быть и следствие уже об этом идет? - спросил Живин.
  - Строжайшее. Сие почтенное лицо, также и семейство его уже посажены в острог, так как от господина губернатора стало требовать того дворянство, а также небезопасно было оставлять их в доме и от простого народу, ибо чернь была крайне раздражена и могла бы их живых растерзать на части.
  - Но, извините меня, - перебил Вихров священника, - все это только варварство наше показывает; дворянство наше, я знаю, что это такое, - вероятно, два-три крикуна сказали, а остальные все сейчас за ним пошли; наш народ тоже: это зверь разъяренный, его на кого хочешь напусти.
  - Нет-с, - возразил священник, - это не то, чтобы мысль или мнение одного человека была, а так как-то в душе каждый как бы подумал, что поляки это делают!
  - Но вы сами согласитесь, что нельзя же по одному ощущению, хоть бы оно даже и массе принадлежало, кидать людей в темницу, с семейством, в числе которых, вероятно, есть и женщины.
  - Дщерь его главным образом и подозревают, - объяснил священник, - и когда теперича ее на допрос поведут по улицам, то народ каменьями и грязью в нее кидает и солдаты еле скрывают ее.
  - Это еще большее варварство - кидать в женщину грязью, неизвестно еще, виновную ли; и отчего же начальство в карете ее не возит, чтобы не предавать ее, по крайней мере, публичному поруганию? Все это, опять повторяю, показывает одну только страшную дикость нравов, - горячился Вихров.
  Александр Иваныч, с начала еще этого разговора вставший и все ходивший по комнате и несколько уже раз подходивший к закуске и выпивавший по своей четверть-рюмочке, на последних словах Павла вдруг остановился перед ним и, сложив руки на груди, начал с дрожащими от гнева губами:
  - Как же вы, милостивый государь, будучи русским, будучи туземцем здешним, позволяете себе говорить, что это варварство, когда какого-то там негодяя и его дочеренку посадили в острог, а это не варварство, что господа поляки выжгли весь ваш родной город?
  - Но это, Александр Иваныч, надобно еще доказать, что они выжгли! - возразил несколько сконфуженный Вихров.
  - Доказано-с это!.. Доказано! - кричал Александр Иваныч. - Горничная их, мальчишка их показывали, что ксендз их заставлял жечь! Чего ж вам еще больше, каких доказательств еще надобно русскому?
  - Русский ли бы я был или не русский, по мне всегда и всего важнее правда! - возразил Вихров, весьма недовольный этим затеявшимся спором.
  - А, вот он, университет! Вот он, я вижу, сидит в этих словах! - кричал Александр Иваныч. - Это гуманность наша, наш космополитизм, которому все равно, свой или чужой очаг. Поляки, сударь, вторгались всегда в нашу историю: заводилась ли крамола в царском роде - они тут; шел ли неприятель страшный, грозный, потрясавший все основы народного здания нашего, - они в передних рядах у него были.
  - Ну, и от нас им, Александр Иваныч, доставалось порядком, - заметил с улыбкою Павел.
  - Да вы-то не смеете этого говорить, понимаете вы. Ваш университет поэтому, внушивший вам такие понятия, предатель! И вы предатель, не правительства вашего, вы хуже того, вы предатель всего русского народа, вы изменник всем нашим инстинктам народным.
  - Ну нет, Александр Иваныч, - воскликнул в свою очередь Вихров, вставая тоже со своего стула, - я гораздо больше вашего русский, во мне гораздо больше инстинктов русских, чем в вас, уж по одному тому, что вы, по вашему воспитанию, совершенный француз.
  - Я докажу вам, милостивый государь, и сегодня же докажу, какой я француз, - кричал Коптин и вслед за тем подбежал к иконе, ударил себя в грудь и воскликнул: - Царица небесная! Накажи вот этого господина за то, что он меня нерусским называет! - говорил он, указывая на Вихрова, и потом, видимо, утомившись, утер себе лоб и убежал к себе в спальню, все, однако, с азартом повторяя. - Я нерусский, я француз!
  Вихров, в свою очередь, тоже сильно рассердился.
  - Черт знает, зачем я приехал сюда! - говорил он, с волнением ходя по комнате.
  - Да вы не беспокойтесь! Он со всеми так спорит, - успокаивал его священник.
  - И со мною часто это бывало, - подхватил Живин, давно уже мучившийся, что завез приятеля в такие гости.
  - В голове у него, видно, шпилька сидит порядочная; чай, с утра начал прикладываться, - заметил Добров.
  - С вечера еще вчерашнего, - прибавил к этому священник на эти слова.
  Александр Иванович снова вышел из своего кабинета.
  - Я вам покажу сегодня, какой я нерусский, - проговорил он Вихрову, но уж не столько гневно, сколько с лукавою улыбкою. Вскоре за тем последовал обед; любимцы-лакеи Александра Ивановича были все сильно выпивши. Сели за стол: сам генерал на первом месте, потом Вихров и Живин и все духовенство, и даже Добров.
  Александр Иванович тотчас обратился к нему.
  - Отчего ты, отверженец, водки не выпил?
  - Не пью, ваше превосходительство, два года, третий, - отвечал Добров, по обыкновению вставая на ноги.
  - Ну, а у меня ты должен выпить, должен, - сказал Александр Иванович.
  - Не пью, ваше превосходительство, - повторил Добров, несколько изменившись в лице.
  - Я этого не знаю: пьешь ли ты или нет, а у меня ты должен выпить, - говорил свое Александр Иванович.
  - Да выпей, братец, не умрешь от того, - заметил Доброву священник.
  - Да извольте, - отвечал каким-то странным голосом Добров и выпил рюмку.
  - Смотрите, не закутите, Добров, - сказал ему Вихров.
  - Словно бы нет, - отвечал Добров, утирая губы себе и, видимо, получивший бесконечное наслаждение от выпитой рюмки.
  - В чужой монастырь со своим уставом не ходят, - заметил Александр Иванович, - когда он у вас, вы можете не советовать ему пить, а когда он у меня, я советую ему, ибо когда мы с ним пить не станем, то лопнет здешний откупщик.
  Добров между тем уж без приглашения выпил и другую рюмку и начал жадно есть.
  Сам Александр Иванович продолжал пить по своей четверть-рюмочке и ничего почти не ел, а вместо того курил в продолжение всего обеда. Когда вышли из-за стола, он обратился к Вихрову и проговорил:
  - Я вот вам сейчас покажу, какой я нерусский. Коляску и верховых! - крикнул он людям.
  Те проворно побежали, и через какие-нибудь четверть часа коляска была подана к крыльцу. В нее было запряжено четыре худощавых, но, должно быть, чрезвычайно шустрых коней. Человек пять людей, одетых в черкесские чапаны и с нагайками, окружали ее. Александр Иванович заставил сесть рядом с собою Вихрова, а напротив Живина и Доброва. Последний что-то очень уж облизывался.
  - Куда же это мы? - спросил Вихров.
  - К мужикам моим на праздник, - отвечал Александр Иванович, лукаво посматривая на него, и затем крикнул кучеру: - Пошел!
  Сразу же все это понеслось: черкесы, коляска; воротца как-то мгновенно распахивались черкесами. Была крутая гора, и под гору неслись марш-марш, потом мостик, - трах на нем что-то такое! Это выскочили две половицы... Живин сидел бледный; Вихрову тоже такая езда не совсем нравилась, и она только была приятна Доброву, явно уже подпившему, и самому Александру Ивановичу, сидевшему в коляске развалясь и только по временам покрякивающему: "Пошел!". Кучер летел. У черкесов лошади, вероятно, все приезжанные по черкесской моде, драли головы вверх. Таким образом приехали в одну деревню, в которой, видно, был годовой праздник. Посредине улицы стояли девки и бабы в нарядных, у кого какие были, сарафанах; на прилавках сидели старики и старухи. Когда наша орда влетела в деревню, старики и старухи поднялись со своих мест, а молодые с заметным любопытством глядели на приезжих, и все они с видимым удовольствием на лицах кланялись Александру Ивановичу.
  - К тебе, Евсевий Матвеевич, к тебе в гости! - кричал он одному мужику, наряднее других одетому.
  - Милости просим, ваше превосходительство, - отвечал тот, показывая рукою на избу, тоже покрасивее других.
  Все пошли в нее. Добров очень нежничал с Александром Ивановичем. Он даже поддерживал его под руку, когда тот всходил на крыльцо. Все уселись в передний угол перед столом. Прибежавшая откуда-то впопыхах старуха хозяйка сейчас же стала ставить на стол водку, пироги, орехи, изюм... Александр Иванович начал сейчас же пить свои четверть-рюмочки, но Вихров и Живин отказались.
  Тогда Александр Иванович посмотрел как-то мрачно на Доброва и проговорил ему: "Пей ты!" Тот послушался и выпил. Александр Иванович, склонив голову, стал разговаривать с стоявшим перед ним на ногах хозяином.
  - Как ваше здравие и благоденствие? - спрашивал он его.
  - Слава богу, ваше превосходительство.
  - Так-с; очень это хорошо, а здоровы ли ваши дочь и падчерица?
  - Что им, дурам, делается, гуляют вон по улице! - отвечал мужик.
  - Пожалуйте, сударыня, пожалуйте, выпьемте вместе, - говорил Александр Иванович все прятавшейся хозяйке.
  Та вышла и была совершенно красная; она сама тоже была сильно выпивши.
  - Кушайте, сударь, сами на здоровье, - отвечала та.
  - Нет, я тебя наперед угощу, - отвечал Александр Иванович и, налив рюмку водки, своими руками влил ее в рот бабе.
  Та притворилась, что будто бы ей крепко очень, и отплевывалась в разные стороны. Точно так же Александр Иванович заставил выпить и хозяина.
  Добров, который пил без всяких уже приглашений, стал даже кричать: "Я гуляю да и баста - вот что!" Вихров едва выдерживал все это, тем более, что Коптин, видимо, старался говорить ему дерзости.
  - Так вы писатель, - говорил он, угостив хозяина и хозяйку и обращаясь к Вихрову, - вы писатель?
  - Пока еще нет, - возражал сердито Вихров.
  - Михаила Поликарпыча сын - писатель! - продолжал как бы сам с собою Александр Иванович.
  - К чему же тут Михаил Поликарпыч? - спрашивал его Вихров.
  - Михаила Поликарпыча сын - писатель! - продолжал только Александр Иванович, не отвечая на его вопрос.
  Павел, наконец, решился лучше не слушать его.
  - Пойдемте на улицу, я вам покажу, какой я француз!.. Какой я француз! - говорил Александр Иванович, все более и более пьянея.
  Все, однако, вышли за ним на улицу.
  - Ну, дети, сюда! - закричал Александр Иванович, и к нему сейчас же сбежались все ребятишки, бабы, девки и даже мужики; он начал кидать им деньги, сначала медные, потом серебряные, наконец, бумажки. Все стали их ловить, затеялась даже драка, рев, а он кричал между тем:
  - Цыц, стройно, стройно ловить! Вот я француз какой!
  Вихров, к величайшему своему удовольствию, увидал, что его собственный экипаж въезжал в деревню.
  Благоразумный Петр сам уж этим распорядился, зная по слухам, что с Коптиным редко кто из гостей, кто поедет с ним, приезжал назад: либо он бросит гостя, либо тот сам уедет от него.
  Вихров мигнул Живину, и они, пока не заметил Александр Иванович, сели в экипаж и велели Петру как можно скорее уезжать из деревни.
  А Добров ходил между тем по разным избам и, везде выпивая, кричал на всю улицу каким-то уж нечленораздельным голосом. На другой день его нашли в одном ручье мертвым; сначала его видели ехавшим с Александром Ивановичем в коляске и целовавшимся с ним, потом он брел через одно селение уже один-одинехонек и мертвецки пьяный и, наконец, очутился в бочаге.

    XVI

    УМНЫЙ ДОКТОР

  В настоящей главе моей я попрошу читателя перенести свое внимание к некоторым другим лицам моего романа. Эйсмонды только что возвратились из-за границы после двухлетнего почти пребывания там и оставались пока в отеле Демута. Мари с сынком занимала один большой номер, а генерал помещался рядом с ними в несколько меньшем отделении. Они успели уже, впрочем, повидаться со всеми своими знакомыми, и, наконец, Мари написала, между прочим, записку и к своему петербургскому врачу, которою извещала его, что они приехали в Петербург и весьма желали бы, чтоб он как-нибудь повидался с ними. Доктор Ришар был уже мужчина пожилых лет, но еще с совершенно черной головой и бакенбардами; он называл себя французом, но в самом деле, кажется, был жид; говорил он не совсем правильно по-русски, но всегда умно и плавно. В Петербурге он был больше известен как врач духа, чем врач тела, и потому, по преимуществу, лечил женщин, которых сам очень любил и знал их и понимал до тонкости. Мари он еще прежде, перед поездкой ее за границу, оказал услугу. Генерал пригласил его, чтобы посоветоваться с ним: необходимо ли жене ехать за границу или нет, а Мари в это время сама окончательно уже решила, что непременно поедет. Ришар хотя и видел, что она была совершенно здорова, тем не менее сейчас же понял задушевное желание своей пациентки и голосом, не допускающим ни малейшего возражения, произнес:
  - Разумеется, за границу, что ж тут больше делать!
  Мари поблагодарила его за это только взглядом.
  При отъезде m-me Эйсмонд Ришар дал ей письмо к одному своему другу, берлинскому врачу, которого прямо просил посоветовать этой даме пользоваться, где только она сама пожелает и в какой только угодно ей местности. Ришар предполагал, что Мари стремится к какому-нибудь предмету своей привязанности за границу. Он очень хорошо и очень уж давно видел и понимал, что m-r Эйсмонд и m-me Эйсмонд были, как он выражался, без взаимного нравственного сродства, так как одна была женщина умная, а другой был мужчина глупый.
  Пока Эйсмонды были за границей, Ришар довольно часто получал об них известия от своего берлинского друга, который в последнем письме своем, на вопрос Ришара: что, нашла ли m-me Эйсмонд какое-нибудь себе облегчение и развлечение в путешествии, отвечал, что нет, и что, напротив, она страдает, и что главная причина ее страданий - это почти явное отвращение ее к мужу, так что она малейшей ласки его боится. Прочитав это известие, Ришар улыбнулся самодовольно. Он много и часто имел такие случаи в своей петербургской практике и знал, как тут поступать.
  Получив от Мари пригласительную записку, он на другой же день и с удовольствием поехал к ней.
  Когда он входил в комнату Мари, она в это время внимательно писала какое-то письмо, которое, при его приходе, сейчас же поспешила спрятать.
  - О, - сказал доктор, беря ее за руку и всматриваясь в ее лицо, - вы мало же поправились за границей, мало!
  - Да, мне все нездоровилось, - отвечала Мари.
  Затем они уселись. Доктор продолжал внимательно смотреть в глаза Мари.
  - Если человек хочет себя мучить нравственно, - начал он протяжно и с ударением, - то никакой воздух, никакая диэтика, никакая медицина ему не поможет...
  Проговоря это, Ришар на некоторое время остановился, как бы ожидая, что не скажет ли что-нибудь сама Мари, но она молчала.
  - А если этот человек и открыть не хочет никому причины своего горя, то его можно считать почти неизлечимым, - заключил Ришар и мотнул Мари с укором головой.
  - Какую же сказать причину, когда у меня ее никакой нет! - отвечала та и как-то при этом саркастически улыбнулась.
  - Одна ваша теперешняя улыбка говорит, что она сама у вас есть! - подхватил доктор.
  Мари почти сердито отвернулась от него и стала смотреть в окно на улицу.
  Доктор, однако, не сробел от этого я только несколько переменил предмет разговора.
  - А Евгений Петрович здоров? - спросил он после некоторого молчания.
  - Здоров, - отвечала Мари как-то односложно, - он там у себя в номере, - прибавила она, показывая на соседнюю комнату.
  Доктор взглянул по направлению ее руки и потом, после некоторого молчания, опять протяжно и почти вполголоса прибавил:
  - А что, у вас с ним нет никаких неприятностей?
  Мари при этом невольно взмахнула на Ришара глазами.
  - Какие же у меня могут с ним быть особенные неприятности? - произнесла она и постаралась засмеяться.
  Доктор ничего ей на это не сказал, а только поднял вверх свои черные брови и думал; вряд ли он не соображал в эти минуты, с какой бы еще стороны тронуть эту даму, чтобы вызнать ее суть.
  - Дайте мне ваш пульс, - сказал он вдруг и, взяв Мари за руку, долго держал ее в своей руке. - Пульс очень неровный, очень! Нервы ваши совершенно разбиты! - произнес он.
  - У кого ж нынче нервы не разбиты, у всех, я думаю, они разбиты, - сказала ему Мари.
  - Ну! Все не в такой степени! - возразил ей доктор. - Но как же, однако, вы намерены здесь хоть сколько-нибудь пользоваться от этого?
  - Очень бы не желала, - возразила с грустной усмешкой Мари, - разве уж когда совсем нехорошо сделается!
  - Нехорошо-то очень, пожалуй, и не сделается! - возразил ей почти со вздохом доктор. - Но тут вот какая беда может быть: если вы останетесь в настоящем положении, то эти нервные припадки, конечно, по временам будут смягчаться, ожесточаться, но все-таки ничего, - люди от этого не умирают; но сохрани же вас бог, если вам будет угрожать необходимость сделаться матерью, то я тогда не отвечаю ни за что.
  Мари вся покраснела в лице и слушала доктора молча.
  - Болезнь ваша, - продолжал тот, откидываясь на задок кресел и протягивая при этом руки и ноги, - есть не что иное, как в высшей степени развитая истерика, но если на ваш организм возложена будет еще раз обязанность дать жизнь новому существу, то это так, пожалуй, отзовется на вашу и без того уже пораженную нервную систему, что вы можете помешаться.
  - Ну что ж, помешаюсь: помешанные, может быть, еще счастливее нас, умных, живут, - проговорила, наконец, она.
  - То-то и есть, что еще может быть, и я опять вам повторяю, что серьезно этого опасаюсь, очень серьезно!
  Мари молчала и, видимо, старалась сохранить совершенно спокойную позу, но лицо ее продолжало гореть, и в плечах она как-то вздрагивала.
  Все это не свернулось, разумеется, с глазу Ришара.
  - А супруг ваш, надеюсь, дома? - спросил он совершенно уже беспечным тоном.
  - Дома, - отвечала Мари.
  - Пойти к нему побеседовать!.. Он в соседней комнате?
  - Да.
  Доктор ушел.
  Мари некоторое время оставалась в прежнем положении, но как только раздались голоса в номере ее мужа, то она, как бы под влиянием непреодолимой ею силы, проворно встала с своего кресла, подошла к двери, ведущей в ту комнату, и приложила ухо к замочной скважине.
  Доктор и генерал прежде всего очень дружелюбно между собой поздоровались и потом уселись друг против друга.
  - Так вот как-с! - начал доктор первый.
  - Да-с, да! - отвечал ему генерал.
  - А супруге вашей не лучше, далеко не лучше, - продолжал Ришар.
  - Хуже-с, хуже! - подхватил на это генерал. - Воды эти разные только перемутили ее! Даже на характер ее как-то очень дурно подействовали, ужасно как стала раздражительна!
  - Что ж мудреного! - подхватил доктор. - Главное дело тут, впрочем, не в том! - продолжал он, вставая с своего места и начиная самым развязным образом ходить по комнате. - Я вот ей самой сейчас говорил, что ей надобно, как это ни печально обыкновенно для супругов бывает, надобно отказаться во всю жизнь иметь детей!
  - Отчего же? - спросил генерал больше с любопытством, чем с удивлением.
  - А оттого, что она не вынесет этого и может помешаться, - сказал доктор.
  - Господи боже мой! - воскликнул генерал уже с испугом.
  - Это, кажется, последствия ее первых родин, - присовокупил доктор уже глубокомысленным тоном.
  - Может быть, очень может быть! - подхватил генерал тем же несколько перепуганным голосом.
  Затем доктор опять сел, попросил у генерала сигару себе, закурил ее и, видимо, хотел поболтать кое о чем.
  - Ну, как же, ваше превосходительство, вы проводили время за границей? - спросил он.
  - Да как проводить-то? Все вот с больной супругой и провозился!
  - Будто уж все и с больной супругой, будто уж? - спросил доктор плутовато.
  - Все больше с ней, все! - отвечал генерал не совсем решительным голосом.
  - И не пошалили ни разу и нигде? - спросил доктор уже почти на ухо генерала.
  - Да что ж? - отвечал тот, ухмыляясь и разводя руками. - Только и всего, что в Париже и Амстердаме!..
  - Что ж, по вашим летам совершенно достаточно и этого, - подхватил доктор совершенно серьезнейшим тоном.
  - Конечно! - согласился и генерал. - Только каких же и красоточек выискал - прелесть! - произнес генерал, пожимая плечами и с глазами, уже покрывшимися светлой влагой.
  - И здесь ныне стало чудо что такое, - проговорил доктор.
  - Ну, все, я думаю, не то!
  - Лучше даже, говорят, лучше! - произнес доктор.
  - Дай-то бог! - произнес генерал, как-то самодовольно поднимая усы вверх.
  Доктор между тем докурил сигару и сейчас же встал.
  - Мне, однако, пора! Шляпу я, кажется, у вашей супруги оставил! - проговорил он и проворно ушел.
  Мари едва успела отойти от двери и сесть на свое место. Лицо ее было по-прежнему взволнованно, но не столь печально, и даже у ней на губах появилась как бы несколько лукавая улыбка, которою она как бы говорила самой себе: "Ну, доктор!"
  Тот вошел к ней в номер с самым веселым лицом.
  - А ваш старичок такой же милый, как и был! - говорил он.
  - Да, - произнесла Мари.
  - Ну-с, так прикажете иногда заезжать к вам? - продолжал доктор.
  - Ах, непременно и, пожалуйста, почаще! - воскликнула Мари, как бы спохватившись. - Вот вы говорили, что я с ума могу сойти, я и теперь какая-то совершенно растерянная и решительно не сумела, что бы вам выбрать за границей для подарка; позвольте вас просить, чтобы вы сами сделали его себе! - заключила она и тотчас же с поспешностью подошла, вынула из стола пачку ассигнаций и подала ее доктору: в пачке была тысяча рублей, что Ришар своей опытной рукой сейчас, кажется, и ощутил по осязанию.
  - Ну, зачем же, что за вздор! - говорил он, покраснев даже немного в лице и в то же время проворно и как бы с полною внимательностью кладя себе в задний карман деньги.
  - Все люди-с, - заговорил он, как бы пустясь в некоторого рода рассуждения, - имеют в жизни свое назначение! Я в молодости был посылаем в ваши степи калмыцкие. Там у калмыков простой народ, чернь, имеет предназначение в жизни только размножаться, а высшие классы их, нойены, напротив, развивать мысль, порядок в обществе...
  Мари слушала доктора и делала вид, что как будто бы совершенно не понимала его; тот же, как видно, убедившись, что он все сказал, что ему следовало, раскланялся, наконец, и ушел.
  В коридоре он, впрочем, встретился с генералом, шедшим к жене, и еще раз пошутил ему:
  - А у нас есть не хуже ваших амстердамских.
  - Не хуже? - спросил, улыбаясь всем ртом от удовольствия, генерал.
  - Не хуже-с! - повторил доктор.
  Мари, как видно, был не очень приятен приход мужа.
  - Что ж ты не идешь прогуляться? - почти сердито спросила она его.
  - Да иду, я только поприфрантился немного! - отвечал генерал, охорашиваясь перед зеркалом: он в самом деле был в новом с иголочки вицмундире и новых эполетах. За границей Евгений Петрович все время принужден был носить ненавистное ему статское платье и теперь был почти в детском восторге, что снова облекся в военную форму.
  - Adieu! - сказал он жене и, поправив окончательно хохолок своих волос, пошел блистать по Невскому.
  Слова доктора далеко, кажется, не пропадали для генерала даром; он явно и с каким-то особенным выражением в лице стал заглядывать на всех молоденьких женщин, попадавшихся ему навстречу, и даже нарочно зашел в одну кондитерскую, в окнах которой увидел хорошенькую француженку, и купил там два фунта конфет, которых ему совершенно не нужно было.
  - Merci, mademoiselle! - сказал он француженке самым кокетливым образом, принимая из ее рук конфеты. Не оставалось никакого сомнения, что генерал приготовлялся резвиться в Петербурге.
  Мари, когда ушел муж, сейчас же принялась писать прежнее свое письмо: рука ее проворно бегала по бумаге; голубые глаза были внимательно устремлены на нее. По всему заметно было, что она писала теперь что-то такое очень дорогое и близкое ее сердцу.
  Окончив письмо, она послала служителя взять себе карету, и, когда та приведена была, она сейчас же села и велела себя везти в почтамт; там она прошла в отделение, где принимают письма, и отдала чиновнику написанное ею письмо.
  - А скажите, пожалуйста, оно непременно дойдет по адресу? - спросила она его упрашивающим голосом.
  - Непременно-с! - успокоил ее чиновник.
  - Пожалуйста, чтобы дошло! - повторила еще раз Мари.
  На конверте письма было написано: "Его высокоблагородию Павлу Михайловичу Вихрову - весьма нужное!"

    XVII

    ГОРОДСКИЕ ХОРОВОДЫ

  Вихров продолжал хандрить и скучать об Фатеевой... Живин всеми силами души желал как-нибудь утешить его, и с этою целью он старался уронить в его глазах Клеопатру Петровну.
  - Не знаю, брат, что ты только в ней особенно хорошее нашел, - говорил он.
  - Да хоть то, - отвечал Вихров, - что она искренно и нелицемерно меня любила.
  - Ну, - произнес с ударением Живин, - это еще под сомнением... Я только тебе говорить не хочу.
  - Нет, если ты знаешь что-нибудь, ты должен говорить! - произнес настойчиво Вихров.
  - Знаю я то, - начал, в свою очередь, с некоторым ожесточением Живин, - что когда разошелся слух о твоих отношениях с нею, так этот молодой доктор прямо говорил всем: "Что ж, - говорит, - она и со мной целовалась, когда я лечил ее мужа"; чем же это объяснить, каким чувством или порывом?
  Вихров встал и прошелся несколько раз по комнате.
  - Я решительно ее ни в чем не могу винить, - начал он неторопливо, - она продукт нашего женского воспитания, она не личный характер, а тип.
  Живин не возражал уже: он очень любил, когда приятель его начинал рассуждать и философствовать.
  - По натуре своей, - продолжал Вихров, - это женщина страстная, деятельная, но ее решительно не научили ничему, как только любить, или, лучше сказать, вести любовь с мужчиной. В свет она не ездит, потому что у нас свету этого и нет, да и какая же неглупая женщина найдет себе в этом удовольствие; читать она, вследствие своего недовоспитания, не любит и удовольствия в том не находит; искусств, чтобы ими заняться, никаких не знает; детей у нее нет, к хозяйству тоже не приучена особенно!.. Что же ей остается после этого делать в жизни? Одно: практиковаться в известных отношениях с мужчинами!
  - Это так, верно, - согласился Живин.
  - Эти отношения, - развивал Вихров далее свою мысль, - она, вероятно бы, поддержала всю жизнь с одним мужчиной, но что же делать, если случилось так, что она, например, полюбила мужа - вышел негодяй, она полюбила другого - тоже негодяй, третьего - и тот негодяй.
  - То есть это и ты негодяй против нее? - спросил Живин.
  - И я против нее негодяй. Таких женщин не одна она, а сотни, тысячи, и еще к большему их оправданию надобно сказать, что они никогда не изменяют первые, а только ни минуты не остаются в долгу, когда им изменяют, именно потому, что им решительно делать нечего без любви к мужчине.
  Живин очень хорошо понимал, что огорчение и озлобление говорило в этом случае устами приятеля.
  - Нет, брат, не от души ты все это говоришь, - произнес он, - и если ты так во всем ее оправдываешь, ну так женись на ней, - прибавил он и сделал лукавый взгляд.
  - И женился бы непременно, если бы не думал себя посвятить литературе, ради которой никем и ничем не хочу себя связывать, - отвечал Вихров.
  - А что, из Питера об романе все еще нет ничего? - спросил Живин.
  - Ни звука, ни строчки, - отвечал Вихров.
  - Да ты бы, братец, написал кому-нибудь, чтобы справился там; неужели у тебя никого нет знакомых в Петербурге? - говорил, почти горячась, Живин.
  - Никого, - отвечал Вихров протяжно, - есть одна дама, которая недавно приехала в Петербург... некто madame Эйсмонд.
  - Это та, о которой ты мне рассказывал?
  - Да, и я от нее получил вот письмо.
  И Вихров с этими словами достал из письменного стола письмо и начал его читать Живину:
  
  
  
   "Мой добрый Поль!
  По возвращении из-за границы первым моим желанием было узнать, где ты и что ты поделываешь, но от кого было это проведать, решительно недоумевала. К счастию, к нам приехал один наш общий знакомый: полковник Абреев. Он, между прочим, рассказал, что ты у него купил имение и теперь живешь в этом имении; меня, признаюсь, огорчило это известие до глубины души. Неужели ты, с твоим умом, с твоим образованием, с твоим взглядом на вещи, желаешь погребсти себя в нашей ужасной провинции? Припомни, например, Еспера Иваныча, который погубил даже здоровье жизнью своею в захолустье. Или, может быть, тебя привязывает к деревне близость известной особы? Я тебя, по старой нашей дружбе, хочу предостеречь в этом случае: особа эта очень милая и прелестная женщина, когда держишься несколько вдали от нее, но вряд ли она будет такая, когда сделается чьей бы то ни был

Другие авторы
  • Щербань Николай Васильевич
  • Гюнтер Иоганнес Фон
  • Дроздов Николай Георгиевич
  • Карамзин Николай Михайлович
  • Гурштейн Арон Шефтелевич
  • Шестаков Дмитрий Петрович
  • Доде Альфонс
  • Ренье Анри Де
  • Мраморнов А. И.
  • Немирович-Данченко Василий Иванович: Биобиблиографическая справка
  • Другие произведения
  • Соловьева Поликсена Сергеевна - Стихотворения
  • Некрасов Николай Алексеевич - Дамский альбом
  • Гримм Вильгельм Карл, Якоб - Царица пчел
  • Рачинский Григорий Алексеевич - Рачинский Г. А.: краткая справка
  • Кудряшов Петр Михайлович - Кудряшов П. М. Биографическая справка
  • Ходасевич Владислав Фелицианович - Памяти Эмиля Верхарна
  • Гиероглифов Александр Степанович - Новая драма Островского "Гроза"
  • Кин Виктор Павлович - Виктор Кин: биографическая справка
  • Островский Александр Николаевич - Бешеные деньги
  • Мордовцев Даниил Лукич - Державный плотник
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 245 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа