Главная » Книги

Писемский Алексей Феофилактович - Люди сороковых годов, Страница 17

Писемский Алексей Феофилактович - Люди сороковых годов



из экономических сумм!" Значит, само начальство знает это.
  "Вот, внуши этому человеку, что честно и что нечестно!" - думал Павел, слушая генерала.
  Мари наконец кончила свой туалет и пришла к ним. Она заметно оделась с особенной тщательностью, так что генерал даже это заметил и воскликнул:
  - Как вы интересны сегодня!
  Павел тоже с удовольствием и одобрительно на нее смотрел: у него опять уже сердце забилось столь знакомым ему чувством к Мари.
  Вслед за матерью вошел также и сынишка Мари, в щегольской гарнитуровой рубашке и в соломенной шляпе; Мари взяла его за ручонку.
  - Пока на стол накрывают, не хотите ли, cousin, прогуляться? - сказала она Павлу.
  Тот этому очень обрадовался; генерал же пошел делать свой туалет: он каждодневно подкрашивался немножко и подрумянивался.
  Мари, ребенок и Павел пошли по парку, но прошли они недалеко и уселись на скамеечке. Ребенок стал у ног матери. Павлу и Мари, видимо, хотелось поговорить между собой.
  - Я слышала, - начала Мари тихим и неторопливым голосом, - что нынче всю зиму жила здесь Клеопатра Петровна.
  - Жила, - отвечал Павел односложно.
  - Ты видался с ней часто? - спрашивала Мари, как бы ничего по этому поводу не зная.
  - Очень часто, - отвечал Павел.
  - Где же она теперь?
  - Она теперь уехала к мужу.
  - Опять? - спросила Мари как-то уж насмешливо.
  Павел весело и добродушно смотрел на нее.
  - Послушайте, кузина, - начал он, - мы столько лет с вами знакомы, и во все это время играем между собой какую-то притворную комедию.
  Мари вдруг вся вспыхнула.
  - Почему же притворную? - спросила она.
  - Притворную! Прикажете разъяснить вам это?
  - Разъясните! - сказала Мари и потупилась, а вместе с тем с губ ее не сходила немножко лукавая улыбка.
  - Во-первых, бывши мальчиком, я был в вас страстно влюблен, безумно, но никогда вам об этом не говорил; вы тоже очень хорошо это видели, но мне тоже никогда ничего об этом не сказали!
  Мари слушала его, и Вихров только видел, что у ней уши даже при этом покраснели.
  - Теперь та же самая комедия начинается, - продолжал он, - вам хочется спросить меня о Клеопатре Петровне и о том, что у меня с ней происходило, а вы меня спрашиваете, как о какой-нибудь Матрене Карповне; спрашивайте лучше прямо, как и что вам угодно знать по сему предмету?
  - И ты скажешь мне откровенно? - спросила Мари, взмахнув на него свои голубые глаза.
  - Все откровенно скажу, - отвечал Павел искренно.
  - Что же ты, влюблен в нее очень?
  - То есть я любил ее очень.
  - А теперь - что же?
  - Теперь - не знаю.
  - Как не знаешь? - спросила Мари.
  - Так, не знаю: перед отъездом ее в деревню я очень к ней охладел, но, когда она уехала, мне по ней грустно сделалось.
  - Что тебе мешает? Поезжай сам за ней в деревню!.. - И на лице Мари, как легкое облако, промелькнула тень печали; Павел и это видел.
  - В деревню я не поеду, потому что это может рассердить и огорчить ее мужа.
  - Муж ее, я слышала, скоро умрет, и ты можешь сейчас же жениться на ней.
  - Нет, я не женюсь на ней, - возразил Павел.
  - Отчего же? - спросила Мари как бы с удивлением.
  - Во-первых, оттого, что она старше меня годами, а потом - мы с ней совершенно разных понятий и убеждений.
  - О, она, разумеется, постарается подражать всем твоим понятиям и убеждениям.
  - Не думаю... - произнес протяжно Павел.
  Разговор на несколько времени приостановился; Павел, видимо, собирался с мыслями и с некоторою смелостью возобновить его.
  - Вот видите-с, - начал, наконец, он, - я был с вами совершенно откровенен, будьте же и вы со мной откровенны.
  - Да в чем же мне с тобой быть откровенной? - спросила Мари, как будто бы ей, в самом деле, решительно нечего было скрывать от Павла.
  - А в том, например, что неужели вы никогда и никого не любили, кроме вашего мужа? - проговорил Вихров неторопливым голосом.
  Мари несколько мгновений молчала; видимо, что она обдумывала, как отвечать ей на этот вопрос.
  - Никого! - произнесла она, наконец, с улыбкой.
  - Не верю! - воскликнул Павел. - Чтобы вы, с вашим умом, с вашим образованием, никого не любили, кроме Евгения Петровича, который, может быть, и прекрасный и добрый человек...
  - Никого не любила! - поспешила перебить его Мари.
  - И впредь не полюбите?
  - Постараюсь, - сказала Мари.
  - И что же, все это для исполнения священной обязанности матери и супруги? - спросил Павел.
  - Для исполнения священной обязанности матери и супруги, - повторила за ним немножко комическим тоном и Мари.
  - Только для этого, не больше?
  - Только для этого, не больше, - повторила еще раз Мари.
  - Ну, а мне больше этого и знать ничего не надо! - произнес Павел.
  - Ничего? - спросила Мари.
  - Ничего, потому что я теперь уже все знаю.
  Мари опять немножко лукаво улыбнулась и встала.
  - Пора, однако, пойдем обедать! - сказала она.
  Павел последовал за ней. За обедом генерал еще больше развернулся и показал себя. Он, между прочим, стал доказывать, что университетское образование - так себе, вздор, химера!
  - Чему там учат? - говорил он. - Мне один племянник мой показывал какой-то пропедевтик{19}! Что такое, скажите на милость!
  Вихров усмехнулся немного.
  - Да и в корпусах, я думаю, тому же самому учат, - проговорил он.
  - Э, нет! - воскликнул генерал. - В корпусах другое дело. Вон в морском корпусе мальчишке скажут: "Марш, полезай на мачту!" - лезет! Или у нас в артиллерийском училище: "Заряжай пушки - пали!" - палит! Есперка, будешь палить? - обратился он к сынишке своему.
  - Буду, - отвечал тот, шамша и тяжело повертываясь в креслицах.
  Что этими последними словами об морском корпусе и об артиллерийском училище генерал хотел, собственно, сказать - определить трудно. Вихров слушал его серьезно, но молча. Мари от большей части слов мужа или хмурилась, или вспыхивала.

    III

    НАКОПЛЕНИЕ ОДНОРОДНЫХ ВПЕЧАТЛЕНИИ

  Герой мой очень хорошо видел, что в сердце кузины дует гораздо более благоприятный для него ветер: все подробности прошедшего с Мари так живо воскресли в его воображении, что ему нетерпеливо захотелось опять увидеть ее, и он через три - четыре дня снова поехал к Эйсмондам; но - увы! - там произошло то, чего никак он не ожидал. Когда он подъехал к их даче, то в палисаднике на этот раз никого не было. Он вошел в него и встретил, наконец, лакея, который объявил ему, что господа уехали сначала в Петербург, а потом и за границу.
  Павла это известие сильно озадачило.
  - Что же, они давно уже собирались уехать? - спросил он.
  - Нет, вдруг что-то надумали, - отвечал лакей.
  Вихров ничем иным не мог себе объяснить этот печальный и быстрый отъезд Мари, как нежеланием с ним встретиться. "Неужели это она меня избегает?" - подумал он, отчасти огорченный отъездом Мари, а частью и польщенный им в своем самолюбии.
  Вскоре после того он получил весточку и от Фатеевой.
  Клеопатра Петровна уехала из Москвы, очень рассерженная на Павла. Она дала себе слово употребить над собой все старания забыть его совершенно; но скука, больной муж, смерть отца Павла, который, она знала, никогда бы не позволил сыну жениться на ней, и, наконец, ожидание, что она сама скоро будет вдовою, - все это снова разожгло в ней любовь к нему и желание снова возвратить его к себе. Для этой цели она написала ему длинное и откровенное письмо:
  "Мой дорогой друг, Поль!.. Я была на похоронах вашего отца, съездила испросить у его трупа прощение за любовь мою к тебе: я слышала, он очень возмущался этим... Меня, бедную, все, видно, гонят и ненавидят, точно как будто бы уж я совсем такая ужасная женщина! Бог с ними, с другими, но я желаю возвратить если не любовь твою ко мне, то, по крайней мере, уважение, в котором ты, надеюсь, и не откажешь мне, узнав все ужасы, которые я перенесла в моей жизни... Слушай:
  "Мать моя родилась в роскоши, и я не знаю как была избалована успехами в свете, и когда прожила состояние и молодость, все-таки думала, что она может еще нравиться мужчинам. Обожатель ее m-r Leon, - мне тогда уже было 18 лет, и я была очень хорошенькая девушка, - вздумал не ограничиваться maman, а делать и мне куры; я с ужасом, разумеется, отвергла его искания; тогда он начал наговаривать на меня и бранить меня и даже один раз осмелился ударить меня линейкой; я пошла и пожаловалась матери, но та меня же обвинила и приказывала мне безусловно повиноваться m-r Леону и быть ему покорной. Ты знаешь, друг мой, самолюбивый мой характер и поймешь, чего мне это стоило, а мать между тем заставляла, чтобы я была весела и любезна со всеми бывшими у нас в доме молодыми людьми. М-r Леон кроме того и обирал мать; все деньги ее он прогуливал где-то и с кем-то, так что мы недели по две сидели на одном хлебе и колбасе; мать заставляла меня самое гладить себе платьи, замывать юбки - для того, чтобы быть всегда, по обыкновению, нарядно одетою. Такое положение, наконец, мне сделалось невыносимо. Несмотря на мое железное здоровье, я заболела. К счастью, вскоре после того ко мне присватался m-r Фатеев. Он тогда еще был очень красивый кирасирский офицер, в белом мундире, и я бог знает как обрадовалась этому сватанью и могу поклясться перед богом, что первое время любила моего мужа со всею горячностью души моей; и когда он вскоре после нашей свадьбы сделался болен, я, как собачонка, спала, или, лучше сказать, сторожила у его постели. Малейшие стоны его, я вообразить не могу, до какой степени раздирали мне сердце, но, впрочем, ты сам знаешь по собственному опыту, что я в привязанностях моих пределов не знаю, и вдруг за все это, за всю любовь и службу моему супругу, я начинаю видеть, что он все чаще и чаще начинает приезжать домой пьяный. Надобно быть женщиной, чтобы понять, как ужасно видеть пьяным близкого человека. Я видела m-r Леона пьяным, но тот вселял мне только страх, а муж мой - отвращение, и ко всем этим гадостям узнаю, что супруг мой даже мне изменяет! Сначала у меня помутилось все в голове; я понять ничего не могла. Я знала, что я лучше, красивее всех его возлюбленных, - и что же, за что это предпочтение; наконец, если хочет этого, то оставь уж меня совершенно, но он напротив, так что я не вытерпела наконец и сказала ему раз навсегда, что я буду женой его только по одному виду и для света, а он на это только смеялся, и действительно, как видно, смотрел на эти слова мои как на шутку; сколько в это время я перенесла унижения и страданий - и сказать не могу, и около же этого времени я в первый раз увидала Постена. Муж представил мне его как своего друга, и так как m-r Постен имеет весьма вкрадчивый и лукавый характер, то он, вероятно, узнал от мужа о наших отношениях; случай ему представлялся удобный поухаживать за молоденькой женщиной в подобном положении, и он начал, - и точно уж в этом случае надо отдать честь его настойчивости!.. Я ему делала дерзости, капризничала над ним... Все это он за какое-то блаженство считал для себя. Наконец мы, слава богу, переехали из Москвы в наш город; m-r Постен тоже последовал за нами. Здесь я в первый раз увидела тебя: полюбить тебя я не смела, ты любил другую мою приятельницу, но ты мне показался каким-то чудным существом, которому предназначено хоть несколько минут дать мне счастья... О, как я всегда любила ездить с тобой от Имплевых в одном экипаже и смотреть тебе прямо в твои черные очи; но вот, наконец, и ты меня покидал!.. Собирался за Мари уехать в Москву... Муж в это время доходил до неистовства в своей жизни. М-r Постен был решительно каким-то ангелом-спасителем в моей домашней жизни. Муж как-то боялся его всегда... Я по крайности знала, что когда Постен у нас, то он физически меня никогда не убьет и не оскорбит: так это и случилось, когда он в истории этого глупого векселя заслонил меня собой от его удара ножом. Мне все стало равно: я знала, что уж больше не увижу тебя, - умереть, задохнуться от скуки, сделаться любовницей Постена, и я, на досаду себе, богу, людям, сделалась ею... Остальное ты все знаешь, и я только прибавлю, что, когда я виделась с тобой в последний раз в доме Еспера Иваныча и тут же был Постен и когда он ушел, мне тысячу раз хотелось броситься перед тобой на колени и умолять тебя, чтобы ты спас меня и увез с собой, но ты еще был мальчик, и я знала, что не мог этого сделать. Вот все; теперь обсуди и, как хочешь, оправдай или обвини меня.
  
  
  
  
  
  
  
  
  Твоя Клеопатра.
  "P.S. Бедный страдалец - муж мой завтра или послезавтра умрет. Он оставил мне духовную на все имение... Я теперь поэтому помещица двухсот душ".
  Все слова, напечатанные в настоящем повествовании курсивом, были подчеркнуты в письме Клеопатры Петровны по одному разу, а некоторые - даже и по два раза. Она явно хотела, по преимуществу, обратить на них внимание Вихрова, и он действительно заметил их и прежде всего поспешил ее успокоить и сейчас же написал ответ ей.
  "Бог с вами, кто вам сказал о каком-то неуважении к вам!.. Верьте, что я уважаю и люблю вас по-прежнему. Вы теперь исполняете святой долг в отношении человека, который, как вы сами говорили, все-таки сделал вам много добра, и да подкрепит бог вас на этот подвиг! Может быть, невдолге и увидимся".
  В сущности письмо Клеопатры Петровны произвело странное впечатление на Вихрова; ему, пожалуй, немножко захотелось и видеться с ней, но больше всего ему было жаль ее. Он почти не сомневался, что она до сих пор искренно и страстно любила его. "Но она так же, вероятно, любила и мужа, и Постена, это уж было только свойством ее темперамента", - примешивалась сейчас же к этому всеотравляющая мысль. Мари же между тем, после последнего свидания, ужасно стала его интересовать.
  "Неужели Неведомов прав, - думал он, - что мы можем прочно любить только женщин безупречных?" Ко всему этому хаосу мыслей и чувствований присоединилось еще представление своей собственной жизни, в которой не было ни цели, ни дела никакого. Вихров не был ни флегматиком, способным всю жизнь пролежать на диване, ни сангвиником, готовым до самой смерти танцевать; он был чистый холерик: ему нужно было или делать какое-нибудь дело, или переживать какое-нибудь чувство. Пробовал он читать, - не читается; Яков, рысак и трактиры ему до тошноты надоели, и Вихров начал томиться и безвыходно скучать.
  В одну из таких минут, когда он несколько часов ходил взад и вперед у себя по комнатам и приходил почти в бешенство оттого, что никак не мог придумать, где бы ему убить вечер, - к нему пришел Салов. Достойный друг сей, с тех пор, как Вихров получил наследство, заметно стал внимательней к нему: весьма часто забегал, почти не спорил с ним и никогда не продергивал его, как делал это он обыкновенно с другими. Павел, разумеется, очень хорошо понимал истинную причину тому и в душе смеялся над нехитрыми проделками приятеля.
  - Что вы поделываете? - спросил Салов, заметив недовольное лицо Вихрова.
  - Хандрю, - отвечал тот, - и во мне вы можете видеть подобие наших титанов разочарования.
  - Очень приятно с ними познакомиться, - подхватил Салов.
  - Не шутите! Что такое эти Онегины и Печорины? Это люди, может быть, немного и выше стоящие их среды, но главное - ничего не умеющие делать для русской жизни: за неволю они все время возятся с женщинами, влюбляются в них, ломаются над ними; точно так же и мы все, университетские воспитанники... Мне всегда как-то представлялось, что матушка Россия - это есть грубая, для серого солдатского сукна устроенная фабрика, и вдруг в этой фабрике произрастают чувствительные и благоухающие розы, но все это потом в жизни сваливается в одно место, и, конечно, уж толстые тюки сукна помнут все розы и отобьют у них всякое благоухание.
  - Живописно сказано! - подхватил Салов. - Но вот что, друг мой, от хандры единственное и самое верное лекарство - это карты: сядемте и станемте в оные играть.
  - А вам бы очень хотелось? - спросил Павел.
  - Очень! - отвечал Салов и затем пропел водевильным голосом:
  
   Одни лишь карты нас питают,
  
   И деньги нам они дают!
  - Ну вот видите! - перебил его Вихров. - Пока вам не удалось еще развратить меня до карт, то я предлагаю вам устроить другого рода аферу на мой счет: свезите меня в какое-нибудь увеселительное заведение, и я вам выставлю от себя вино и ужин, какой вы хотите.
  - О, да благословит тебя бог, добрый друг! - воскликнул Салов с комическим чувством, крепко пожимая руку Вихрова. - Ехать нам всего лучше в Купеческий клуб, сегодня там совершается великое дело: господа купцы вывозят в первый раз в собрание своих супруг; первая Петровская ассамблея будет для Замоскворечья, - но только не по высочайшему повелению, а по собственному желанию! Прогресс!.. Дворянству не хотят уступить.
  - Это в самом деле любопытно! - произнес Павел.
  - Очень-с, - подхватил Салов, - рожи, я вам доложу, будут невообразимые, туалеты - такого же свойства; брильянтов будут мириады, и шампанского море прольется. Поедемте, взглянемте на все сие.
  - Хорошо! - сказал Павел.
  - Так, значит, часу в одиннадцатом я за вами захожу, и мы едем на вашем рысаке.
  - Едем на моем рысаке, - подтвердил Вихров.
  Часов в одиннадцать они не отдумали и поехали. Купеческое собрание было уже полнехонько. Вихров и Салов, войдя, остановились у одной из арок, соединяющих гостиную с танцевальной залой.
  - Каковы физиономии, каковы? - шептал Салов, показывая на разных толстых дам, которые или с супругами, или с подругами степенно расхаживали по залам. Вихрова тоже отчасти поразила эта публика. Студентом он все бывал или в Дворянском собрании, где встречал и прелестные лица и элегантные туалеты, или в Немецком собрании, где были немочки и дочери небогатых чиновников, которые все имели, по большей части, испитые, худые физиономии, но все-таки у них были лица человеческие, а тут вдруг он увидел какие-то луны ходячие, какие-то розовые тыквы. Мужские фигуры были такие же почти.
  - Посмотрите, посмотрите, - продолжал ему шептать Салов, - ведь ни в одной физиономии бога нет; только и видно, что все это ест, пьет, спит, детей родит и, для поддержания такого рода жизни, плутует.
  - Все это, может быть, так! - подтвердил Вихров. - Но, во всяком случае, этот слой общества дорог потому нам, что он вряд ли не единственный хранитель нашей допетровской народной жизни.
  - И нравственности по Домострою{25}, вы думаете? Как бы не так, - возразил Салов, - вы знаете ли, что у многих из сих милых особ почти за правило взято: любить мужа по закону, офицера - для чувств, кучера - для удовольствия.
  Вихров засмеялся.
  - А вот этот господин, - продолжал Салов, показывая на проходящего молодого человека в перчатках и во фраке, но не совсем складного станом, - он вон и выбрит, и подчищен, а такой же скотина, как и батька; это вот он из Замоскворечья сюда в собрание приехал и танцует, пожалуй, а как перевалился за Москву-реку, опять все свое пошло в погребок, - давай ему мадеры, чтобы зубы ломило, - и если тут в погребе сидит поп или дьякон: - "Ну, ты, говорит, батюшка, прочти Апостола, как Мочалов, одним голосам!"
  - Как вы, однако, изучили их быт! - заметил Павел.
  - Я на них теперь комедию пишу! - воскликнул Салов. - Потому что, поверьте мне, всех этих господ следует гораздо побольней пробичевать, чем сделал это Гоголь с разными мелкими чиновниками.
  - Пишете?
  - Целый акт написан; я когда-нибудь вам прочту.
  - Пожалуйста! - произнес Вихров, но на этом слове около него уже не было Салова. Тот куда-то от него исчез. Павел стал искать его глазами - и вдруг увидел перед собой Анну Ивановну, в прелестном воздушном платье и всю залитую в брильянты. Она стояла под руку с купцом, стриженным в скобку, с бородой, и даже не во фраке, а в длиннополом сюртуке. Исчезновение Салова объяснялось очень просто: он, еще прежде того, как-то на одном публичном гулянье встретил Анну Ивановну с мужем и вздумал было возобновлять с ней знакомство, но супруг ее, которому она, вероятно, рассказала все, сделал ему такую сцену, что Салов едва жив от него ушел, а потому в настоящем случае, встретив их снова, он за лучшее счел стушеваться; но Вихров ничего этого не знал.
  - Анна Ивановна! - воскликнул он радостно.
  - Ах, здравствуйте! - проговорила та как-то конфузливо. - Господин Вихров это! - поспешила она прибавить мужу.
  - Очень приятно познакомиться! - отвечал тот довольно благосклонно Вихрову, протягивая ему свою заскорблую и покрытую волосами руку.
  Павел с невольным чувством отвращения пожал ее.
  "И это чудовище, - подумал он, - воздушная Анна Ивановна должна целовать и ласкать".
  - Позвольте мне просить вас на кадриль, - сказал он, желая расспросить ее, как она поживает, - у меня решительно никого нет знакомых дам.
  - Можно? - спросила Анна Ивановна мужа.
  - С господином Вихровым можно! - отвечал тот с ударением. Дело в том, что Анна Ивановна, вышедши за него замуж, рассказала ему даже и то, что один Вихров никогда за ней не ухаживал.
  Они встали вскоре после того в кадриль. Супруг ее поместился сейчас же сзади их.
  Вихров видел, что ему надобно было осторожно разговаривать с Анной Ивановной. Он уже начинал частью понимать ее семейные отношения.
  - Вихров, я очень несчастлива, - начала она сама, когда стояла с ним по другую сторону от мужа.
  - Чем? - спросил Павел.
  - Муж меня все ревнует.
  - К кому?
  - Да к лакеям даже и к повару, так что те не смеют мне взглянуть в лицо, - говорила Анна Ивановна, делая в это время преграциозные па.
  - Я умру, Вихров, непременно, - продолжала она в пятой фигуре, перейдя с ним совсем на другую сторону.
  - Нет, не умрете, - успокоивал ее Павел, а между тем сам внимательно посмотрел ей в лицо: она была в самом деле очень худа и бледна!
  - Нет, умру; мне, главное, ничего не позволяют делать, что я люблю, - только пей и ешь.
  Далее затем им уж ни слова нельзя было сказать.
  "Вот еще жертва женская!" - подумал Павел, отходя от своей дамы.
  Перед ужином он отыскал, наконец, Салова, который играл в карты в отдаленной комнате.
  - Мы уж кончили; сейчас к вашим услугам, - сказал тот. И они вскоре сели за маленький столик.
  - Что, бежали, спрятались... совесть, видно, зазрела, - сказал ему Вихров.
  - А что же? - спросил Салов, улыбаясь.
  - А то же, - отвечал Вихров, - какая прелестная женщина вышла из нее, а все-таки вскоре, вероятно, умрет.
  Лицо Салова на минуту подернулось оттенком сильной печали.
  - Что делать, такая уж оказия вышла! - произнес он.
  - Какая же оказия?.. Не оказия, а с вашей стороны - черт знает что такое вышло.
  - С моей стороны очень просто вышло, - отвечал Салов, пожимая плечами, - я очутился тогда, как Ир, в совершенном безденежье; а там слух прошел, что вот один из этих же свиней-миллионеров племянницу свою, которая очутилась от него, вероятно, в известном положении, выдает замуж с тем только, чтобы на ней обвенчаться и возвратить это сокровище ему назад... Я и хотел подняться на эту штуку...
  Павел покачал только головой.
  - А она там услыхала об этом, взбеленилась и убежала, - продолжал Салов.
  - А почему же свадьба эта ваша не состоялась? - спросил его насмешливо Павел.
  - Как же состояться, это все вздор вышло; какой-то негодяй просто хотел пристроить свою любовницу; я их в тот же вечер, как они ко мне приехали, велел официантам чубуками прогнать.
  - Как, так-таки чубуками?
  - Так-таки чубуками, a la lettre*.
  ______________
  * буквально (франц.).
  - И невесту тоже?
  - И невесту тоже! Не обманывай! - подхватил Салов.

    IV

    АВТОРСТВО

  С Вихровым продолжалось тоскливое и бессмысленное состояние духа. Чтобы занять себя чем-нибудь, он начал почитывать кой-какие романы. Почти во все время университетского учения замолкнувшая способность фантазии - и в нем самом вдруг начала работать, и ему вдруг захотелось что-нибудь написать: дум, чувств, образов в голове довольно накопилось, и он сел и начал писать...
  Воображение перенесло его в деревню; он описал отчасти местность, окружающую Перцово (усадьбу Фатеевой), и описал уже точь-в-точь господский дом перцовский, и что в его гостиной сидела молодая женщина, но не Клеопатра Петровна, а скорее Анна Ивановна, - такая же воздушная, грациозная и слабенькая, а в зале муж ее, ни много ни мало, сек горничную Марью за то, что та отказывала ему в исканиях. Стоны горничной разрывали сердце бедной женщины, но этого мало; муж, пьяный и озлобленный, входит к ней и начинает ее ласкать. Страдалица этого уже не выдержала: она питает к мужу физиологическое отвращение, она убегает от него и запирается в своей комнате. Затем в одном доме она встречается с молодым человеком: молодого человека Вихров списал с самого себя - он стоит у колонны, закинув курчавую голову свою немного назад и заложив руку за бархатный жилет, - поза, которую Вихров сам, по большей части, принимал в обществе. Молодой человек - старый знакомый героини, но она, боясь ревности мужа, почти не говорит с ним и назначает ему тайное свидание, чтобы так только побеседовать с ним о прошлом...
  Вихров писал таким образом целый день; все выводимые им образы все больше и больше яснели в его воображении, так что он до мельчайших подробностей видел их лица, слышал тон голоса, которым они говорили, чувствовал их походку, совершенно знал все, что у них в душе происходило в тот момент, когда он их описывал. Это, наконец, начало пугать его. Чтобы рассеяться немного, он вышел из дому, но нервное состояние все еще продолжалось в нем: он никак не мог выкинуть из головы того, что там как-то шевелилось у него, росло, - и только, когда зашел в трактир, выпил там рюмку водки, съел чего-то массу, в нем поутихла его моральная деятельность и началась понемногу жизнь материальная: вместо мозга стали работать брюшные нервы.
  На другой день, впрочем, началось снова писательство. Павел вместе с своими героями чувствовал злобу, радость; в печальных, патетических местах, - а их у него было немало в его вновь рождаемом творении, - он плакал, и слезы у него капали на бумагу... Так прошло недели две; задуманной им повести написано было уже полторы части; он предполагал дать ей название: "Да не осудите!".
  Вихрову, наконец, захотелось проверить все, что он написал; он стал пересматривать, поправлять, наконец, набело переписывать и читать самому себе вслух... Ему казалось хорошо, даже очень хорошо сделаться писателем и посвятить всю жизнь литературе; у него даже дыхание от восторга захватывало при этой мысли; но с кем бы посоветоваться, кто бы сказал ему, что он не чушь же совершенную написал?.. Неведомова не было в Москве; Замин и Петин были очень милые ребята, но чрезвычайно простые и вряд ли понимали в этом толк; Марьеновский, теперь уже служивший в сенате, пошел совершенно в другую сторону. Салов оказывался удобнее всех, - тем более, что он сам, кажется, желал сделаться писателем. "Я ему прочту, а он - мне; таким образом это будет мена взаимных одолжений!" С этою мыслью Вихров написал весьма ласковое письмо к Салову: "Мой добрый друг! У меня есть к вам великая и превеликая просьба, и что я вам поведаю в отношении этого - прошу вас сказать мне совершенно откровенно ваше мнение!"
  Салов очень хорошо понял, что он зачем-то нужен Вихрову, и потому решился не упускать этого случая. По записке Павла, он сейчас же пришел к нему, но притворился грустным, растерянным, как бы даже не понимающим, что ему говорят.
  Вихров спросил его: что такое с ним?
  - Делишки скверны, - отвечал Салов и, сверх обыкновения, сел и вздохнул.
  Павел сейчас же догадался, что Салов хочет занять у него денег. "Ну, черт с ним, - подумал он, - дам ему; пусть уж при слушании не будет так злобствовать!"
  - Какие же это делишки? - сказал он вслух.
  - Денег нет, - отвечал Салов.
  - Займите у меня, - сказал Вихров, - только много не дам.
  - Хорошо, сколько можете, - сказал Салов и сейчас же повеселел.
  - Я к вам писал, - начал Павел несколько сурово (ему казался очень уж противен Салов всеми этими проделками), - писал, так как вы сочинили комедию, то и я тоже произвел, но только роман.
  - Роман? - воскликнул Салов, как будто бы очень обрадовавшись этому известию.
  - Роман, а потому вы прочтите мне вашу комедию, а я вам - мое произведение, и мы скажем друг другу совершенно откровенно наши мнения.
  - С величайшею готовностью, - произнес Салов, как будто бы ничего в мире не могло ему быть приятнее этого предложения. - Когда ж вы это написали? - продолжал он тоном живейшего участия.
  - В последние три недели, - отвечал Вихров, - вот оно-с, мое творение! - прибавил он и указал на две толстейшие тетрадки.
  Салов обмер внутренне: "Он уморит, пожалуй, этим; у меня какие-нибудь три - четыре явления комедии написано, а он будет доедать массой этой чепухи!" Салов был совершенно убежден, что Павел написал чушь, и не высказывал этого ему и не смеялся над ним - только из предположения занять у него денег.
  - Кому ж вы будете еще читать? - спросил он.
  - Никому больше, кому же? - ответил Павел.
  - Отчего же никому? - произнес протяжно Салов: у него в это время мелькнула мысль: "За что же это он меня одного будет этим мучить, пусть и другие попробуют этой прелести!" У него от природы была страсть хоть бы чем-нибудь да напакостить своему ближнему. - Вы бы позвали и других ваших знакомых: Марьеновского, как этих, - Замина и Петина; я думаю, перед более многочисленной публикой и читать приятнее?
  Павел от этих слов Салова впал в некоторое раздумье.
  - Мне бы, признаться сказать, больше всех Неведомову хотелось прочесть, - как бы рассуждал он вслух.
  - И Неведомова позовите, - продолжал Салов, и у него в воображении нарисовалась довольно приятная картина, как Неведомов, человек всегда строгий и откровенный в своих мнениях, скажет Вихрову: "Что такое, что такое вы написали?" - и как у того при этом лицо вытянется, и как он свернет потом тетрадку и ни слова уж не пикнет об ней; а в то же время приготовлен для слушателей ужин отличный, и они, упитавшись таким образом вкусно, ни слова не скажут автору об его произведении и разойдутся по домам, - все это очень улыбалось Салову.
  - Вы позовите и Неведомова, - повторил он еще раз.
  - Но где ж я его возьму, - он у Троицы, - говорил Вихров, ходя взад и вперед по комнате.
  - Да наймите коляску и пошлите за ним; он сейчас и приедет.
  - Отлично! - подхватил Павел. - А вы вашу комедию тоже принесете, - прибавил он.
  - Непременно! - сказал Салов. Он твердо был уверен, что он своей комедией еще больше пришибет в грязь произведение Вихрова.
  По уходе Салова Вихров сейчас же изготовил письмо к Неведомову.
  "Милый друг, - писал он, - я согрешил, каюсь перед вами: я написал роман в весьма несимпатичном для вас направлении; но, видит бог, я его не выдумал; мне его дала и нарезала им глаза наша русская жизнь; я пишу за женщину, и три типа были у меня, над которыми я производил свои опыты. Эта, уж известная вам, m-me Фатеева, натура богатая, страстная, способная к беспредельной преданности к своему идолу, но которую все и всю жизнь ее за что-то оскорбляли и обвиняли; потому, есть еще у меня кузина, высокообразованная и умная женщина: она задыхается в обществе дурака-супруга во имя долга и ради принятых на себя священных обязанностей; и, наконец, общая наша любимица с вами, Анна Ивановна, которая, вследствие своей милой семейной жизни, нынешний год, вероятно, умрет, - потому что она худа и бледна как мертвая!.. И никто этих женщин, сколько я ни прислушивался к толкам об них, не пожалел даже; а потому я хочу сказать за них слово, как рыцарь ихний, выхожу за них на печатную арену и, сколько мне кажется, заступлюсь за них - если не очень даровито, то, по крайней мере, горячо и совершенно искренно!.. Вы, друг мой, непременно должны приехать ко мне, потому что вашему эстетическому вкусу я доверяю больше всех, и вы должны будете помочь решить мне нравственный вопрос для меня: должен ли я сделаться писателем или нет?"
  Неведомов не заставил себя долго дожидаться: на другой же день после отправки за ним экипажа он входил уже в спальную к Павлу, когда тот только что еще проснулся.
  - Боже мой! - воскликнул герой мой, до души обрадовавшись гостю.
  Неведомов расцеловался с ним.
  Павел, взглянув ему в лицо, заметил какую-то тревогу.
  - Вот как я скоро исполнил ваше желание, - говорил Неведомов, садясь около него. - Что вы такое в письме вашем писали об Анне Ивановне, что она больна очень?
  - Она худа мне очень показалась, - отвечал Вихров, заметив, что это известие очень, должно быть, встревожило приятеля.
  - От худобы до смерти еще далеко, - произнес, как-то странно усмехаясь, Неведомов.
  - От смерти, конечно, далеко, - подтвердил и Вихров.
  - А как же вы писали, что она скоро умрет? - расспрашивал его Неведомов.
  - Это я так, для красноречия, - отвечал Павел, чтобы успокоить приятеля. Он очень уж хорошо понимал, что тот до сих пор еще был до безумия влюблен в Анну Ивановну. От последнего ответа Неведомов, в самом деле, заметно успокоился.
  - Что же, вы в самом монастыре живете? - спросил его Вихров.
  - В самом монастыре, - отвечал Неведомов.
  - И что же, скучно?
  - Иногда.
  - И мысль человеческая мало в ходу?
  - Не много.

    V

    ЧТЕНИЕ

  Через день после того, вверх по Никитской шли Марьеновский и Салов. Последний что-то очень, как видно, горячо говорил и доказывал.
  - Что он может написать? Что может он писать? - приставал он.
  Марьеновский улыбался на это.
  - То же, что и вы! Вы написали же!.. - отвечал он своим солидным тоном.
  - Но я возился с этими господами... я с ними пьянствовал, черт знает сколько денег у них выиграл, и, наконец, я написал какие-то там маленькие сценки, а это - роман огромнейший.
  - Что ж такое, что роман? Вы написали сцены, а он - роман.
  - Никогда он не мог написать романа; вероятно, это чушь какая-нибудь.
  - Почему же чушь?
  - Потому что на большой роман у него ума не хватит - он глуп!
  - Как глуп? - спросил Марьеновский уже удивленным голосом.
  - Так, глуп, - отвечал Салов.
  Марьеновский отрицательно покачал головой.
  - Напротив, - отвечал он, - я его всегда считал человеком весьма умным. Конечно, как видно, он весьма нервен, впечатлителен, способен увлекаться, но для романиста, я полагаю, это и нужно.
  - Для романиста еще нужно уметь комбинировать свои впечатления.
  - Может быть, он и ту способность имеет; а что касается до ума его, то вот именно мне всегда казалось, что у него один из тех умов, которые, в какую область хотите поведите, они всюду пойдут за вами и везде все будут понимать настоящим образом... качество тоже, полагаю, немаловажное для писателя.
  - Но, наконец, чтобы писать - надобно знать жизнь! - воскликнул Салов. - А он где ее мог узнать? Вырос там у папеньки; тетенька какая-нибудь колобками кормила, а в Москве ходил в гости к какому-то параличному дяденьке.
  Вихров раз только рассказал Салову довольно подробно об Еспере Иваныче и с увлечением хвалил того при этом: Салов и это поспешил осмеять.
  - Но мы, однако, видели, - возразил Марьеновский, - что он жил здесь с женщиной, и прехорошенькой.
  - Ну, это как-нибудь она уж сама его насильно приспособила к себе... Вы, однако, не скажите ему как-нибудь того, что я вам говорил; что, бог с ним! Я все-таки хочу оставаться с ним в приязненных отношениях.
  В это время они подошли к квартире Вихрова и стали взбираться по довольно красивой лестнице. В зале они увидели парадно накрытый обеденный стол, а у стены - другой столик, с прихотливой закуской. Салов осмотрел все это сейчас же орлиным взглядом. Павел встретил их с немножко бледным лицом, в домашнем щеголеватом сюртуке, с небрежно завязанным галстуком и с волосами, зачесанными назад; все это к нему очень шло.
  - Два качества в вас приветствую, - начал Салов, раскланиваясь перед ним, - мецената{34} (и он указал при этом на обеденный стол) и самого автора!
  Вихров на это дружески потрепал его по плечу и повел его к закуске.
  Марьеновский с большим удовольствием встретился с Неведомовым: они, как братья, между собой расцеловались. С Саловым Неведомов даже не поклонился: после истории его с Анной Ивановной они уже больше между собой не кланялись и не разговаривали. Петин и Замин тоже были у Вихрова и находились в следующей комнате. Они увидели там книгу с рисунками индейских пагод и их богов, и Петин, вскочив на стул, не преминул сейчас же представить одного длинновязого бога, примкнутого к стене, а Замин его поправлял в этом случае, говоря: "Руки попрямее, а колени повыпуклее!" - и Петин точь-в-точь изобразил индейского бога. Оба эти молодые люди кончили уже курс и оба где-то служили, но на службу совершенно не являлись и все продолжали свои прежние шутки.
  Вскоре затем сели за стол. Обед этот Вихрову изготовил старый повар покойной княгини Весневой, который пришел к нему пьяненький, плакал и вспоминал все Еспера Иваныча, и взялся приготовить обед на славу, - и действительно изготовил такой, что Салов, знаток в этом случае, после каждого блюда восклицал совершенно искренно:
  - Отлично! Отлично! Как приятно, - продолжал он, удовлетворив первое чувство голода и откидываясь на задок стула, - иметь богатого писателя приятелем: если он напишет какую-нибудь вещь, непременно позовет слушать и накормит за это отличным обедом.
  Вихрова это замечание немножко кольнуло, и вообще тон, который на этот раз принял на себя Салов, ему не нравился.
  - Вы сами - тоже писатель, а потому и вы должны нам дать обед.
  - Я обеды-с даю только тем моим милым господам, которых надеюсь обыграть в карты.
  - Ведь вот что досадно! - воскликнул Вихров, вспыхнув в лице. - Вы, Салов, гораздо больше говорите про себя дурное, чем делаете его, хоть и делаете оного достаточно.
  - Делать дурное, что делаю я, все-таки, полагаю, лучше, чем на рысаках кататься!.. - проговорил Салов и развел руками.
  - Кататься на рысаках и любить это, - продолжал Вихров, еще более разгорячаясь, - такое простое и свойственное всем чувство, но циничничать и клеветать на себя есть что-то изломанное, какой-то неправильный выход затаенного самолюбия.
  - Все от бедности моей проистекает! - произнес комически-смиренным тоном Салов, видимо, желая замять этот разговор. - Я смиряюсь перед ним, потому что думаю у него денег занять! - шепнул он потом на ухо Марьеновскому; но тот даже не поворотился к нему на это.
  После обеда подали кофе; затопили камин. Вихров, еще более побледневший и заметно сильно взволнованный, похаживал только взад и вперед по комнате: ясно, что страх и авторское нетерпение сжигали его. Салов, все это, разумеется, видевший, начал за него распоряжаться.
  - Так как-с Павел Михайлыч сам сегодня, собственно, составляет главную пьесу, а я только его прихвостень, а потому не угодно ли позволить так, что я прочту свою вещь сначала, для съезда карет, а потом - он.
  - Да, вы наперед прочтите! - произнес Вихров, которому вдруг ста

Другие авторы
  • Гнедич Петр Петрович
  • Ешевский Степан Васильеви
  • Минаев Иван Павлович
  • Ратманов М. И.
  • Карамзин Николай Михайлович
  • Рютбёф
  • Ведекинд Франк
  • Базунов Сергей Александрович
  • Долгорукая Наталия Борисовна
  • Муравьев-Апостол Сергей Иванович
  • Другие произведения
  • Аксаков Сергей Тимофеевич - Аленький цветочек
  • Ходасевич Владислав Фелицианович - Ходасевич В. Ф.: Биобиблиографическая справка
  • Тихомиров Павел Васильевич - Математический проект реформы социологии на началах философского идеализма
  • Лухманова Надежда Александровна - Правда
  • Белинский Виссарион Григорьевич - О жизни и сочинениях Кольцова
  • Одоевский Владимир Федорович - О литературе и искусстве
  • Чернышевский Николай Гаврилович - Нынешние английские виги
  • Шекспир Вильям - Сонеты
  • Чаянов Александр Васильевич - Необычайные приключения графа Бутурлина
  • Ходасевич Владислав Фелицианович - Бунин, собрание сочинений
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 156 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа