Главная » Книги

Писемский Алексей Феофилактович - Люди сороковых годов, Страница 16

Писемский Алексей Феофилактович - Люди сороковых годов



просил он.
  - Катя Прыхина, - отвечала Фатеева и подала письмо приятельницы.
  Павел прочел, и ему стало вдруг бесконечно грустно расстаться с Клеопатрой Петровной.
  - Очень жаль, что вы уедете, - проговорил он.
  - Если я не поеду туда, так всего лишусь, - сказала она.
  У ней тоже навернулись на глазах слезы.
  - Стало быть, он, однако, очень болен, если Прыхина так пишет, - продолжал Павел.
  - Вероятно, очень болен, - подтвердила Фатеева.
  - Может быть, вся эта история недолго и продолжится.
  - Конечно, - как бы успокаивала его Фатеева.
  - Что же это он раскаялся перед тобой? - спросил Павел, заглядывая снова в письмо.
  - Он всегда очень ценил меня и был бы добр ко мне, если бы не восстановляли против меня его возлюбленные!
  Фатеева это так говорила, что как будто бы никогда ни в чем и виновата не была перед мужем. Вихрову это показалось уж немножко странно.
  - Мне будет очень тяжело видеть страдания его, - продолжала она, нахмуривая уже брови, - потому что этот человек все-таки сделал для меня добра гораздо больше, чем все остальные люди.
  На кого этот намек был направлен, - богу известно.
  - Больше всех добра и больше всех снисхождения оказал, - отвечал, в свою очередь, не без цели Павел.
  Фатеева при этом только взглянула на него и ни слова ему не возразила.
  Павел вскоре после того ушел к Неведомову, чтоб узнать от того, зачем он едет к Троице, и чтоб поговорить с ним о собственных чувствованиях и отношениях к m-me Фатеевой. В глубине души он все-таки чувствовал себя не совсем правым против нее.
  Он застал приятеля одетого в новый подрясник, надевающим перчатки, - и уж не с фуражкой, а со скуфейкой в руках.
  - Куда это вы? - спросил его Павел.
  - В Симонов монастырь хочу съездить; первую весеннюю прогулку сделать, - отвечал Неведомов.
  - Позвольте, и я с вами съезжу, - сказал Павел.
  - Поедемте, - проговорил Неведомов, и когда они вышли на улицу, то он пошел пешком.
  - Возьмемте извозчика, - остановил было его Павел.
  - Мы на лодке поедем, - возразил Неведомов.
  - И то хорошо! - согласился Павел.
  Они дошли до Москворецкого моста, ни слова не сказав друг с другом, и только когда сели в лодку и поехали, Павел спросил Неведомова, как-то внимательно и грустно смотревшего на воду:
  - Вы к Троице, вероятно, переселяетесь затем, чтобы к монастырю быть поближе?
  - Да, - отвечал Неведомов.
  - А потом, конечно, и в монастырь поступите?
  - Если примут.
  Разговор на несколько времени приостановился. Павел стал глядеть на Москву и на виднеющиеся в ней, почти на каждом шагу, церкви и колокольни. По его кипучей и рвущейся еще к жизни натуре все это как-то не имело теперь для него никакого значения; а между тем для Неведомова скоро будет все в этом заключаться, и Павлу стало жаль приятеля.
  - Я не знаю, Неведомов, - начал он, - хорошо ли вы делаете, что поступаете в монастырь. Вы человек слишком умный, слишком честный, слишком образованный! Вы, войдя в эту среду, задохнетесь! Ни один из ваших интересов не встретит там ни сочувствия, ни понимания.
  - Отчего же? Там есть очень много умных и высокообразованных людей.
  - Да-с, но это между высшими духовными лицами, а вам придется вращаться между низшей братией.
  - Я буду, по возможности, избегать этой низшей братии, - сказал с улыбкою Неведомов. - Да теперь к чему и сам-то гожусь! - почти воскликнул он.
  - Да перевести всего Шекспира, - подхватил Павел.
  - Все уж сжег теперь, ничего не осталось, - проговорил Неведомов.
  - Как сожгли?
  - Так! - отвечал Неведомов очень покойно.
  - Послушайте, - произнес с укором Павел, - к чему же такое отрицание от всего!.. Хоть бы та же Анна Ивановна, она стала бы любить вас всю жизнь, если бы вы хоть частицу возвратили ей вашего прежнего чувства.
  - Оно теперь уж ей, я думаю, окончательно не нужно, - возразил с усмешкой Неведомов, - вчера я слышал, что она замуж даже выходит за какого-то купца.
  - Кто ж в этом виноват, как не вы! - произнес Павел. - Вы сами ее от себя оттолкнули.
  - Такою, какою она теперь стала, я нисколько и не сожалею, что оттолкнул ее, - сказал Неведомов.
  В это время они подъехали к небольшой монастырской пристани. Идущие от нее и покрытые весеннею свежестью луга, несколько совершенно уж распустившихся деревьев, ивняку и, наконец, теплый, светлый вечер оживили Павла. Он начал радоваться, как малый ребенок.
  - Вот вместе с Полежаевым{298} могу сказать я, - декламировал он: - "Я был в полях, какая радость! Меж тем в Москве какая гадость!"
  Но Неведомов шел молча, видимо, занятый своими собственными мыслями. Взобравшись на гору, он вошел в ворота монастыря и, обратившись к шедшему за ним Вихрову, проговорил:
  - Посидите тут где-нибудь; я зайду к одному монаху, чтобы взять от него письмо к настоятелю Троицкому.
  Павел мотнул ему в знак согласия головой и поместился на одну из скамеечек, перед множеством стоящих перед нею надгробных памятников.
  Неведомов тоже скоро возвратился к нему и сел рядом с ним на скамеечку.
  - Послушайте, Неведомов, - начал Павел, показывая приятелю на затейливые и пестрые храмы и на кельи с небольшими окнами, - не страшно вам от этого? Посмотрите, каким-то застоем, покоем мертвенным веет от всего этого; а там-то слышите?.. - И Вихров указал пальцем по направлению резко свистящего звука пара, который послышался с одной из соседних фабрик. - Это вот - видно, что живое дело!.. Когда на эти бойницы выходили монахи и отбивались от неприятелей, тогда я понимаю, что всякому человеку можно было прятаться в этих стенах; теперь же, когда это стало каким-то эстетическим времяпровождением нескольких любителей или ленивцев...
  - Да сам-то я, поймите вы меня, - произнес уже с досадою Неведомов, - ни для какой другой жизни не гожусь.
  Вихров посмотрел ему в лицо. "Может быть, в самом деле он ни на что уж больше и не годен, как для кельи и для созерцательной жизни", - подумал он.
  - Э, что тут говорить, - начал снова Неведомов, выпрямляясь и растирая себе грудь. - Вот, по-моему, самое лучшее утешение в каждом горе, - прибавил он, показывая глазами на памятники, - какие бы тебя страдания ни постигли, вспомни, что они кончатся и что ты будешь тут!
  - Смерть - вещь страшная, - произнес Павел с каким-то даже отвращением.
  - Она, я думаю, вещь успокоительная, - произнес Неведомов.
  Павел многое мог бы возразить против этого; но у него как-то язык не поворачивался - уж и в этом-то разочаровывать Неведомова.
  - У меня, в моей любви, тоже плохо идет, - начал он после довольно продолжительного молчания и несколько сконфуженным голосом.
  - Что же так? - спросил Неведомов равнодушно и продолжая смотреть на памятники.
  - Клеопатра Петровна едет в деревню; муж у ней умирает.
  - Едет? - переспросил Неведомов.
  - Уезжает, и у нас с ней какие-то странные отношения образовались: мы совершенно одновременно принаскучили и принадоели друг другу.
  Неведомов слегка усмехнулся.
  - Этого надобно было ожидать, - проговорил он.
  - Почему надобно было ожидать? - спросил Павел с ударением.
  - Потому что всегда и везде это бывает.
  - То есть, вы хотите сказать, между всеми любовниками.
  - Это именно я и хочу сказать, - подтвердил Неведомов.
  - И для продолжительной любви, вы полагаете, необходимою девственную невинность со стороны женщины и брак? - расспрашивал Павел, очень хорошо заранее зная мнение Неведомова по этому предмету.
  - Считаю это важнейшим и существеннейшим условием, - отвечал тот.
  - Поэтому, если бы вас полюбила Анна Ивановна и вы бы женились на ней, ваша любовь была бы продолжительнее нашей? - захотелось Павлу кольнуть немного приятеля.
  - Вероятно; но тогда Анна Ивановна должна была бы быть совершенно других свойств, - отвечал Неведомов с грустной усмешкой.
  Павел, в свою очередь, тоже усмехнулся и покачал головой.
  Когда они поехали обратно, вечерний туман спускался уже на землю. В Москве их встретили пыль, удушливый воздух и стук экипажей. Вихров при прощании крепко обнял приятеля и почти с нежностью поцеловал его: он очень хорошо понимал, что расстается с одним из честнейших и поэтичнейших людей, каких когда-либо ему придется встретить в жизни.
  Дома он застал, что Клеопатра Петровна стояла в своей комнате и держала в руке пачку каких-то бумаг.
  - Что это у тебя за бумаги? - спросил ее Павел.
  - Письма твои, - отвечала Фатеева притворно-равнодушным тоном, - смотрела, как их в чемодан положить и подальше спрятать.
  - А всего, я думаю, лучше спрятать их в печку, в огонь.
  - Зачем же? - возразила Фатеева. - Я хочу, по крайней мере, хоть по письмам видеть, каков ты был когда-то в отношении меня, - прибавила она.
  - В отношении вас-с! - сказал как бы шутливо Павел и в то же время отвернулся к окну.
  Ему так сделалось грустно и так досадно на самого себя; на глазах у него невольно навернулись слезы.
  "Отчего я не могу любить этой женщины? - думал он почти с озлоблением. - Она возвратилась бы ко мне опять после смерти мужа, и мы могли бы быть счастливы". Он обернулся и увидел, что Фатеева тоже плачет.
  - Будь хоть последний день понежней со мною, - проговорила она, как бы еще не зная, исполнит он ее просьбу или нет. Павел поцеловал у нее руку и сел около нее. Клеопатра Петровна притянула его голову и, положив ее к себе на грудь, начала его целовать в лоб, в лицо Павел чувствовал при этом, что слезы падали из глаз ее. Он употреблял над собою все усилия, чтобы не разрыдаться. Так просидели они всю ночь, тихо переговариваясь между собою, но ни разу не выразили никакой надежды на возможность возвращения Клеопатры Петровны в Москву и вообще на какое бы то ни было свидание.
  Войдя на другой день рано поутру в кухню, Павел там тоже застал хоть и глупую, но вместе с тем и умилительную сцену.
  Иван сидел за столом и пил с горничной Клеопатры Петровны чай; Маша была на этот раз вся в слезах; Иван - угрюм.
  - О чем ты плачешь? - спросил Павел горничную.
  Та, как бы очень устыдясь этого вопроса, сейчас же проворно - и ничего не ответив - ушла из комнаты.
  - Павел Михайлович, попросите Клеопатру Петровну, чтобы она выдала за меня Марью замуж, - сказал Иван мрачным и, по обыкновению, глупым голосом.
  - Да не выдадут же, говорят тебе! - кричала Марья из коридора, в который она ушла. - Я - не Клеопатры Петровны, а баринова. Он меня и за то уж съест теперь, что я с барыней уезжала.
  - А может быть, и выдадут, - сказал Павел, чтобы поуспокоить их, и велел затем Ивану идти и привести Клеопатре Петровне лошадей.
  Людям остающимся всегда тяжелее нравственно - чем людям уезжающим. Павел с каким-то тупым вниманием смотрел на все сборы; он подошел к тарантасу, когда Клеопатра Петровна, со своим окончательно уже могильным выражением в лице, села в него; Павел поправил за ней подушку и спросил, покойно ли ей.
  - Покойно, - отвечала она глухим голосом.
  Тарантас поехал. Павел вышел за ворота проводить его. День был ясный и совершенно сухой; тарантас вскоре исчез, повернув в переулок. Домой Вихров был не в состоянии возвратиться и поэтому велел Ивану подать себе фуражку и вышел на Петровский бульвар. Тихая грусть, как змея, сосала ему душу.
  "Стоило затевать всю эту историю, так волноваться и страдать, чтобы все это подобным образом кончилось!" - думал он. Надобно оказать, что вышедший около этого времени роман Лермонтова "Герой нашего времени" и вообще все стихотворения этого поэта сильно увлекали университетскую молодежь. Павел тоже чрезвычайно искренне сочувствовал многим его лирическим мотивам и, по преимуществу, - мотиву разочарования. В настоящем случае он не утерпел и продекламировал известное стихотворение Лермонтова:
  
   Что страсти!.. Ведь рано иль поздно их сладкий недуг
  
   Исчезнет при слове рассудка!
  Павел был совершенно убежден, что он разлюбил Фатееву окончательно.

    * ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ *

    I

    ЖИТЕЙСКАЯ МУДРОСТЬ МАКАРА ГРИГОРЬЕВА

  Павел кончил курс кандидатом и посбирывался ехать к отцу: ему очень хотелось увидеть старика, чтобы покончить возникшие с ним в последнее время неудовольствия; но одно обстоятельство останавливало его в этом случае: в тридцати верстах от их усадьбы жила Фатеева, и Павел очень хорошо знал, что ни он, ни она не утерпят, чтобы не повидаться, а это может узнать ее муж - и пойдет прежняя история.
  В такого рода соображениях и колебаниях прошло около двух месяцев; наконец в одно утро Иван сказал Вихрову, что пришел Макар Григорьев. Павел велел позвать его к себе.
  Макар Григорьев вошел.
  - Ладно, что застал вас дома, а то думал, что, пожалуй, и не захвачу! - сказал он каким-то странным голосом.
  - Нет, я дома! - отвечал Павел и указал старику на стул. Он всегда сажал Макара Григорьева с собой.
  Макар Григорьев сел и несколько времени ворочался на стуле, кряхтел и как бы не находил, о чем ему заговорить.
  - Домой вот, Макар Григорьевич, в деревню сбираюсь, - начал Павел сам.
  - Ну это что же! - произнес что-то такое Макар Григорьев. - Есть оттуда оказейка, приехал один человек.
  - Какой человек? - спросил Павел, не совсем понимая, что хочет этим сказать Макар Григорьев.
  - Наш человек приехал; папенька ваш не так здоров... - отвечал Макар Григорьев и потупился.
  - Как не так здоров? - произнес Павел, уже побледнев немного. - Вероятно, он очень болен, если прислан нарочный!
  - Да! - отвечал Макар Григорьев каким-то глухим голосом, и в то же время старик не глядел на молодого барина.
  - Макар Григорьев, послушай, не томи меня: умер он или жив? - воскликнул Павел.
  - Что жив... Известно, все под богом ходим.
  - Значит, он умер?.. Это я вижу, - сказал Павел прерывающимся голосом. - Когда он умер? - прибавил он как-то твердо и желая прямо поставить вопрос.
  - Двадцать третьего июля изволил скончаться, - отвечал Макар Григорьев.
  - И я его, вероятно, довел до смерти своей последней неприятностью, - произнес Павел.
  - Ничего не вы, что за вы? Семидесяти лет человек помер, не Енохом{4} же бессмертным ему быть, пора и честь знать!
  - Однако это последнее письмо, которое я ему послал, я думаю, его не порадовало.
  - Я не посылал этого письма, - ответил Макар Григорьев.
  - Как не посылал? - воскликнул Павел уже радостно.
  - Так, не посылал: что из-за вздору ссориться!.. Написал только ему, что вы очень поиспужались и писать ему не смеете.
  - О, благодарю тебя! - воскликнул Павел и, вскочив, обнял и поцеловал Макара Григорьева.
  - Приказчик ваш оттуда приехал, Кирьян; бумаги вам разные привез оттуда.
  - Бог с ними, ничего этого я видеть не хочу; батюшка, милый мой, бесценный! Я никогда тебя уже больше не увижу! - говорил с слезами на глазах Павел, всплескивая горестно руками.
  Макар Григорьев слушал его молча; на его маленьких и заплывших глазах тоже появились как будто бы слезы.
  - Что плакать-то уж очень больно, - начал он, - старик умер - не то что намаявшись и нахвораючись!.. Вон как другие господа мозгнут, мозгнут, ажно прислуге-то всей надоедят, а его сразу покончило; хорошо, что еще за неделю только перед тем исповедался и причастился; все-таки маленько помер очищенный.
  Павел между тем глядел в угол и в воображении своем представлял, что, вероятно, в их длинной зале расставлен был стол, и труп отца, бледный и похолоделый, положен был на него, а теперь отец уже лежит в земле сырой, холодной, темной!.. А что если он в своем одночасье не умер еще совершенно и ожил в гробу? У Павла сердце замерло, волосы стали дыбом при этой мысли. Он прежде всего и как можно скорее хотел почтить память отца каким-нибудь серьезно добрым делом.
  - Макар Григорьев, - начал он, - я хочу всех вас предварительно заложить в опекунский совет, а потом отпущу на волю!
  - Как на волю, пошто? - спросил тот.
  - А по то, чтобы вы не были крепостными; пока я жив, то, конечно, употреблю все старание, чтобы вам было хорошо, но я умру, и вы достанетесь черт знает кому, и тот, будущий мой наследник, в дугу вас, пожалуй, начнет гнуть!
  - Что пустяки какие, - умрете, да в дугу кто-то начнет гнуть. Все вы вздор какой-то говорите. Позовите лучше Кирьяна к себе и примите от него бумаги; я его нарочно привел с собой!
  - Ну, позови!
  Кирьян вошел. Это уж был теперь совсем седой старик. Он подошел прямо к руке барина, и, как тот ни сопротивлялся, Кирьян притянул к себе руку его и поцеловал ее.
  - Что, Кирьян, лишились мы с тобой нашего благодетеля, - начал Павел с навернувшимися опять слезами на глазах.
  - Да, батюшка, несчастье какое божеское постигло нас, - отвечал Кирьян, покачивая своей головой и как бы кокетничая своею печалью.
  Макар Григорьев, как мы знаем, не прилюбливал полковника, но все-таки видно было, что он искреннее сожалел об его смерти, чем плутоватый Кирьян.
  - Как же и в какой именно час дня отец помер? - спросил Павел.
  - Двадцать третьего числа-с, - отвечал Кирьян, - во время обеденного стола; гостья у них-с была, старушка Катерина Гавриловна Плавина... и все про сына ему рассказывала, который видеться, что ли, с вами изволил?
  - Да, виделся, - отвечал Павел скороговоркой.
  - Она об этом ему рассказывала, - он слушать изволил ее, и жареное уж кушать начал, вдруг покатился со стула и жизнь покончил, и салат еще в губках остался; у мертвого уже у него вынимали из ротику.
  - Но отчего же все это с ним случилось? Был он перед этим болен, расстроен чем?
  - Ничего не было того-с, - отвечал Кирьян. - Конечно, мы сами мало в этом понимаем, но господа тут на похоронах разговаривали: ножки ведь у них от ран изволили болеть, и сколько они тоже лечили эту болезнь, почесть я каждую неделю в город за лекарством для них от этого ездил!.. Все ничего, никакой помощи не было, но старушонка-лекарка полечила их последнее время, только и всего, - раны эти самые киноварью подкурила, так сразу и затянуло все... Ну, и господа так говорили: раны закрылись, в голову и ударило, - вред от этого после вышел!
  - Очень не мудрено... - произнес Павел. - Но как же не стыдно было покойному батюшке доверять себя какой-нибудь бабе-дуре.
  - Тут уж довериться изволили, - отвечал Кирьян и вздохнул.
  - Покойный папенька ваш не то что из поученых барь был, а простой: все равно, что и мужик! - вмешался в разговор Макар Григорьев.
  - Но кто же распоряжался всем, когда отец помер? - спросил Павел.
  - Да эта же самая Катерина Гавриловна Плавина; слава богу, что она и случилась тут: сейчас все ящики, сундуки и комоды опечатала, послала к священникам и за становым. Тот опять тоже переписал все до последнего ягненка.
  - Ну, потом похоронили? - говорил Павел. Он хотел знать все подробности, сопровождавшие смерть отца.
  - Похоронили-с! Господ очень много съехалось; даже вон из Перцова молодая барыня приезжала; только что в церкви постояла, а в усадьбу в дом не поехала.
  - Из Перцова?.. Клеопатра Петровна? - переспросил Павел.
  - Да-с, они самые, кажется!.. И как плакать изволили - ужас: пошли с последним-то лобызанием, так на гроб и упали; почесть на руках отнесли их потом оттуда.
  "Это что такое? - подумал Павел, удивленный и пораженный этим известием. - Что такое эта безумица делает?.. Неужели она еще любит меня, что и ей так дорого все, что касается до меня?"
  От Клеопатры Петровны, с самого ее отъезда в деревню, не было ни строчки. Павел недоумевал.
  - К тестеньку-то, видно, пожелала приехать и поклониться ему в последний раз, - пробунчал себе под нос Макар Григорьев.
  - Но у ней у самой муж умирает? - спросил Павел Кирьяна.
  - Плох, тоже слышно, очень... Кучер ихний при церкви рассказывал о том нашему Петру, - отвечал Кирьян.
  - Кучер кучеру там какому-то рассказывал, - перебил, передразнивая Кирьяна, Макар Григорьев. - А ты вот бумаги-то лучше, что привез, подай барину.
  Кирьян на эти слова вынул толстый, завернутый в сахарную бумагу пакет и подал его Павлу. Тот развернул, и первое, что увидел, - это билеты приказа общественного призрения на его имя и тысяч на тридцать.
  - Это какие деньги? - спросил он.
  - Папенькины-с. У них так и записка найдена, чтобы эти деньги сейчас с нарочным к вам везти.
  - Откуда же он мог их накопить? - спросил Павел.
  - Откуда? - произнес насмешливо Макар Григорьев. - Старик хапуга был: одно лесное именье от сплавного леса, чай, тысячи три дает.
  - Дает! - подтвердил и Кирьян.
  - А на себя тоже копейки не уболил издержать, - продолжал Макар Григорьев.
  - Да уж это точно что, - подтвердил Кирьян. - Когда вот Павла Михайлыча нет, что люди едят, то и он кушает.
  - Дрожал старик надо всем!.. - произнес Макар Григорьев. - Окромя этих денег, он Воздвиженское еще вам купил, - прибавил он, обращаясь к Павлу.
  - Как купил? - спросил тот с удивлением.
  - Куплено-с, - отвечал Кирьян, - перед самой почесть смертью они и крепость на него изволили совершить.
  - Но зачем же те-то господа продали?
  - Так наслышно, что сын-то генеральшин женится на миллионерке; ну, так чтобы на свадьбу деньги иметь, - объяснил Кирьян.
  - Форс тоже держат, - подхватил Макар Григорьев, - коли на богатой женится, так чтобы она думала, что и он богат; а как окрутят, так после и увидят, что свищ только один, прохвост, больше ничего, по-нашему, по-мужицки, сказать...
  - Воздвиженское!.. Воздвиженское теперь мое! - повторял Павел с заметным удовольствием.
  - Папенька так уж нарочно для вас и купили, - продолжал объяснять Кирьян. - "Пашенька, говорит, всегда хвалил Воздвиженское: вот, говорит, папенька, такую бы нам усадьбу!.. - Ну, так, говорит, пусть он теперь владеет ею, куплю ему на потешку ее!"
  Павел опять предался при этом горестным мыслям и воспоминаниям. "Милый, дорогой родитель, - шептал он сам с собой. - Вся твоя жизнь была заботой обо мне, чтобы как-нибудь устроить мою будущность; малейшее желание мое ты всегда хотел исполнить, а я между тем грубил тебе, огорчал тебя!"
  И Павел в самом деле искренно думал, что он совершил против отца страшнейшие злодеяния, и затем он снова перешел к прежней своей мысли почтить память старика серьезно добрым делом.
  - Ну вот, мои друзья, ты староста дворовый, - сказал он Кирьяну, - а ты, Макар Григорьев, я уж не знаю какой староста, ты мне второй отец становишься...
  - Вона! - произнес Макар Григорьев насмешливо, но, видимо, тронутый словами Павла.
  - Научите вы меня, как мне все мое именье устроить, чтобы всем принадлежащим мне людям было хорошо и привольно; на волю я вас думал отпустить, но Макар Григорьев вот не советует... Что же мне делать после того?
  - Да ничего не делать, веста, как и при папеньке было!.. Что еще тут делать? - перебил Макар Григорьев почти строго Павла, а сам в это время подмигивал ему так, чтобы Кирьян не заметил этого.
  - Ничего не надо делать! - повторил он еще раз и обратился уже к Кирьяну:
  - Ты шел бы, паря, домой!.. Отпустите его; он устал тоже с дороги, - прибавил он Павлу.
  - Пожалуй! - отвечал Павел, несколько сконфуженный этими словами и распоряжениями Макара Григорьева.
  - Так я пойду-с, - сказал Кирьян и потом опять насильственно поцеловал у Павла руку и ушел.
  - Что это вы вздор этакой говорите при этом дураке; он приедет, пожалуй, домой и всю вотчину вашу взбунтует... - начал Макар Григорьев.
  - Что же за вздор? - спросил Павел.
  - Как не вздор!.. И на волю-то вас отпущу, и Кирюшка какой-нибудь - друг мой, а я уж и батькой вторым стал; разве барину следует так говорить; мы ведь не дорого возьмем и рыло, пожалуй, после того очень поднимем.
  - Я не для поднятия вашего рыла это делаю, а чтобы устроить ваше благосостояние, - сказал Павел.
  - Так что же?.. Дурак-то Кирьяшка и научит вас: он скажет, дай ему денег больше, вот и все наученье его!
  - Ну, так ты меня научи! - сказал Павел. Макар Григорьев казался ему великолепен в эти минуты.
  - Я-то научу не по-ихнему, - отвечал тот хвастливо, - потому мне ничего не надо, я живу своим, а из них каждая бестия от барской какой-нибудь пуговки ладит отлить себе и украсть что-нибудь... Что вам надо, чтобы было в вашем имении?
  - Чтобы бедных мужиков у меня не было.
  - Да бедных почесть и нет, есть многосемейные только, с малыми детьми; ну, тем - известно - потяжельше!
  - А если им потяжельше, с них меньше повинностей надо брать.
  - Ничего не надо! Вздумайте-ка только это вы завести, у вас все сейчас бедными притворятся. Мы ведь, мужики - плуты... Вы не то что позволяйте которому оброку не доносить, пусть он платит, как следует, а потом мне, что ли, хоть из оброку и отдадите, сколько пожелаете, а я в дом это к нему и пошлю, будто жалованья ему прибавляю, а коли не станет заслуживать того, так отдеру.
  - Хорошо, я тебе буду отдавать, - сказал Павел, слышавший еще и прежде, что Макар Григорьев в этом отношении считался высокочестным человеком и даже благодетелем, батькой мужицким слыл, и только на словах уж очень он бранчив был и на руку дерзок; иной раз другого мужичка, ни за что ни про что, возьмет да и прибьет.
  - Дворовым я завел, чтобы лучше пищу выдавали; не знаю, идет ли теперь это?
  - Идет точь-в-точь так, это я слышал. Им ничего больше не надо прибавлять, будет с них, дьяволов!
  - Будет?
  - Будет! А то хуже избалуете. Вы когда думаете в деревню-то ехать?
  - Ехать-то мне, - начал Павел, - вот ты хоть и не хочешь быть мне отцом, но я все-таки тебе откроюсь: та госпожа, которая жила здесь со мной, теперь - там, ухаживает за больным, умирающим мужем. Приеду я туда, и мы никак не утерпим, чтобы не свидеться.
  - Где уж тут, утерпите ли... Господа тоже ведь избалованы насчет этого.
  - Да, - подтвердил Павел, не вслушавшись в последние слова Макара Григорьева, - а между тем это может страшно ей повредить, наконец встревожит и огорчит умирающего человека, а я не хочу и не могу себе позволить этого.
  - Нет, вам не надо туда ездить, - решил и Макар Григорьев, - пустое дело - бросить вам все это надо; может быть, здесь невесту настоящую, хорошую, с приданым найдете!
  - Ах, кстати, - перебил его Павел, вспомнив при слове "с приданым" о деньгах, которыми так великодушно снабжал его Макар Григорьев в продолжение последнего времени, - не угодно ли вам принять от меня мой долг!
  И с этим словом он вынул из сахарной бумаги один билет приказа и подал его Макару Григорьеву.
  - Ну, что, успеете еще! - произнес было тот.
  - Бери! - повторил Павел настоятельно.
  Макар Григорьев усмехнулся только и положил билет в карман.
  - Удивительное дело - какие нынче господа стали, - проговорил он, продолжая усмехаться.
  - А что? - спросил Павел.
  - Да так! Совсем не то, что прежние, - отвечал Макар Григорьев, бог знает что желая тем сказать, и ушел.

    II

    ОПЯТЬ ЭЙСМОНДЫ

  Нельзя сказать, чтоб полученное Вихровым от отца состояние не подействовало на него несколько одуряющим образом: он сейчас же нанял очень хорошую квартиру, меблировал ее всю заново; сам оделся совершеннейшим франтом; Ивана он тоже обмундировал с головы до ног. Хвастанью последнего, по этому поводу, пределов не было. Горничную Клеопатры Петровны он, разумеется, сию же минуту выкинул из головы и стал подумывать, как бы ему жениться на купчихе и лавку с ней завести.
  Чтобы кататься по Москве к Печкину, в театр, в клубы, Вихров нанял помесячно от Тверских ворот лихача, извозчика Якова, ездившего на чистокровных рысаках; наконец, Павлу захотелось съездить куда-нибудь и в семейный дом; но к кому же? Эйсмонды были единственные в этом роде его знакомые. Мари тоже очень разбогатела: к ней перешло все состояние Еспера Иваныча и почти все имение княгини. Муж ее был уже генерал, и они в настоящее время жили в Парке, на красивой даче.
  - Ну, Яков, завтра ты мне рысачка получше давай! - сказал Вихров, когда Яков вечером пришел в горницу чай пить. Павел всегда его этим угощал и ужасно любил с ним разговаривать: Яков был мужик умный.
  - Дадим-с, - отвечал тот.
  - Завтра мы с тобой поедем в Парк к одной барыне-генеральше; смотри, не ударь себя лицом в грязь, - продолжал Вихров и назвал при этом и самую дачу.
  - Слушаю-с, - проговорил Яков и на другой день действительно приехал на таком рысаке, в такой сбруе и пролетке, что Павел вскрикнул даже от удовольствия.
  - Ну-с, Яков Петрович, - сказал он, усаживаясь в пролетке, - какого это завода конь?
  - Мосоловского, - отвечал Яков, сидя прямо и внимательно поглядывая на лошадь, которая сердито рыла копытом землю.
  - Трогай! Надеюсь, что на Тверской мы всех перегоним, - проговорил Павел.
  Яков тронул: лошадь до самой Тверской шла покорной и самой легкой рысцой, но, как въехали на эту улицу, Яков посмотрел глазами, что впереди никто очень не мешает, слегка щелкнул только языком, тронул немного вожжами, и рысак начал забирать; они обогнали несколько колясок, карет, всех попадавшихся извозчиков, даже самого обер-полицеймейстера; у Павла в глазах даже зарябило от быстрой езды, и его слегка только прикидывало на эластической подушке пролетки.
  - Немного осталось впереди-то! - сказал Яков, выехав за заставу и самодовольно оборачиваясь к Павлу: впереди в самом деле никого не было.
  - Чудная лошадь! - воскликнул тот, смотря на это благородное животное, которое опять уже пошло тихо и покорно.
  - У другого бы не стала она этого делать! - произнес Яков.
  - Отчего же? - спросил Павел.
  - Оттого, что человека чувствует!.. Знает, кто ею правит!.. - И Яков снова щелкнул языком, и лошадь снова понеслась; потом он вдруг, на всех рысях, остановил ее перед палисадником одной дачи.
  - Здесь, надо быть, - проговорил он. Яков знал Москву, как свои пять пальцев.
  Павел взглянул в палисадник и увидел, что в весьма красивой и богато убранной цветами беседке сидела Мари за большим чайным столом, а около нее помещался мальчишка, сынишка.
  Мари, увидев и узнав Павла, заметно обрадовалась и даже как бы несколько сконфузилась.
  - Ах, вот кто! - проговорила она.
  Павел на этот раз почему-то с большим чувством поцеловал ее руку.
  - А это ваш малютка? - сказал он, показывая на мальчика, подходя к нему и целуя того.
  Ребенок как-то при этом ласково смотрел на него своими голубыми глазенками.
  - А Евгений Петрович? - спросил Вихров Мари.
  - Он дома и сейчас придет! - ответила та. - Поди, позови барина, - прибавила она стоявшему около беседки человеку.
  Тот пошел.
  Через несколько минут маленький, толстенький генерал, в летнем полотняном сюртуке, явился в сад; но, увидев Вихрова и вспомнив при этом, что вышел без галстука, стал перед ним чрезвычайно извиняться.
  - Ничего, помилуйте! - говорил Павел, дружески пожимая ему руку.
  - Все-таки мне совестно, - говорил генерал, захватывая себе рукой горло.
  - Простит, ничего! - сказала ему и Мари.
  Генерал наконец успокоился и сел, а Мари принялась сынишку поить чаем, размешивая хлеб в чашке и отирая салфеткой ему ротик: видно было, что это был ее баловень и любимец.
  - Ты, однако, не был у покойного дяди на похоронах, - сказала она укоризненным голосом Вихрову.
  - Я был болен, - отвечал тот.
  - Н-ну! - сказала Мари.
  - Что такое - ну? - спросил ее Павел.
  - Знаю я, - отвечала Мари и немножко лукаво улыбнулась. - Михаил Поликарпович тоже, я слышала, помер.
  - Помер! А Анна Гавриловна, скажите, жива? - прибавил Вихров после короткого молчания.
  При этом вопросе Мари немного сконфузилась - она всегда, когда речь заходила об матери, чувствовала некоторую неловкость.
  - Она вскоре же померла после Еспера Иваныча, - отвечала она, - тело его повезли похоронить в деревню, она уехала за ним, никуда не выходила, кроме как на его могилу, а потом и сама жизнь кончила.
  - Вот это так любовь была! - проговорил Вихров.
  - Д-да! - произнесла Мари печально. - Ты курс, надеюсь, кончил кандидатом? - переменила она разговор.
  - Кандидатом, - отвечал Вихров.
  - Какого же рода службе думаете вы себя посвятить? - отнесся к нему генерал.
  - Никакой! - отвечал Вихров.
  Генерал склонил при этом голову и придал такое выражение лицу, которым как бы говорил: "Почему же никакой?"
  - По всем слухам, которые доходили до меня из разных служебных мирков, они до того грязны, до того преступны даже, что мне просто страшно вступить в какой-нибудь из них, - заключил Павел.
  Добродушный генерал придал окончательно удивленное выражение своему лицу: он службу понимал совершенно иначе.
  - Я не говорю об вашей военной, а, собственно, об штатской, - поспешил прибавить Павел.
  - А, об штатской - это конечно! - произнес генерал.
  - Тебе надобно сделаться ученым, как и прежде ты предполагал, - сказала Мари.
  - Я им, вероятно, и буду; состояние у меня довольно обеспеченное.
  - Вот-с за это больше всего и надобно благодарить бога! - подхватил генерал. - А когда нет состояния, так рассуждать таким образом человеку нельзя!
  - Отчего же нельзя? - спросила Мари у мужа.
  - Оттого, что кушать захочется - да-с! - отвечал генерал и самодовольно захохотал, воображая, вероятно, что он сострил что-нибудь.
  - По-моему, лучше поденщиком быть, чем негодяем-чиновником, - заметила уже с некоторым сердцем Мари.
  - Ну нет-с!.. Всякому человеку своя рубашка к телу ближе - хе-хе-хе! - засмеялся опять генерал.
  Вихров глядел на него с некоторым недоумением: он тут только заметил, что его превосходительство был сильно простоват; затем он посмотрел и на Мари. Та старательно намазывала масло на хлеб, хотя этого хлеба никому и не нужно было. Эйсмонд, как все замечали, гораздо казался умнее, когда был полковником, но как произвели его в генералы, так и поглупел... Это, впрочем, тогда было почти общим явлением: развязнее, что ли, эти господа становились в этих чинах и больше высказывались...
  Павел между тем все продолжал смотреть на Мари, и ему показалось, что лицо у ней как будто бы горело, и точно она была в каком-то волнении. Здесь я должен войти в глубину души этой дамы и объяснить довольно странные и в самом деле волновавшие ее в настоящую минуту чувствования. Павел, когда он был гимназистом, студентом, все ей казался еще мальчиком, но теперь она слышала до мельчайших подробностей его историю с m-me Фатеевой и поэтому очень хорошо понимала, что он - не мальчик, и особенно, когда он явился в настоящий визит таким красивым, умным молодым человеком, - и в то же время она вспомнила, что он был когда-то ее горячим поклонником, и ей стало невыносимо жаль этого времени и ужасно захотелось заглянуть кузену в душу и посмотреть, что теперь там такое.
  - Ты, надеюсь, у нас обедаешь? - сказала она ему.
  - Если позволите, - отвечал Павел.
  - Пожалуйста, попросту, по-деревенски, - подхватил генерал и дружески пожал ему руку.
  - Ну, а я уж сделаю немножко свой туалет, - сказала, немного покраснев, Мари и ушла.
  Вихров остался вдвоем с генералом и стал с ним беседовать.
  - Ваша служба лучшая из военных - ученая, - сказал он.
  - Да, - произнес генерал с важностью.
  - У вас прежде математике в корпусах прекрасно учили, и прекрасно знали ее офицеры.
  - Отлично знали, - подтвердил и генерал, - все, знаете, вычисления эти...
  - Какие вычисления? - спросил Вихров, думая, что Эйсмонд под этими словами что-нибудь определенное разумеет.
  - Вычисления разные, - отвечал генерал.
  Павел понял, что это он так только говорил, а что математику он, должно быть, совсем забыл.
  - Сама служба-то приятнее, - продолжал он, - потому что все-таки умнее, чем простая шагистика.
  - Конечно! - согласился генерал. - Зато для кармана-то тяжеленька, совершенно безвыгодна!
  - Это почему? - спросил Вихров, не зная еще, что, собственно, генерал разумеет под выгодой.
  - Да потому, что если взять того же батарейного командира, конечно, он получает довольно... но ведь он всех офицеров в батарее содержит на свой счет: они у него и пьют и едят, только не ночуют, - в кармане-то в итоге ничего и не осталось.
  Этими словами Эйсмонд просто возмутил Вихрова. "Сам ворует, а с другими и поделиться не хочет!" - подумал он.
  - А что же, в армейских полках разве выгоднее быть командиром? - сказал он вслух, желая вызвать генерала еще на большую откровенность.
  - Там выгодней гораздо! - подхватил тот. - Там полковой командир тысяч двадцать пять, тысяч тридцать получает в год, потому там этого нет: офицеры все вразброд стоят.
  - Но вы сами согласитесь, - заметил Вихров, - что эти тридцать тысяч - те же взятки!
  - Какие же взятки? - воскликнул генерал. - Нет-с, совсем нет-с! Это хозяйственная экономия - это так!.. Вы знаете что, - продолжал Эйсмонд несколько уже даже таинственно, - один полковой командир показал в отчете в экономии пять тысяч... его представили за это к награде... только отчет возвращается... смотрят: представление к награде зачеркнуто, а на полях написано: "Дурак!".
  - Это уж немножко странно, - сказал Вихров.
  - Нет-с, не странно! - возразил генерал. - Вы согласитесь, что полковой командир может и сэкономить, может и не сэкономить - это в его воле; а между тем, извольте видеть, что выходит: он будет сдавать полк, он не знает еще, сколько с него будущий командир потребует, - что же, ему свои, что ли, деньги в этом случае прикладывать; да иногда их и нет у него... Потом-с вдруг говорят: переменить погончики такие-то. Министр военный говорит: "Нужно отнестись к министру финансов". - "Не нужно, говорят, пусть полковые командиры сделают это

Другие авторы
  • Гаршин Всеволод Михайлович
  • Соболь Андрей Михайлович
  • Аргентов Андрей Иванович
  • Ниркомский Г.
  • Диль Шарль Мишель
  • Вега Лопе Де
  • Шаляпин Федор Иванович
  • Негри Ада
  • Ривкин Григорий Абрамович
  • Лисянский Юрий Фёдорович
  • Другие произведения
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич - Положение пары при coitus'e и последующее извержение спермы женщиной
  • Короленко Владимир Галактионович - Обрывок
  • Павлова Каролина Карловна - Вл. Муравьев. К. К. Павлова
  • Гельрот Михаил Владимирович - М. В. Гельрот(Гельруд): краткая справка
  • Батюшков Константин Николаевич - Опыты в стихах и прозе. Часть 2. Стихи
  • Кузьмин Борис Аркадьевич - Французская революция 1780 г. и английская литература
  • Быков Петр Васильевич - Н. П. Анненкова-Бернар
  • Корнилов Борис Петрович - Как от меда у медведя зубы начали болеть
  • Джером Джером Клапка - Третья книжка праздных мыслей праздного человека
  • Аверкиев Дмитрий Васильевич - По поводу самопризнаний двух петербуржцев, "Современник", 1864, V
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 204 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа