Главная » Книги

Островский Николай Алексеевич - Как закалялась сталь, Страница 10

Островский Николай Алексеевич - Как закалялась сталь


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

го? Почему это вдруг так заело? А вы же считали, товарищ дорогой, что, кроме идейной дружбы, ничего нет... Как же это вы просмотрели? А? - иронически допрашивал себя Корчагин. - А что, если это не муж? Давид Устинович может быть и брат и дядька... Тогда ты, чудила, зря на человека освирепел. Такая же ты, видно, сволочь, как любой мужик. Насчет брата это узнать можно. Допустим, это брат или дядя, так что же ты ей скажешь об этом самом? Нет, ты не пойдешь к ней больше!"
   Мысли оборвал рев гудка.
   "Поздно, пора домой, хватит муру разводить".
    
   На Соломенке (так назывался рабочий железнодорожный район) пятеро создали маленькую коммуну. Это были - Жаркий, Павел, веселый белокурый чех Клавичек, Окунев Николай - секретарь деповской комсы, Степан Артюхин - агент железнодорожной Чека, недавно еще котельщик среднего ремонта.
   Достали комнату. Три дня после работы мазали, белили, мыли. Подняли такую возню с ведрами, что соседям померещился пожар. Смастерили койки, матрацы из мешков набили в парке кленовыми листьями, и на четвертый день, украшенная портретом Петровского и огромной картой, сияла комната еще не тронутой белизной.
   Между двумя окнами полочка с горкой книг. Два ящика, обитых картоном, - это стулья. Ящик побольше - шкаф. Посреди комнаты здоровенный бильярд без сукна, доставленный сюда на плечах из коммунхоза. Днем это стол, ночью кровать Клавичека. Снесли сюда свое имущество. Хозяйственный Клавичек составил опись всего добра коммуны и хотел прибить ее на стенке, но после дружного протеста отказался от этого. Все стало в комнате общим. Жалованье, паек и случайные посылки - все делилось поровну. Личной собственностью осталось лишь оружие. Коммунары единодушно решили: член коммуны, нарушивший закон об отмене собственности и обманувший доверие товарищей, исключается из коммуны. Окунев и Клавичек настояли на добавлении: и выселяется.
   На открытие коммуны собрался весь актив районной комсы. В соседнем дворе был одолжен здоровенный самоварище, и на чай ухлопали весь запас сахарина, а покончив с самоваром, грянули хором:
  
   Слезами валит мир безбрежный,
   Вся наша жизнь - тяжелый труд,
   Но день настанет неизбежный...
  
   Таля с табачной фабрики дирижирует. Кумачовая повязка чуть сбита набок, глаза - как у озорного мальчишки. Близко в них всматриваться никому еще не удавалось. Смеется заразительно Таля Лагутина. Сквозь расцвет юности смотрит эта картонажница на мир с восемнадцатой ступеньки. Взлетает вверх ее рука, и запев, как сигнал фанфары:
  
   Лейся вдаль, наш напев, мчись кругом -
   Над миром наше знамя реет.
   Оно горит и ярко рдеет,
   То наша кровь горит огнем...
  
   Разошлись поздно, разбудив молчаливые улицы перекличкой голосов.
    
   Жаркий протянул руку к телефону.
   - Потише, ребята, ничего не слышно! - крикнул он голосистой комсе, набившейся в комнату отсекра.
   Голоса сбавили на два тона.
   - Я слушаю. А, это ты! Да, да, сейчас. Повестка? Все та же - доставка дров с пристаней. Что? Нет, никуда не послан. Здесь. Позвать? Ладно.
   Жаркий поманил пальцем Корчагина:
   - Тебя товарищ Устинович. - И передал ему трубку.
   - Я думала, что тебя нет. У меня вечер не занят случайно. Приходи. Брат проездом заехал, мы с ним два года не виделись.
   Брат!
   Павел не слушал ее слов. Вспомнились и тот вечер, и то, о чем решил тогда же ночью на мосту. Да, надо пойти к ней сегодня и сжечь мостки. Любовь приносит много тревог и боли. Разве теперь время говорить о ней?
   Голос в трубке:
   - Ты что, не слышишь меня?
   - Нет, нет, я слушаю. Хорошо. Да, после бюро.
   Положил трубку.
    
   Он прямо смотрел в ее глаза и, сжимая дубовый край стола, сказал:
   - Я, наверное, не смогу дальше приходить к тебе.
   Сказал и увидел, как вскинулись густые ресницы. Карандаш ее остановил свой бег по листу и неподвижно лег на развернутой тетради.
   - Почему?
   - Все труднее становится выкраивать часы. Сама знаешь, дни пошли у нас тяжеловатые. Жаль, но приходится отложить...
   Прислушался к последним словам и почувствовал их нетвердость.
   "Для чего вертишь мельницу? Не находишь, значит, мужества ударить по сердцу кулаком!"
   И Павел настойчиво продолжал:
   - Кроме того, давно хотел тебе сказать, плохо я тебя понимаю. Вот когда с Сегалом занимался, у меня в голове все задерживалось, а с тобой у меня никак не выходит. От тебя каждый раз к Токареву ходил, чтобы разобраться. Коробка моя не варит. Тебе надо взять кого-нибудь помозговитей.
   И отвернулся от ее внимательного взгляда. Закрывая для себя возврат к девушке, упрямо договорил:
   - И вот выходит, что нам с тобой нельзя время зря тратить.
   Встал, осторожно отодвинул ногой стул и посмотрел сверху вниз на склоненную голову, на побледневшее в свете лампы лицо. Надел фуражку.
   - Что же, прощай, товарищ Рита. Жаль, что я тебе столько дней голову морочил. Надо было сразу сказать. Это уж моя вина.
   Рита механически подала ему руку и, ошеломленная его неожиданной холодностью, смогла лишь произнести:
   - Я тебя не виню, Павел. Раз я не смогла подойти к тебе и быть понятной, то я заслужила сегодняшнее.
   Тяжело переступали ноги. Без стука прикрыл дверь. У подъезда задержался - можно еще вернуться, рассказать... Для чего? Для того, чтобы получить в лицо удар презрительным словом и опять очутиться здесь, у подъезда? Нет!
    
   В тупиках росли кладбища расхлябанных вагонов и холодных паровозов. Ветер вихрил мелкие опилки из пустых дровяных складах.
   А вокруг города, по лесным тропам, по глубоким балкам хищной рысью ходила банда Орлика. Днями отсиживалась она в окрестных хуторах, в лесных богатых пасеках, а ночью выползала на пути, разрывала их когтистой лапой и, совершив страшную работу, уползала в свое убежище.
   И часто рушились под откос стальные кони. Разбивались в щепки коробки-вагоны, плющило в лепешку сонных людей, и мешалось с кровью и землей драгоценное зерно.
   Налетала банда на тихие волостные местечки. Испуганно кудахча, разбегались с улицы куры. Хлопал шальной выстрел. Трещала, словно сухой хворост под ногами, недолгая перестрелка у белого домика волсовета. Бандиты метались по деревне на сытых конях и рубили схваченных людей. Рубили с присвистом, как колют дрова. Редко стреляли - берегли патроны.
   Так же быстро исчезали, как и появлялись. Везде имела банда свои глаза, свои уши. Сверлили эти глаза белый волсоветский домик, подсматривали за ним из поповского двора и из добротной кулацкой хаты. И туда, в лесные заросли, тянулись невидимые нити. Туда текли патроны, куски свежей свинины, бутылки сизоватого первача и еще то, что передавалось тихо на ухо меньшим атаманам, а затем, через сложнейшую сеть, - самому Орлику.
   Банда имела всего две-три сотни головорезов, но поймать банду не удавалось. Разбиваясь на несколько частей, банда оперировала в двух-трех уездах сразу. Нащупать всех нельзя было. Бандит ночью - днем мирный крестьянин ковырялся у себя во дворе, подкладывая корм коню, и с ухмылкой посасывал свою люльку у ворот, провожая мутным взглядом кавалерийские разъезды.
   Потеряв покой и сон, носился стремительно со своим полком по трем уездам Александр Пузыревский. Неутомимый в своем упорстве преследования, настигал он иногда бандитский хвост.
   А через месяц оттянул свои шайки Орлик из двух уездов. Заметался в узком кольце.
    
   Жизнь в городе плелась обыденным ходом. На пяти базарах копошились в гомоне людские скопища. Властвовали здесь два стремления: одно - содрать побольше, другое - дать поменьше. Тут орудовало во всю ширь своих сил и способностей разнокалиберное жулье. Как блохи, сновали сотни юрких людишек с глазами, в которых можно было прочесть все, кроме совести. Здесь, как в навозной куче, собиралась вся городская нечисть в едином стремлении облапошить серенького новичка. Редкие поезда выбрасывали из своей утробы кучи навьюченных мешками людей. Весь этот люд направлялся к базарам.
   Вечером пустели базары, и одичалыми казались торговые переулки, черные ряды рундуков и лавок.
   Не всякий смельчак рискнет ночью углубиться в этот мертвый квартал, где за каждой будкой - немая угроза. И нередко ночью ударит, словно молотком по жести, револьверный выстрел, захлебнется кровью чья-то глотка. А пока сюда доберется горсть милиционеров с соседних постов (в одиночку не ходили), то, кроме скорченного трупа, уже никого не найти. Шпана невесть где от "мокрого" места, а поднятый шум сдунул ветром всех ночных обитателей базарного квартала. Тут же напротив - кино "Орион". Улица и тротуар в электрическом свете. Толпятся люди.
   А в зале трещал киноаппарат. На экране убивали друг друга неудачливые любовники, и диким воем отвечали зрители на обрыв картины. В центре и на окраинах жизнь, казалось, не выходила из проложенного русла, и даже там, где был мозг революционной власти - в губкоме, - все шло обычным чередом. Но это было лишь внешнее спокойствие.
   В городе назревала буря.
   О ее приближении знали многие из тех, кто входил в город со всех концов, плохо пряча строевую винтовку под мужицкой свиткой. Знали и те, кто под видом мешочников приезжал на крышах поездов и держал путь не на базар, а нес мешки до записанных в своей памяти улиц и домов.
   Если эти знали, то рабочие кварталы, даже большевики, не знали о приближении грозы.
   Было в городе лишь пять большевиков, знавших все эти приготовления.
   Остатки петлюровщины, загнанные Красной Армией в белую Польшу, в тесном сотрудничестве с иностранными миссиями в Варшаве готовились принять участие в предполагаемом восстании.
   Из остатков петлюровских полков тайно формировалась рейдовая группа.
   В Шепетовке центральный повстанческий комитет тоже имел свою организацию. В нее вошло сорок семь человек, из коих большинство - активные контрреволюционеры в прошлом, доверчиво оставленные местной Чека на свободе.
   Руководили организацией поп Василий, прапорщик Винник, петлюровский офицер Кузьменко. А поповны, брат и отец Винника и затершийся в деловоды исполкома Самотыя вели разведку.
   В ночь восстания решено было забросать пограничный Особый отдел ручными гранатами, выпустить арестованных и, если удастся, захватить вокзал.
   В большом городе - центре будущего восстания - в глубочайшей конспирации шло сосредоточение офицерских сил, и в пригородные леса стягивались бандитские шайки. Отсюда рассылались проверенные "зубры" в Румынию и к самому Петлюре.
   Матрос в Особом отделе округа не засыпал ни на минуту уже шестую ночь. Он был одним из тех большевиков, которые знали все. Федор Жухрай переживал ощущение человека, выследившего хищника, уже готового к прыжку.
   Нельзя крикнуть, поднять тревогу. Кровожадная тварь должна быть убита. Лишь тогда возможен спокойный труд, без оглядки на каждый куст. Зверя нельзя спугнуть. Тут, в этой смертельной борьбе, дает победу лишь выдержка бойца и твердость его руки.
   Наступали сроки.
   Где-то здесь, в городе, в лабиринте явок и конспирации, решили: завтра ночью.
   Те пятеро большевиков, что знали, предупредили. Нет, сегодня ночью.
   Вечером из депо тихо, без гудков, вышел бронепоезд, и так же тихо закрылись за ним деповские огромные ворота.
   Прямые провода спешили передать шифрованные телеграммы, и везде, куда прилетали они, забывая про сон, сторожевые республики обезвреживали осиные гнезда.
   Жаркого вызвал к телефону Аким.
   - Ячейковые собрания обеспечены? Да? Хорошо. Сам сейчас приезжай с секретарем райкомпарта на совещание. Вопрос с дровами хуже, чем мы думали. Приедешь - поговорим, - слушал Жаркий твердую скороговорку Акима.
   - Ну, мы все скоро на дровах помешаемся, - проворчал он, кладя трубку.
   Оба секретаря вышли из автомобиля, на котором их примчал Литке. Поднявшись на второй этаж, они сразу поняли, что дело не в дровах.
   На столе управделами стоял "максим", около него возились пулеметчики из ЧОН. [6] В коридорах - молчаливые часовые из горактива партии и комсомола. За широкой дверью кабинета секретаря губкома заканчивалось экстренное заседание бюро губкома партии.
   Через форточку с улицы шли провода к двум полевым телефонам.
   Приглушенный разговор. Жаркий нашел в комнате Акима, Риту и Михаилу. Не сразу узнал Школенко в длиннополой шинели под поясом с портупеей и кобурой нагана. Рита, как когда-то в свою бытность политруком роты, - в красноармейском шлеме, в защитной юбке, поверх кожанки ремень к тяжелому маузеру.
   - Как это все понимать надо? - спросил ее Жаркий.
   - Опытная тревога, Ваня. Сейчас поедем к вам в район. Сбор по тревоге в пятой пехотной школе. Прямо с ячейковых собраний ребята двигаются туда. Главное - это проделать незаметно, - рассказывала Рита Жаркому.
   Тихо в "кадетской" роще.
   Высокие молчаливые дубы - столетние великаны. Спящий пруд в покрове лопухов и водяной крапивы, широкие запущенные аллеи. Среди рощи, за высокой белой стеной, - этажи кадетского корпуса. Сейчас здесь пятая пехотная школа краскомов. Глубокий вечер. Верхний этаж не освещен. Внешне здесь все спокойно. Всякий, проходя мимо, подумает, что за этой стеной спят. Но тогда зачем открыты чугунные ворота и что это похожее на две громадные лягушки у ворот? Но люди, шедшие сюда с разных концов железнодорожного района, знали, что в школе не могут спать, раз поднята ночная тревога. Сюда шли прямо с ячейковых собраний, после краткого извещения, шли, не разговаривая, в одиночку и парами, но не больше трех человек, в карманах которых обязательно лежала книжечка с заголовком "Коммунистическая партия большевиков" или "Коммунистический союз молодежи Украины". За чугунные ворота можно было войти, лишь показав такую книжечку.
   В актовом зале уже много людей. Здесь светло. Окна завешены брезентовыми палатками. Собранные здесь большевики, подшучивая над этими условностями тревоги, спокойно раскуривали козьи ножки. Никто никакой тревоги не ощущал. Просто так собирают, на всякий случай, чтобы чувствовалась дисциплина частей особого назначения. Но опытные фронтовики, входя во двор школы, чувствовали что-то не совсем похожее на условную тревогу. Очень уж тихо делалось все. Молча строились под полушепот команды взводы курсантов. На руках выносились пулеметы, и снаружи ни одного огонька во всех корпусах.
   - Что-нибудь серьезное ожидается, Митяй? - тихо спросил Корчагин, подходя к Дубаве.
   Митяй сидел на подоконнике рядом с незнакомой девушкой. Корчагин мельком видел ее третьего дня у Жаркого.
   Дубава шутливо похлопал Павла по плечу:
   - Что, сердце в пятки ушло, говоришь? Ничего, мы вас научим воевать. Ты что, с ней незнаком? - кивнул он на девушку. - Зовут Анной, фамилии не знаю, а чин ее - заведующая агитационной базой.
   Девушка, слушая шутливое представление Дубавы, рассматривала Корчагина. Поправила выбившийся из-под сиреневой повязки виток волос.
   С глазами Корчагина встретилась - несколько секунд длилось немое состязание. Глаза ее, иссиня-черные, вызывающе искрились. Пушистые ресницы. Павел отвел взгляд на Дубаву. Почувствовав, что краснеет, недовольно нахмурился.
   - Кто же кого из вас агитирует? - силясь улыбнуться, спросил Павел.
   В зале послышался шум. Михайло Школенко, взобравшись на стул, крикнул:
   - Коммунары первой роты, строиться в этом зале. Быстрее, быстрее, товарищи!
   В зал входили Жухрай, предгубисполкома и Аким. Они только что приехали.
   Зал набит людьми, построенными в ряды.
   Предгубисполкома стал на площадку учебного пулемета и, подняв руку, произнес:
   - Товарищи, мы собрали вас сюда для серьезного и ответственного дела. Сейчас можно сказать то, чего нельзя было сказать еще вчера, так как это было глубокой военной тайной. Завтра в ночь в городе, как и по всей Украине, должно вспыхнуть контрреволюционное восстание. Город наполнен офицерьем. Вокруг города концентрируются бандитские шайки. Часть заговорщиков проникла в бронедивизион и работает там шоферами. Но Чрезвычайной комиссией заговор открыт, и мы сейчас ставим под ружье всю парторганизацию и комсомол. Совместно с испытанными частями из курсантов и отрядов Чека будут действовать первый и второй коммунистические батальоны. Курсанты уже выступили, теперь ваша очередь, товарищи. Пятнадцать минут на получение оружия и построение. Операцией будет руководить товарищ Жухрай. От него командиры получат точные указания. Я считаю излишним указывать коммунистическому батальону на серьезность настоящего момента. Завтрашний мятеж мы должны предотвратить сегодня.
   Через четверть часа вооруженный батальон выстроился во дворе школы, Жухрай обвел взглядом недвижные ряды батальона.
   В трех шагах впереди строя двое в ремнях: комбат Меняйло - богатырь, уральский литейщик, и рядом - комиссар Аким. Налево - взводы первой роты. В двух шагах впереди - двое: комроты Школепко и политрук Устинович. За их спинами - молчаливые ряды коммунистического батальона. Триста штыков.
   Федор подал знак:
   - Пора выступать.
    
   Шли триста по безлюдным улицам.
   Город спал.
   На Львовской, против Дикой улицы, батальон оборвал шаг. Здесь начинались его действия.
   Бесшумно оцеплялись кварталы. Штаб разместился на ступеньках магазина.
   Сверху по Львовской, из центра, осветив шоссе прожектором, скатился автомобиль. У штаба застопорил.
   Литке на этот раз привез своего отца. Комендант соскочил на мостовую и бросил несколько отрывистых фраз сыну по-латышски. Машина рванула вперед и мигом исчезла за попоротом на Дмитриевскую. Гуго Литке - весь в зрении. Руки слились с рулевым колесом - вправо-влево.
   Ага, вот где понадобилась его, Литке, отчаянная езда! Никому в голову не придет припаять ему две ночи ареста за сумасшедшие виражи.
   И Гуго летел по улицам, как метеор.
   Жухрай, которого молодой Литке перебросил в мгновенье ока из одного конца города в другой, не мог не выразить своего одобрения:
   - Если ты, Гуго, при такой езде сегодня никого не угробишь, завтра получишь золотые часы.
   Гуго торжествовал.
   - А я думаль - сутка десять ареста получаль за вираж...
   Первые удары были направлены на штаб-квартиру заговорщиков. В Особый отдел были доставлены первые арестованные и забранные документы.
   На Дикой улице, в переулке с таким же странным названием, в доме No 11, жил некто под фамилией Цюрберт. По данным Чека, он играл немалую роль в белом заговоре. У него хранились списки офицерских дружин, которые должны были оперировать в районе Подола.
   Сам Литке приехал на Дикую для ареста Цюрберта. В квартире, выходящей окнами в сад, отделенный стеной от бывшего женского монастыря, Цюрберта не нашли. Он в этот день, по словам соседей, не возвращался. Произведен был обыск, вместе с ящиком ручных гранат нашли списки и адреса. Приказав устроить засаду, на минуту Литке задержался у стола, просматривая найденные материалы.
   Часовым в саду стоял молодой курсант. Ему видно освещенное окно. Неприятно стоять здесь одному, в углу. Жутковато. Ему приказано наблюдать за стеной. Но отсюда далеко до успокаивающего света окна. А тут еще чертов месяц так редко светит. В темноте кусты кажутся живыми. Курсант щипает штыком вокруг - пусто.
   "Зачем меня поставили здесь? Все равно на стену никому не взобраться - высокая. Подойти, что ли, к окну, поглядеть?" - подумал курсант. Еще раз оглядев гребень стены, вышел из пахнущего плесенным грибом угла. Остановился на момент у окна. Литке быстро собирал бумаги и готовился уйти из комнаты. В этот момент на гребне стены появилась тень. Человеку с гребня виден часовой у окна и тот, другой, в комнате. С кошачьей ловкостью тень перебралась на дерево, потом на землю. По-кошачьи подкралась к жертве, замахнулась, и - рухнул курсант. По рукоять вогнано ему в шею лезвие морского кортика.
   Выстрел в саду ударил током по людям, оцепившим квартал.
   Гремя сапогами, к дому бежали шестеро. Упав залитой кровью головой на стол, сидел в кресле мертвый Литке. Стекло окна разбито. Документов враг так и не выручил.
   У монастырской степы заспешили выстрелы. Это убийца, спрыгнув на улицу, бросился бежать на Лукьяновские пустыри, отстреливаясь. Не ушел: догнала чья-то пуля.
   Всю ночь шли повальные обыски. Сотни не прописанных в домовых книгах людей с подозрительными документами и оружием были отправлены в Чека. Там работала отборочная комиссия - сортировала.
   В некоторых местах заговорщики оказали вооруженное сопротивление. На Жилянской улице при обыске в одном доме был убит наповал Лебедев Антоша.
   Соломенский батальон потерял в эту ночь пятерых, а в Чека не стало Яна Литке, старого большевика, верного сторожевого республики.
   Восстание предотвращено.
   В эту же ночь в Шепетовке взяли попа Василия с дочерьми и всю остальную братию.
   Улеглась тревога.
   Но новый враг угрожал городу - паралич на стальных путях, а за ним голод и холод.
   Хлеб и дрова решали все.
  
  
  

Глава вторая

  
   Федор в раздумье вынул изо рта коротенькую трубку и осторожно пощупал пальцами бугорок пепла. Трубка потухла.
   Седой дым от десятка папирос кружил облаком ниже матовых плафонов, над креслом предгубисполкома. Как в легком тумане, видны лица сидящих за столом, в углах кабинета.
   Рядом с предгубисполкома грудью на стол навалился Токарев. Старик в сердцах щипал свою бородку, изредка косился на низкорослого лысого человека, высокий тенорок которого продолжал петлять многословными, пустыми, как выпитое яйцо, фразами.
   Аким поймал косой взгляд слесаря, и вспомнилось детство: был у них в доме драчун-петух Выбей Глаз. Он точно так же посматривал перед наскоком.
   Второй час продолжалось заседание губкома партии. Лысый человек был председателем железнодорожного лесного комитета.
   Перебирая проворными пальцами кипу бумаг, лысый строчил:
   - ...И вот эти-то объективные причины не дают возможности выполнить решение губкома и правления дороги. Повторяю, и через месяц мы не сможем дать больше четырехсот кубометров дров. Ну, а задание в сто восемьдесят тысяч кубометров - это... - лысый подбирал слово, - утопия! - Сказал и захлопнул маленький ротик обиженной складкой губ.
   Молчание казалось долгим.
   Федор постукивал ногтем о трубку, выбивая пепел. Токарев разбил молчание гортанным перехватом баса:
   - Тут и жевать нечего. В Желлескоме дров не было, нет, и впредь не надейтесь... Так, что ли?
   Лысый дернул плечом:
   - Извиняюсь, товарищ, дрова мы заготовили, но отсутствие гужевого транспорта... - Человек поперхнулся, вытер клетчатым платком полированную макушку и, долго не попадая рукой в карман, нервно засунул платок под портфель.
   - Что же вы сделали для доставки дров? Ведь с момента ареста руководящих специалистов, замешанных в заговоре, прошло много дней, - сказал из угла Денекко.
   Лысый обернулся к нему:
   - Я трижды сообщал в правление дороги о невозможности без транспорта...
   Токарев остановил его.
   - Это мы уже слыхали, - язвительно хмыкнул слесарь, кольнув лысого враждебным взглядом. - Вы что же, нас за дураков считаете?
   От этого вопроса у лысого по спине заходили мурашки.
   - Я за действия контрреволюционеров не отвечаю, - уже тихо отвечал лысый.
   - Но вы знали, что работу ведут вдали от дороги? - спросил Аким.
   - Слышал, но я не мог указывать начальству на ненормальности в чужом участке.
   - Сколько у вас служащих? - задал лысому вопрос председатель совпрофа.
   - Около двухсот!
   - По кубометру на дармоеда в год! - бешено сплюнул Токарев.
   - Мы всему Желлескому даем ударный паек, отрываем у рабочих, а вы чем занимаетесь? Куда вы дели два вагона муки, данные вам для рабочих? - продолжал председатель совпрофа.
   Лысого засыпали со всех сторон острыми вопросами, а он отделывался от них, как от назойливых кредиторов, требующих оплаты векселей.
   Угрем ускользал от прямых ответов, но глаза бегали по сторонам. Нутром чуял приближение опасности. С трусливой нервозностью желал лишь одного: поскорее уйти отсюда, туда, где к сытому ужину ждет его не старая еще жена, коротая вечер за романом Поль де Кока.
   Не переставая вслушиваться в ответы лысого, Федор писал на блокноте: "Я думаю, этого человека надо проверить поглубже: здесь не простое неумение работать. У меня уже кое-что есть о нем... Давай прекратим разговоры с ним, пусть убирается, и приступим к делу".
   Предгубисполкома прочел переданную ему записку и кивнул Федору.
   Жухрай поднялся и вышел в прихожую к телефону. Когда он возвратился, Предгубисполкома читал конец резолюции:
   - "...снять руководство Желлескома за явный саботаж. Дело о разработке передать следственным органам".
   Лысый ожидал худшего. Правда, снятие с работы за саботаж ставит под сомнение его благонадежность, но это пустяк, а дело о Боярке - ну, за это он спокоен, это не на его участке. "Фу, черт, мне показалось, что эти докопались до чего-нибудь..."
   Собирая в портфель бумаги, уже почти успокоенный, сказал:
   - Что ж, я беспартийный специалист, и вы вправе мне не доверять. Но моя совесть чиста. Если я не сделал, то, значит, не мог.
   Ему никто не ответил. Лысый вышел, поспешно спустился по лестнице и с облегчением открыл дверь на улицу.
   - Ваша фамилия, гражданин? - спросил его человек в шинели, С обрывающимся сердцем лысый проикал:
   - Чер...винский...
   В кабинете Предгубисполкома, когда вышел чужой человек, над большим столом тесно сгрудились тринадцать.
   - Вот видите... - надавил пальцем развернутую карту Жухрай. - Вот станция Боярка, в шести верстах - лесоразработка. Здесь сложено в штабеля двести десять тысяч кубометров дров. Восемь месяцев работала трудармия, затрачена уйма труда, а в результате - предательство, дорога и город без дров. Их надо подвозить за шесть верст к станции. Для этого нужно не менее пяти тысяч подвод в течение целого месяца, и то при условии, если будут делать по два конца в день. Ближайшая деревня - в пятнадцати верстах. К тому же в этих местах шатается Орлик со своей бандой... Понимаете, что это значит?.. Смотрите, на плане лесоразработка должна была начаться вот где и идти к вокзалу, а эти негодяи повели ее в глубь леса. Расчет верный: не сможем подвезти заготовленных дров к путям. И действительно, нам и сотни подвод не добыть. Вот откуда они нас ударили!.. Это не меньше повстанкома.
   Сжатый кулак Жухрая тяжело лег на вощеную бумагу.
   Каждому из тринадцати ясно представлялся весь ужас надвигающегося, о чем Жухрай не сказал. Зима у дверей. Больницы, школы, учреждения и сотни тысяч людей во власти стужи, а на вокзалах - человеческий муравейник, и поезд один раз в неделю.
   Каждый глубоко задумался.
   Федор разжал кулак:
   - Есть один выход, товарищи: построить в три месяца узкоколейку от станции до лесоразработок - шесть верст - с таким расчетом, чтобы уже через полтора месяца она была доведена до начала сруба. Я этим делом занят уже неделю. Для этого нужно, - голос Жухрая в пересохшем горле заскрипел, - триста пятьдесят рабочих и два инженера. Рельсы и семь паровозов есть в Пуще-Водице. Их там комса отыскала на складах. Оттуда до войны в город хотели узкоколейку проложить. Но в Боярке рабочим негде жить, одна развалина - школа лесная. Рабочих придется посылать партиями на две недели, больше не выдержат. Бросим туда комсомольцев, Аким? - И, не дожидаясь ответа, продолжал: - Комсомол кинет туда все, что только сможет: во-первых, соломенскую организацию и часть из города. Задача очень трудная, но если ребятам рассказать, что это спасет город и дорогу, они сделают.
   Начальник дороги недоверчиво покачал головой.
   - Навряд ли выйдет что из этого. На голом месте шесть верст проложить при теперешней обстановке: осень, дожди, потом морозы, - устало сказал он.
   Жухрай, не поворачивая к нему головы, отрезал:
   - За разработкой надо было смотреть тебе получше, Андрей Васильевич. Подъездной путь мы построим. Не замерзать же сложа руки.
    
   Погружены последние ящики с инструментами. Поездная бригада разошлась по местам. Моросил хлипкий дождик. По блестящей от влаги тужурке Риты скатывались стеклянными крупинками дождевые капли.
   Прощаясь с Токаревым, Рита крепко пожала ему руку и тихо сказала:
   - Желаем удачи.
   Старик тепло посмотрел на нее из-под седой бахромы бровей.
   - Да, задали нам мороку, язви их в сердце! - буркнул он, отвечая вслух на свои мысли. - Вы тут посматривайте. Если у нас какой затор выйдет, так вы нажмите, где надо. Ведь без волокиты эта шушваль не может работать. Ну, пора седать, доченька.
   Старик плотно запахнул пиджак. В последний момент Рита как бы невзначай спросила:
   - Что, разве Корчагин не едет с вами? Его среди ребят не видно.
   - Он с техноруком вчера на дрезине поехал приготовить кое-что к нашему приезду.
   По перрону к ним торопливо шли Жаркий, Дубава, а с ними, в небрежно накинутом жакете, с потухшей папиросой меж тонких пальцев, Анна Борхарт.
   Всматриваясь в проходящих, Рита задала последний вопрос:
   - Как ваша учеба с Корчагиным?
   Токарев удивленно взглянул на нее.
   - Какая учеба, ведь паренек под твоей опекой? Парень мне не раз говорил о тебе. Не нахвалится.
   Рита недоверчиво прислушивалась к его словам.
   - Так ли это, товарищ Токарев? От меня ведь он к тебе ходил переучиваться.
   Старик рассмеялся:
   - Ко мне?.. Я его и в глаза не видел.
   Паровоз заревел. Клавичек из вагона кричал:
   - Товарищ Устинович, отпускай нам папашу нельзя же так! Что мы без него делать будем?
   Чех еще что-то хотел сказать, но, заметив троих подошедших, замолчал. Мельком столкнулся с неспокойным блеском глаз Анны, с грустью уловил ее прощальную улыбку Дубаве и порывисто отошел от окна.
    
   Хлестал в лицо осенний дождь. Низко ползли над землей темно-серые, набухшие влагой тучи. Поздняя осень оголила лесные полчища, хмуро стояли старики грабы, пряча морщины коры под бурым мхом. Безжалостная осень сорвала их пышные одеянья, и стояли они голые и чахлые.
   Одиноко среди леса ютилась маленькая станция. От каменной товарной платформы в лес уходила полоса разрыхленной земли. Муравьями облепили ее люди.
   Противно чавкала под сапогами липкая глина. Люди яростно копались у насыпи. Глухо лязгали ломы, скребли камень лопаты.
   А дождь сеял, как сквозь мелкое сито, и холодные капли проникали сквозь одежду. Дождь смывал труд людей. Густой кашицей сползала глина с насыпи.
   Тяжела и холодна вымоченная до последней нитки одежда, но люди с работы уходили только поздно вечером. И с каждым днем полоса вскопанной и взрыхленной земли уходила все дальше и дальше в лес.
   Недалеко от станции угрюмо взгорбился каменный остов здания. Все, что можно было вывернуть с мясом, снять или взорвать, - все давно уже загребла рука мародера. Вместо окон и дверей - дыры; вместо печных дверок - черные пробоины. Сквозь дыры ободранной крыши видны ребра стропил.
   Нетронутым остался лишь бетонный пол в четырех просторных комнатах. На него к ночи ложилось четыреста человек в одежде, промокшей до последней нитки и облепленной грязью. Люди выжимали у дверей одежду, из нее текли грязные ручьи. Отборным матом крыли они распроклятый дождь и болото. Тесными рядами ложились на бетонный, слегка запорошенный соломой пол. Люди старались согреть друг друга. Одежда парилась, но не просыхала. А сквозь мешки на оконных рамах сочилась на пол вода. Дождь сыпал густой дробью по остаткам железа на крыше, а в щелястую дверь дул ветер.
   Утром пили чай в ветхом бараке, где была кухня, и уходили к насыпи. В обед ели убийственную в своем однообразии постную чечевицу, полтора фунта черного, как антрацит, хлеба.
   Это было все, что мог дать город.
   Технорук, сухой высокий старик с двумя глубокими морщинами на щеках, Валериан Никодимович Патошкин, и техник Вакуленко, коренастый, с мясистым носом на грубо скроенном лице, поместились в квартире начальника станции.
   Токарев ночевал в комнатушке станционного чекиста Холявы, коротконогого, подвижного, как ртуть.
   Строительный отряд с озлобленным упорством переносил лишения.
   Насыпь с каждым днем углублялась в лес.
   Отряд насчитывал уже девять дезертиров. Через несколько дней сбежало еще пять.
   Первый удар стройка получила на второй неделе; с вечерним поездом не пришел из города хлеб.
   Дубава разбудил Токарева и сообщил ему об этом.
   Секретарь партколлектива, спустив на пол волосатые ноги, яростно скреб у себя под мышкой.
   - Начинаются игрушки! - буркнул он себе под нос, быстро одеваясь.
   В комнату вкатился шарообразный Холява.
   - Сыпь к телефону и достучись до Особого отдела, - приказал ему Токарев. - А ты никому о хлебе ни звука, - предупредил он Дубаву.
   После получасовой ругани с линейными телефонистами напористый Холява добился связи с замнач Особого отдела Жухраем. Слушая его перебранку, Токарев нетерпеливо переступал с ноги на ногу.
   - Что? Хлеба не доставили? Я сейчас узнаю, кто это сделал, - угрожающе загудел в трубку Жухрай.
   - Ты мне скажи, чем мы завтра людей кормить будем? - сердито кричал в трубку Токарев.
   Жухрай, видимо, что-то обдумывал. После длинной паузы секретарь партколлектива услыхал:
   - Хлеб доставим ночью. Я пошлю с машиной Литке, он дорогу знает. Под утро хлеб будет у вас.
   Чуть свет к станции подошла забрызганная грязью машина, нагруженная мешками с хлебом. Из нее устало вылез бледный от бессонной ночи Литке-сын.
   Борьба за стройку обострялась. Из правления дороги сообщили: нет шпал. В городе не находили средств для переброски рельсов и паровозиков на стройку, и сами паровозики, оказалось, требовали значительного ремонта. Первая партия заканчивала работу, а смены не было, задерживать же вымотавших все свои силы людей не было возможности.
   В старом бараке до поздней ночи при свете коптилки совещался актив.
   Утром в город уехали Токарев, Дубава, Клавичек, захватив еще шестерых для ремонта паровозов и доставки рельсов. Клавичек, как пекарь по профессии, посылался контролером в отдел снабжения, а остальные - в Пущу-Водицу.
   А дождь все лил.
    
   Корчагин с трудом вытянул из липкой глины ногу и по острому холоду в ступне понял, что гнилая подошва сапога совсем отвалилась. С самого приезда сюда он страдал из-за худых сапог, всегда сырых и чавкающих грязью; сейчас же одна подошва отлетела совсем, и голая нога ступала в режуще-холодную глиняную кашу. Сапог выводил его из строя. Вытянув из грязи остаток подошвы, Павел с отчаянием глянул на него и нарушил данное себе слово не ругаться. С остатком сапога пошел в барак. Сел около походной кухни, развернул всю в грязи портянку и поставил к печке окоченевшую от стужи ногу.
   На кухонном столе резала свеклу Одарка, жена путевого сторожа, взятая поваром в помощники. Природа дала далеко не старой сторожихе всего вволю: по-мужски широкая в плечах, с богатырской грудью, с крутыми могучими бедрами, она умело орудовала ножом, и на столе быстро росла гора нарезанных овощей.
   Одарка кинула на Павла небрежный взгляд и недоброжелательно спросила:
   - Ты что, к обеду мостишься? Раненько малость. От работы, паренек, видно, улепетываешь. Куда ты ноги-то суешь? Тут ведь кухня, а не баня, - брала она в оборот Корчагина.
   Вошел пожилой повар.
   - Сапог порвался вдребезги, - объяснил свое присутствие на кухне Павел.
   Повар посмотрел на искалеченный сапог и кивнул на Одарку:
   - У нее муж наполовину сапожник, он вам может посодействовать, а то без обуви погибель.
   Слушая повара, Одарка пригляделась к Павлу и немного смутилась.
   - А я вас за лодыря приняла, - призналась она.
   Павел прощающе улыбнулся. Одарка глазом знатока осмотрела сапог.
   - Латать его мой муж не будет - не к чему, а чтобы ногу не покалечить, я принесу вам старую калошу, на горище у нас такая валяется. Где ж это видано так мучиться! Не сегодня-завтра мороз ударит, пропадете, - уже сочувственно говорила Одарка и, положив нож, вышла.
   Вскоре она вернулась с глубокой калошей и куском холста. Когда завернутая в холстину и согретая нога была умещена в теплую калошу, Павел с молчаливой благодарностью поглядел на сторожиху.
   Токарев приехал из города раздраженный, собрал в комнату Холявы актив и передал ему невеселые новости.
   - Всюду заторы. Куда ни кинешься, везде колеса крутят и вес на одном месте. Мало мы, видно, белых гусей повыловили, на наш век их хватит, - докладывал старик собравшимся. - Я, ребятки, скажу открыто: дело ни к черту. Второй смены еще не собрали, а сколько пришлют - неизвестно. Мороз на носу. До него хотя умри, а нужно пройти болото, а то потом землю зубами не угрызешь. Ну, так вот, ребятки, в городе возьмут в "штосс" всех, кто там путает, а нам здесь надо удвоить скорость. Пять раз сдохни, а ветку построить надо. Какие мы иначе большевики будем - одна слякоть, - говорил Токарев не обычным для него хриповатым баском, а напряженно-стальным голосом. Блестевшие из-под насупленных бровей глаза его говорили о решительности и упрямстве.
   - Сегодня же проведем закрытое собрание, растолкуем своим, и все завтра на работу. Утром беспартийных отпускаем, а сами остаемся. Вот решение губкома, - передал он Панкратову сложенный вчетверо лист.
   Через плечо грузчика Корчагин прочел:

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 179 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа