Главная » Книги

Некрасов Николай Алексеевич - Три страны света, Страница 4

Некрасов Николай Алексеевич - Три страны света



да в духовной, понимаешь, прописано, что она моя наследница единственная, - так, дело видимое, ей после меня и выдача следует...
   - Так, - сказал молодой человек, - а сколько тысяч по всем билетам приходится?
   - Сто шестьдесят пять, - глухо проговорил старик.
   - Сто шестьдесят пять тысяч! - воскликнул вильманстрандский купец с отчаянием. - Ну, будет добром поминать благодетеля! - поправился он, обратив к умирающему светлый и добродушный взор; но, увидав, что глаза старика сомкнуты, вильманстрандский купец дал волю своим чувствам, и глаза его засверкали отчаянием и злобой.
   Пока старик охал и кашлял, творя крестное знамение и шепча молитву, много тревожных ощущений пронеслось по лицу молодого человека. Наконец оно несколько успокоилось, даже радостное чувство мелькнуло в нем на минуту, и молодой человек нетерпеливо, но осторожно прошептал:
   - Дорофей Степаныч! а сколько лет примерно теперь вашей племяннице?
   - Да, надо быть, не то осемнадцать, не то девятнадцать, - отвечал старик. - О-ох! как-то она, сердечная, там теперь мается, без отца, без матери, - продолжал старик, останавливаясь на каждом слове, - поди, голодна и холодна, на тяжелой работе убивается... Кто пригреет сироту, кто за нее заступится?.. Кому заступиться, коли дядя родной отступился?.. Отступился, окаянный, от сироты, родной племянницы, - заключил старик, нечаянно возвысив голос, принявший вдруг грозное и торжественное выражение, - господь бог отступится от него, окаянного!
   С последним словом старик громко зарыдал. "Уж не кончается ли он?" - подумал с испугом молодой купец.
   - Дорофей Степаныч! - шепнул он, - нагнувшись к рыдающему старику, - а, Дорофей Степаныч!
   Старик продолжал рыдать, но рыдания его становились все тише и тише; казалось, звуки замирали в его груди, напрасно силясь вырваться на свободу, и только отголоски их раздавались в комнате. Наконец старик совсем смолк, и только судорожное подергивание лица показывало, что пароксизм еще не кончился.
   - Дорофей Степаныч! - повторил тихо молодой человек.
   Старик зашевелил губами, но они не издали звука. Он делал страшные усилия, но голос не повиновался ему.
   Вильманстрандский купец с ужасом увидел, что старик лишился языка.
   Прошло часа два. В продолжение их старик несколько раз делал усилие заговорить, и всякий раз с надеждой и мучительным страхом наклонялся к нему молодой человек; но усилия старика были напрасны.
   Ему становилось всё хуже и хуже. Наконец он поманил к себе молодого человека, благословил его и показал ему на свою подушку. Догадавшись, в чем дело, молодой купец засунул руку под подушку и достал оттуда пакет. Старик развернул его дрожащими руками; там было два листа с гербовыми печатями, четко исписанные, и несколько билетов. Умирающий поодиночке показал молодому купцу билеты и документы, делая при каждом толкование без слов, потом снова вложил все в пакет и с благословением передал своему душеприказчику. К утру старик умер...
  
   Весна, четвертый час пополудни. Солнце ярко блестит на Невском проспекте; по тротуарам с журчаньем бегут ручьи, стекающие из труб; монотонно и мерно, с глухим шумом падают крупные капли с страшной высоты. Снегу нет, грязный песок, взбороненный беспрестанной ездой, лежит мрачными массами в тени, солнечная сторона улицы прихотливо испещрена озерами, по которым местами образовались острова. Вся широкая улица загромождена экипажами, представляющими по странной смеси своей разнообразное и оригинальное зрелище. Чуть виднеются низкие санки, с глухим стуком обрушиваясь в рытвины, и то плывут по воде, то визжат пронзительно, прорезывая камни полозьями; высоко поднимаются и гремят колесами кареты и коляски, сильно раскачиваясь. Тротуары еще оживленнее; народу множество; даже собаки все до одной высыпали из своих домов и снуют под ногами гуляющих; и каких тут нет собак! и маленькие, и большие, и мохнатые, и голые - синие с лоском, как бритва, которою их выбрили, - и пестрые, и коричневые, и черные, и совсем белые; словом, нигде нельзя увидать такого множества разнороднейших собак, как в ясный весенний день на "Невском проспекте. Гуляющие раскланиваются, сталкиваются, извиняются и обмениваются выразительными взглядами, сердятся...
   - Ах! - обиженным тоном вскрикивает пожилая дама, идущая под руку с румяным кавалером.
   Румяный кавалер не хочет понять, что толкнуть в тесноте нечаянно - дело очень естественное; в его голове тотчас составляется страшная драма. Смерив грозным взглядом неловкого господина, впрочем совершенно невинного, - платье дамы так длинно, что само подвертывается под ноги, - он восклицает:
   - Милостивый государь! вы наступили моей даме на платье!
   - Извините, я нечаянно!
   - Как нечаянно?..
   И румяный кавалер, стукнув палкой, вместо тротуара, по ноге своей даме и позабыв извиниться, сердито продолжает путь. Он чувствует себя глубоко обиженным и долго ворчит: "Как можно такому множеству народа ходить по одной стороне?.. а все оттого, что везде черный народ!" И если в ту минуту не встретится ему ни один мужик, он все-таки останется при своем мнении...
   Сколько в такие дни погибает дорогих и прекрасных платьев!
   С гордой беспечностью подметает разряженная дама своим длинным платьем грязную улицу, будто величаясь пренебрежением к нему и всенародно показывая, что ей ничего не стоит испортить такое дорогое платье. Положим, она в состоянии купить дюжину таких платьев, а ножки? Мокрые ботинки безобразно раздулись, и бедные ножки, иногда в сущности очень хорошенькие, изредка появляясь, производят впечатление убийственное. С ужасом смотрят порядочные люди на гордо выступающую даму; но она приписывает их взгляды своей красоте, своей богатой шляпке с пером и бросает с своей стороны язвительные взоры на тех дам, которые, грациозно приподняв платье, осторожно переходят грязь и доставляют случай увидеть свои маленькие ножки, со вкусом обутые...
   Но пускай себе ходят и одеваются, как хотят, богатые дамы.
   В толпе, переходящей улицу от Гостиного двора, видим мы бедную девушку, в синей шляпке и синем салопе, с небольшим свертком. Сани, дрожки, кареты, коляски, курьерские тележки тащатся и летят своим порядком, брызгая грязью; но храбрейшие пешеходы отважно мелькают между лошадьми, не смущаясь потрясающими криками кучеров. Соскучась выжидать, девушка тоже пустилась вперед; за ней последовал высокий господин, с лицом зверски-мрачным, но полным и краснощеким, которому - дело ясное - судьба предназначала выражать ощущения, не столь свирепые.
   Вдруг раздался, женский визг, слившийся с криком: "пади, пади!" Проворно перебежав улицу, девушка с любопытством оглянулась: высокий господин, как ошеломленный, стоял среди глубокой лужи и трагическим взором следил - очевидно, за ней; парные сани чуть не задели его, но кучер ловко свернул в сторону и только обдал его с ног до головы грязью... Девушка пошла своей дорогой. Мрачный господин перебежал улицу, вытерся, отряхнул грязные сапоги и пустился преследовать синюю шляпку, сбивая с ног встречных. Девушка, по-видимому, ничего не подозревала: она шла то скоро, то останавливалась перед окнами богатых магазинов, или, пораженная гордо выступавшей дамой, завистливо осматривала ее платье. Наконец, перейдя Аничкин мост, она проворно скрылась в воротах одного дома, в нижних окнах которого виднелись шляпки, чепчики и наколки. Мрачный господин долго любовался ими, прохаживаясь мимо, наконец занес ногу на крыльцо магазина, но вдруг раздумал - и пошел в трактир, напротив. И скоро в форточке явилась его мрачная, тщательно причесанная голова, с глазами, устремленными на окна магазина...
   Мрачный господин часто провожал девушку; но она не замечала его: он всегда держался в почтительном отдалении.
   Раз вечером, когда легкий мороз высушил тротуары и затянул, точно слюдой, лужи, та же девушка в той же самой шляпке вышла из ворот, с маленькой корзинкой. Высокий господин как из земли вырос и пошел за ней. Девушка очень спешила, опасаясь скорых сумерек. Мрачный господин долго держался, по своему обыкновению, в почтительном отдалении, наконец вдруг поравнялся с ней и пошел рядом. Он два раза раскрывал рот, но, видно, слова не шли с языка, и он ограничивался выразительным покашливанием. Привыкшая к таким любезностям уличных гуляк, девушка насмешливо улыбалась и прибавляла шагу...
   - Вы куда-то спешите? - проговорил, наконец, мрачный господин нетвердым голосом.
   Она молчала и шла дальше.
   - Позвольте мне вас проводить, сударыня.
   Не взглянув ему в лицо, девушка отвечала обиженным тоном:
   - Вы, кажется, уж и без позволения провожаете...
   - Я-с? помилуйте!..
   Мрачный господин смешался. С минуту он шел молча, потом произнес с расстановкой, будто рассуждая с самим собой:
   - Какая приятная погода - подмораживает! Утром было очень грязно... Я вас имел счастье видеть сегодня, сударыня.
   - Ах, боже мой! - воскликнула девушка и, дернув плечом, отвернулась.
   - Я вас давно знаю! - воскликнул мрачный господин отчаянным голосом. - Вчера вы изволили ходить в Гостиный двор, третьего дня - на Адмиралтейскую площадь, четвертого - в Гороховую. Видите, я все знаю, все!..
   Вспыхнув краской удовольствия - за ней еще никто так усердно не ухаживал, - девушка уже не так резко спросила:
   - Да почему вы меня знаете?
   - Я почему вас знаю, сударыня... я?!..
   - Да, вы, почему?
   - Я изумлен, очарован, околдован, прикован, сударыня, вашей красотой, я...
   - Вот глупости какие, - возразила девушка и сердито перешла улицу.
   Точно особенной красоты в ней не было; но она была молода и свежа; добрые голубые глаза, приятная улыбка, веселое и беспечное выражение лица - все вместе придавало ей много привлекательности. Одета она была довольно бедно, но опрятно.
   - Я вас не оставлю! - кричал, перебегая за ней дорогу, высокий господин. - Я должен с вами объясниться!
   - Что вы так пристали ко мне? - сказала девушка с притворным гневом, которому противоречило ее лицо.
   - Сударыня, выслушайте меня!
   - Я и так вас много слушала.
   - Где я могу вас видеть, чтобы с вами переговорить?
   - Нигде!
   - Вы далеко идете теперь?
   - А вам на что?
   - Ах, скажите!
   - Не скажу! - поддразнивая, отвечала девушка.
   - О, жестокосердная! - воскликнул мрачный господин трагическим тоном.
   Девушка рассмеялась.
   - Чему вы смеетесь?
   - Оттого, что мне смешно.
   - Верно, надо мной?
   - Может быть.
   - Вам меня не жаль?
   - Нисколько. Я вас совсем не знаю. Прощайте!
   И девушка побежала в ворота многоэтажного дома.
   - Вы скоро выйдете? - закричал ей вслед высокий господин.
   Девушка приостановилась.
   - Я здесь живу, - отвечала она.
   - Неправда! вы живете за Аничкиным мостом, в доме купчихи Недоверзевой.
   - А вы почем знаете? - с удивлением спросила девушка.
   - Я?.. я знаю все, что до вас касается...
   - Воображаю!
   - Я знаю, что ваша мадам очень сердита... Как вас зовут?..
   - Как? ну! скажите?
   Мрачный господин немного подумал и отвечал сладким голосом:
   - Прелестное созданье!
   - А вот и не знаете! Прощайте!
   Девушка с хохотом убежала. Проводив ее глазами, мрачный господин остался у ворот. Он вынул из кармана щеточку с зеркальцем и, полюбовавшись собой, пригладил свою голову, завитую мелкими колечками и сильно напомаженную; потом обдернул свой новый вычурный пальто цвета леопардовой шкуры, провел рукавом по шляпе, и без того лоснившейся, и надел ее набекрень... Но вдруг лицо его, сиявшее самодовольствием, омрачилось заботой. Он бегом пустился по улице, толкая прохожих.
   Девушка скоро явилась, уже без картонки, и, не застав высокого господина на прежнем месте, нахмурилась, осмотрелась, кругом и тихо пошла домой. Через минуту она услышала за собой скорые шаги и тяжелое дыхание. Лицо ее прояснилось; она ускорила походку, потом вдруг обернулась и вскрикнула, будто с досадой и удивлением: "ах!"
   Мрачный господин, задыхаясь, показал ей пеструю бонбоньерку.
   - Позвольте мне вам...
   - С чего вы это взяли? - обиженным тоном возразила девушка.
   - Я с благородным намерением, сударыня! - отвечал он скороговоркой.
   - Помилуйте, я вас совсем не знаю! - сказала девушка несколько мягче.
   - Что же такое, сударыня? когда человек с благородным намерением дарит такую безделицу, то...
   - Я боюсь: мадам увидит. Вы сами сказали, что она сердитая.
   - Вам нечего бояться, сударыня! я не то, что другие. Я, можно сказать, готов для вас на все!
   Девушка покраснела.
   - Воображаю!
   - Да, сударыня; я прошу вас, доставьте мне случай говорить с вами...
   - Как вам не стыдно! что вы ко мне пристали! - воскликнула девушка, серьезно обиженная, и, перебежав улицу, скрылась в воротах дома купчихи Недоверзевой.
   Скрестив руки и нахмурив брови, мрачно смотрел высокий господин на бежавшую.
   Девушка вошла на темное крыльцо, отворила дверь и скоро достигла большой и мрачной комнаты, выходившей окнами на маленький двор, с огромной ямой и множеством навесов, обнесенный бесконечно высокой стеной с бесчисленными окнами. Несмотря на холод, многие окна были открыты, как летом; перед ними работали мастеровые всех родов, с песнями, страшным стуком и криками. Стены дома были испещрены вывесками, а на лестницах красовались голубые руки с протянутым указательным пальцем, не приносившим, впрочем, никакой пользы: приходивший со свету на темную лестницу ничего не видал и должен был стучаться в первую дверь, чтоб навести справку.
   Поперек комнаты, куда вошла девушка, тянулся бесконечный некрашеный стол, загроможденный лоскутками и картонными болванами, беспощадно истыканными; ножницы поминутно стучали по столу. Пол комнаты был усеян обрезками, стены увешаны неоконченными платьями и салопами.
   За больший столом сидело восемь девочек, предводительствуемых пожилой швеей, с рябым, некрасивым лицом. Перед другим, небольшим столиком, у окна, сидел мужчина лет пятидесяти, с пухлым и бледным лицом. Его огромные мутно-черные глаза, с выражением бесконечной глупости, были полузакрыты, как сонные, и только изредка раскрывались совершенно. Но и полуоткрытые и вытаращенные, они неподвижно были устремлены на одну девочку лет четырнадцати, которая помрачала всех остальных своим хорошеньким личиком и называлась (конечно, в насмешку) "красавицей". Одежда пухлого господина была оригинальна: желтые брюки, желтая курточка и розовый платочек, повязанный с таким совершенством, что уже не казалось странным видеть между его коленами картонного болвана, с глазами, оживленными не меньше его собственных. На болване торчал кружевной чепчик, и господин в желтых брюках с большою грациею украшал его лентами. Рядом с ним сидела женщина, толстая, с волосами почти белыми, с лицом сморщенным и серыми глазами, необыкновенно живыми. То была мадам Беш, содержательница магазина и супруга господина Беша, накалывающего банты. Она считала вслух, с чухонским произношением, петли, крючки и пуговицы, когда вошла девушка в синей шляпке. Мадам встретила ее крикливым вопросом:
   - Что долго хадиль?
   - Не близко посылали! - отвечала девушка. - Вот деньги за чепчик.
   Мадам приняла деньги и, считая их, протяжно спросила:
   - Гу-ля-ла, а?
   - Каролинхен! - нежно пропищал супруг, любуясь оконченным чепчиком.
   - Ах, сбиваешь! - сердито крикнула мадам и продолжала считать: - раз рубль, два рубль...
   - Королинхен! хорош ли так? понравится ли их превосходительству?
   Господин Беш тоже нечисто говорил по-русски.
   Каролинхен с нахмуренными бровями осмотрела чепчик, сосчитала банты, которых оказалось с десяток, и повелительно сказала:
   - Мало бант!
   - Легче будет.
   - Мало бант! - резко повторила супруга.
   Вдруг раздался пронзительный звон колокольчика. Хозяйка, оправившись, кинулась в стеклянные двери с зеленой тафтой, а супруг вытаращил Сонные глаза на "красавицу", которая проворно шила. К ней подсела девушка, уже известная нам, казавшаяся без шляпки гораздо красивее: густые белокурые волосы делали личико ее еще свежее.
   - А что? - тихо шепнула она своей соседке: - рябая не бегала под ворота?
   - Нет, она кроила, а мадам сердилась.
   - Пусть сердится! А меня сегодня какой-то господин провожал; так пристал ко мне!
   - Вчерашний?
   - Нет; должно быть, богатый: конфет мне купил.
   - Ах, не увидели бы!.. где они?
   - Нет, я их не взяла.
   Лицо мадам Беш показалось в дверях; она кликнула белокурую девушку.
   Как только белокурая девушка, приглаживая волосы, скрылась, господин Беш поставил своего болвана, подошел к "красавице" и с словом: "держите" грациозно надел ей на руки моточек шелку. Затем с невыразимо сладкой улыбкой он все подвигался к ней и, наконец, подвинулся так, что девушка невольно отшатнулась; шелк спутался.
   - Ах, какой неосторожна! - сердито воскликнул господин Беш.
   - Хорошенько ее, Эдуард Карлыч! - злобно проговорила рябая швея.
   Господин Беш медленно возвратился на прежнее место к столику и поманил девушку; но, видя, что она не движется, он крикнул: "Подить суда!"
   "Красавица" повиновалась, но страшно покраснела: подруги ее перешептывались и двусмысленно улыбались; а рябая швея прошипела вслед ей: "Мотайте! мотайте! вот я мадаме скажу!.."
   "Красавица" стояла перед господином Бешем; господин Беш мотал шелк и поминутно распутывал узлы, причем так близко наклонялся губами к рукам девушки, что она чуть не плакала и пятилась прочь; но господин Беш поминутно притягивал ее к себе...
   Насмешки подруг становились все громче. Бедная девушка, красная, с заплаканными глазами, стояла ни жива, ни мертва...
   Дверь с тафтяной занавеской скрипнула: вошла мадам Беш. Господин Беш стремительно схватил и поставил на колени картонного болвана, будто эмблему своей невинности; а может быть, он надеялся найти в нем защиту против гнева супруги. С мотком в руках "красавица" осталась на прежнем месте.
   Окинув испытующим взором сначала господина Беша - с ног до головы, - потом "красавицу", мадам Беш резко скомандовала: "На место!" Девушка с радостью повиновалась. Рябая швея строго погрозила ей пальцем.
   Каролинхен горячо заговорила по-немецки, и тоже нечисто. Супруг, потупив голову, слушал молча и собирал рюш. Ссору покончила вошедшая белокурая девушка, которая сказала: "Вот задаток оставили" и подала гневной супруге красненькую. Потом она села на прежнее место и осторожно шепнула своей взволнованной соседке:
   - Что, видно, опять к тебе приставали?
   - Тише: рябая слушает! - отвечала "красавица", нагнувшись, и будто поднимая лоскуток.
   Они замолчали; но лицо белокурой девушки выражало сильное волнение: видно было, что мучит ее желание сообщить подруге важную тайну. Наконец, улучив минуту, она шепнула соседке: "Знаешь ли, кто был?.. он!"
   - Ах, а мадам?
   - Ничего; она скоро ушла, а мне приказала хорошенько понять, какого ему чепчика хочется.
   - Ножницы! - неожиданно крикнула рябая швея и тем положила конец разговору.
   Мрачный господин целые дни проводил на тротуаре; каждый раз, когда белокурая девушка выходила со двора, они встречались, как знакомые. Если с ней был узел, он нес за нее, и всю дорогу они горячо толковали.
   Случалось, она выходила к воротам, - мрачный господин непременно торчал тут; они менялись короткими словами, и девушка поспешно убегала.
   Раз, в воскресенье, она шла с ним под руку, у Большого театра. Он уговорил ее войти в кондитерскую и самым отчаянным голосом приказал подать шоколаду, кофе, мороженого, конфет, пирожков - всего...
   - Осчастливьте: скушайте! - говорил он девушке.
   - Уж довольно; благодарю; мне ничего не хочется.
   - Пить вам не угодно ли? Эй, оршаду! лимонаду! - кричал он в дверь. - Живее, живее!
   - Не надо, не надо! право, я ничего не хочу.
   - Отчего же вы ничего не желаете? Осчастливьте: скушайте! А вашу приятельницу не пустили сегодня?
   - Да Эдуард Карлыч ушел со двора, а уж мадам тогда ее не пускает... А все рябая ей наговаривает. Он прежде за ней ухаживал, а теперь все к нам пристает; так вот ей и досадно...
   Девушка остановилась, услыхав в соседней комнате звон колокольчика и мужской голос, требующий рижского бальзама.
   - Ах, кто-то пришел! - прошептала она с испугом, доказывавшим, что она в первый раз в кондитерской.
   - Не беспокойтесь: никто сюда не войдет.
   - Я боюсь, чтоб рябая не пришла! у ней тут близко родные живут. Ах, как она нам надоела: каждый день у меня ссора то с мадамой, то с Эдуардом Карлычем; а все она...
   - Вот видите, - с упреком заметил мрачный господин, - а вы не согласны!
   - Как можно? я бедная! у меня ничего нет, никого родных нет... как можно!
   Девушка заплакала.
   Мрачный господин прошелся по комнате, принял перед зеркалом трагическую мину и произнес глухим голосом:
   - Я говорил вам, что я с благородным намерением: я прошу вашей руки!!!
   - Я бедная! - рыдая, возразила девушка.
   - Зато я богат... Что золото, когда тут любовь... любовь! - повторил громогласно высокий господин. - А я вас люблю, обожаю, боготворю-с. Мне ничего не надо, кроме вашей руки, царица души моей!
   - Не могу же я оставить одну свою сестру...
   - Какую сестру?
   - Так я подругу свою называю. Ее, бедную, там заедят!
   - Она может переехать к вам...
   - Ах, в самом деле! - живо воскликнула девушка; лицо ее прояснилось, и она с такой благодарностью посмотрела на мрачного господина, что он смутился и стал поправлять свои завитые волосы.
   - Право, не знаю, как вас благодарить, - сказала тронутая девушка. - Вы так добры, что, верно, не обманете бедную...
   Мрачный господин прервал ее страшными клятвами.
   - Я вас люблю, сударыня, люблю с благородным намерением, - повторял он, - и если вы согласны, так хоть завтра же переезжайте на мою квартиру с вашей подругой... Я все приготовлю.
   - Как можно! я к вам не поеду!
   - Ведь вы будете там одни, а я поживу в другой квартире... Не верите мне, так, пожалуй, в тот же день обручимся, свидетели будут и нас окликнут... Согласитесь, осчастливьте!..
   Мрачный господин пал на колени и продекламировал с приличными жестами:
  
   Когда с тобой - нет меры счастья,
   Вдали - несчастен и убит;
   И, словно волк голодной пастью,
   Тоска пожрать меня грозит!
   Куда ни обращаю взоры, -
  
   (Мрачный господин приостановился, окинул глазами кондитерскую и продолжал:)
  
   Долины, облака и горы -
   Все говорит: "Люби! люби!"
   Во цвете лет - не погуби!
   Не наноси смертельной раны,
   Не откажи моей мольбе...
   Пусть лучше растерзают враны
   И сердце принесут к тебе!..
  
   Он посмотрел на нее долгим, пристальным взглядом: по щекам ее медленно катились слезы; только страх быть обманутой удерживал ее дать немедленно согласие.
   - Хорошо, - сказала она. - Завтра я вышлю вам письмо с дворником.
   - Ответ будет решительный? - торжественно спросил мрачный господин, вставая.
   - Да.
   - Извольте, я на все готов! Если не любите, напишите (он сделал трагический жест), я сумею прекратить свои дни!..
   - Что вы говорите! - воскликнула девушка, бледнея. С ужасом взглянула она в его лицо, которое было зверски-мрачно, как в тот день, когда он в первый раз провожал девушку, и тихо прибавила: - Я вам лучше теперь скажу все, все... я... я, вас люблю...
   В самом деле, романические выходки, постоянные угождения, стихи, брак все так вскружило, ей голову, что она почувствовала себя тоже до безумия влюбленною.
   - О, я счастливейший смертный! - восторженно воскликнул мрачный господин.
   Она упросила его подождать еще неделю и собралась домой.
   - Эй, два фунта конфет, самых лучших! - крикнул мрачный господин.
   - Нет, не нужно!
   - Для вашей приятельницы... примите...
   Воротившись домой, белокурая девушка пересказала все своей приятельнице и дала ей конфеты. Любуясь ими, "красавица" наивно спросила:
   - Отчего ты не хочешь скорей согласиться? он тебя так любит! посмотри, какая чудесная корзинка.
   - Какая ты глупая! ну, как он меня обманет? Помнишь Соню? опять пришла к мадаме, а та как ее бранила, прогнала... Говорят, она умерла в больнице...
   - Неужли?
   И обе девушки побледнели.
   - Да, страшно; но ведь он не такой; ты сама говорила, что он готов хоть сейчас обручиться...
   - Говорил-то много; я знаю, что он меня любит... Ну, а как он бедный: что я тогда буду делать?
   - Работать, как теперь.
   - В магазин замужнюю не возьмут, а на дому немного наработаешь с хозяйством.
   - А как бы мы хорошо жили вместе! мадам как бы разозлилась! а рябая! ха, ха, ха!
   И лицо девушки зарделось краской удовольствия; долго она мечтала о счастии жить свободно...
   Воскресенье. Рабочая комната выметена, длинный стол пуст; только две девицы гадают на нем. Другие девицы, принарядившись, вертятся у ворот и любезничают с мастеровыми и лакеями; а предпочитающие покой спят на своих сундуках, которые служат им постелью.
   Белокурая девушка сидит с своей приятельницей на окне магазина, нетерпеливо поджидая, когда пройдет мрачный господин. А между тем над головами их готова разразиться страшная буря.
   Рябая швея, давно наблюдавшая за ними, раз увидела у "красавицы" конфетную бумажку и донесла мадам Беш, что господин Беш дарит "красавице" конфеты. В порыве безграничной ревности мадам Беш кинулась к сундуку "красавицы", взломала могучими своими руками замок - и в ужасе отступила: в сундуке оказалось множество конфет.
   Всплеснув руками, мадам Беш выбежала вон и скоро воротилась, таща к сундуку сонного господина Беша, который только что улегся было в большую, мягкую кровать.
   - Кто купил? а? - грозно спросила она:
   Супруг наивно посмотрел на красивые конфеты, на жену, опять на конфеты и бессмысленно покачал головой.
   - Ага! мой все знает! - вскрикнула мадам Беш, и град, немецких ругательств с примесью чухонских посыпался на глупую голову господина Беша. Взгляд оскорбленной супруги был злобен, движения грозны, голос все повышался...
   А рябая швея побежала в магазин, где сидели наши приятельницы, и с озабоченным видом сказала:
   - Подите-ка! у вас мадам в сундуках шарит!
   Встревоженные девушки кинулись в швейную и увидали страшную картину: разъяренная мадам Беш, покрытая красными пятнами, держала у самого носа господина Беша горсть конфет и, притоптывая ногой, повторяла:
   "Woher, woher?.." {Откуда? (Ред.)}
   Супруг же, в одном жилете и парике, немного сбитом на сторону, стоял перед ней с довольно спокойным и неизменно глупым лицом.
   Увидав "красавицу", мадам Беш страшно вскрикнула: "А-а! вот она..." и, подняв кулаки, кинулась к ней. "Красавица" спряталась за свою подругу, которая повелительно спросила:
   - Что вы хотите делать? разве она украла у вас что-нибудь?
   - Я ее высеку, я ее высеку на съезжей! - кричала мадам Беш.
   - За что?
   - За что... за что... зачем гуляет с мой муж... да, не смей гулять! я и его выс... жаловаться буду! "Красавица" дрожала и плакала.
   - Не плачь: я не дам тебя сечь! - твердо сказала ей подруга.
   - Как ты смеешь говорить, что не дашь? она виновата!
   - Неправда! конфеты дала ей я... и у меня такие же есть!
   Заступница вынула из кармана своего передника несколько конфет и показала их ревнивой супруге.
   Но разгоряченная мадам Беш не только не успокоилась, напротив - пришла в сильнейшую ярость, как тигр при виде крови: ей представилось, что господин Беш имел основательные причины дарить конфетами всех швей. Крики и слезы продолжались долго. Только к концу сцены господин Беш понял, в чем дело; душевно обрадовавшись, он попробовал защищаться, но голос его замер в криках супруги...
   Вечером рябая швея с торжеством глядела на сборы двух девушек и радостно повторяла: "Ага! выжила-таки вас. Вот, подите поголодайте-ка!.." Ломовой извозчик вывез из ворот небольшую поклажу; за ним, на дрожках, выехали подруги, с огромными узлами.
   Через неделю мрачный господин обвенчался с белокурой девушкой. Свадьба была великолепная.
   - Поздравляю вас, Надежда Сергеевна, и вас, Василий Матвеевич! - говорили один за другим многочисленные гости, встречая молодых.
   - Вот бы теперь, - шепнул новобрачному, чокаясь с ним, один толстый гость, по всем признакам актер, - хватить те стихи, что... помните... ха, ха, ха!..
   - Ну, теперь справимся и без стихов! - самодовольно отвечал Кирпичов. - Полинька! мы теперь никогда не расстанемся, - говорила Надежда Сергеевна, целуя свою молоденькую подругу. - О, я счастлива!
   Кирпичов обходился с своей женой нежно и внимательно. Неделя прошла в полном счастии. Раз, когда Надежда Сергеевна сидела с Полинькой за чайным столом, вбежал Кирпичов и восторженным голосом закричал:
   - Радость! радость!
   - Что такое?
   - Ты наследница... у тебя был дядя в Шумилове, Дорофей Степаныч... он умер и оставил тебе капитал... вот завещание и билеты... приехал оттуда один мой знакомый купец и привез...
   Радость Надежды Сергеевны была неописанная.
   - Я теперь могу отплатить тебе за все, - сказала она своему мужу. - Я богата; и все мои деньги принадлежат тебе.
   Она дала мужу доверенность на получение своего капитала из Шумиловского приказа Общественного призрения, и Кирпичов уехал...
   Получив деньги, Кирпичов продал также шорную лавку и дом, оставленные ему, как известно было всем жителям того города, покойным купцом Назаровым, который, умирая, сделал его своим душеприказчиком.
   Воротился к жене Кирпичов совсем другим человеком. Начались беспрестанные домашние сцены, которые убедили Полиньку, что ей неловко оставаться в его доме; приятельницы поплакали и расстались. Захватив в руки состояние жены, Кирпичов открыл книжный магазин... Но мы еще к нему воротимся.
  

Глава VI

ГОРБУН

  
   Часов в девять утра Полинька оделась, завязала в узелок часы и ложки и вышла из дому. Миновав много населенных улиц и переулков, она пришла в переулок совершенно пустой, немощеный и незастроенный. По сторонам его тянулись ветхие, бесконечные заборы, то вогнутые, то выдавшиеся вперед; посредине стояли грязные пруды. Полинька прошла уже половину переулка, но не видала еще ни одного дома; ни людей, ни животных также не попадалось; только вороны и галки, тяжело взмахивая крыльями, перемещались с грязных луж на забор, причем Полинька каждый раз вздрагивала. Наконец однообразие забора нарушилось: показался деревянный дом с закрытыми ставнями, которые походили на заплаты. Черепичная крыша давила гнилое здание, бесконечно длинное. Ворот не было; заметив в заборе небольшую калитку, Полинька дернула за веревку, торчавшую у скобки; на дворе послышались звуки цепей; лай собак, отозвавшийся по всему пустынному переулку; но никто не являлся. Полинька снова дернула за веревку; опять лай и звон - и только. Полинька покраснела и нетерпеливо ударила маленькой своей ручкой в калитку.
   - Кого те надо? - раздался хриплый голос.
   Откуда? Полинька не могла решить. Казалось, он выходил из-под земли.
   В сильном испуге Полинька вскрикнула и, бледная, как смерть, прислонилась к забору.
   Подземный вопрос повторился. Она посмотрела с беспокойством по направлению хриплого голоса и увидала в отдушине, которая приходилась в уровень с землей, рыжую голову и улыбающееся лицо, все в коричневых веснушках, с огромным ртом и оскаленными зубами. Оно страшно щурило свои красные, слезливые глаза, пораженные светом.
   - Здесь живет Борис Антоныч? - ласково спросила Полинька.
   Но рыжая голова вдруг исчезла.
   - Здесь, - отвечал другой голос, пискливый и протяжный.
   Удивленная Полинька осмотрелась и нерешительно повторила:
   - Здесь?
   - Здесь.
   - Можно его видеть?
   - Не знаю! - пробасил третий голос, не похожий ни на первый, ни на второй.
   Полинька совершенно потерялась.
   - Кто-нибудь, - сказала она строго, - отворите калитку, не то я уйду: мне некогда.
   - Сейчас, сейчас! - раздался старушечий голос с удушливым кашлем.
   - Мне все равно, - возразила смущенная Полинька. - Кто-нибудь, - только скажите, можно ли видеть Бориса Антоныча?
   Ответа нет. Полинька нагнулась взглянуть в отдушину, но отдушина уж заложена. Потеряв надежду добиться толку, Полинька решилась вернуться домой, как вдруг к собачьему лаю присоединились дикие крики: "Атрешка!.. пес... эй; буйвол! в норы!.."
   Человеческий голос обрадовал Полиньку. Цепи загремели, глухой лай сменился пронзительным визгом, потом все смолкло, и калитка, будто сама собой, растворилась. Полинька вошла на большой двор, обнесенный со всех сторон крепким забором с острыми железными зубцами. Все еще не видя никого, кроме собак, высунувших оскаленные морды из своих будок, Полинька долго осматривалась и, наконец, заглянула за калитку: она увидела притаившегося мальчишку лет тринадцати, низенького, но весьма плотного, в ситцевой женской кацавейке. Нечесаные рыжие волосы совершенно закрывали его лоб, отчего широкое лицо мальчишки казалось еще шире и безобразнее. Он самодовольно улыбался.
   - Дома? можно видеть?
   Мальчишка грязным пальцем указал на крыльцо.
   - Туда надо итти? - спросила Полинька.
   Он кивнул головой и стал запирать калитку. Полиньке сделалось страшно. Она вошла на крыльцо и опять спросила:
   - Так я могу видеть Бориса Антоныча?
   Мальчишка подошел к крыльцу, сильно хромая.
   - Ты хромаешь?
   Он жалобно посмотрел на нее и показал, что не может говорить.
   - Кто же со мной говорил? - спросила удивленная Полинька.
   Мальчишка замотал головой, отворил дверь и пошел вперед, маня за собой Полиньку. Они вошли в небольшую прихожую; мальчишка тщательно вытер об половик свои босые ноги и указал ей на дверь; но Полинька сначала с участием посмотрела на него и дала ему пятак. Обрадованный неожиданным подарком, мальчишка весь вспыхнул, начал ласково кивать головой и все указывал на дверь. Отворив ее и переступив порог, Полинька очутилась в комнате, длинной и низенькой, которая, несмотря на множество мебели, поражала пустотой. Огромные вазы, окутанные полотном, не гармонировали с маленькими соломенными стульями, плотно стоявшими по стенам непрерывными рядами; большое зеркало с вычурной рамой, не уставившееся в длину, висело поперек.
   Низенькая, мрачная комната, пустой двор, глухой переулок, немой оборванный мальчик - все вместе навело на Полиньку страх. "Что, если у меня отнимут вещи? - подумала она. - Кто услышит мои крики в этом пустом доме?" И она прижала к сердцу свое сокровище и в страхе ждала нападения.
   Вдруг кто-то кашлянул так близко, что можно было подозревать в комнате присутствие другого лица. Полинька еще сильней испугалась; ноги у ней задрожали, она в изнеможении села. Послышались тихие шаги, и скоро отворилась маленькая дверь, не замеченная Полинькой.
   Борис Антоныч будто вырос перед Полинькой из-под полу. Он был одет очень чисто, даже несколько изысканно. При дневном свете в лице его резко обозначалось множество мелких морщин; глаза, опушенные густыми ресницами, так же ярко блестели, как вчера вечером, когда Полинька увидела его в первый раз.
   Полинька так обрадовалась появлению знакомого человека, что даже не заметила удивленного взгляда, брошенного на нее горбуном.
   Они раскланялись очень вежливо.
   - Извините меня... - начала она.
   - Что вам угодно? - перебил он сухо. Полинька смутилась.
   Заметив ее смущение, он повторил мягче:
   - Что вам угодно?
   - Я принесла вещи под залог, - отвечала ободренная Полинька.
   Он слегка улыбнулся и посмотрел искоса на узелок, который держала Полинька.
   - Какие вещи?
   - Ложки и часы! - твердо отвечала Полинька.
   Она начала развязывать узелок, но так торопливо и неосторожно, что все ее сокровище с звоном полетел на пол.
   - Ах, что вы наделали! - воскликнул Борис Антоныч.

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
Просмотров: 176 | Комментарии: 3 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа