Главная » Книги

Некрасов Николай Алексеевич - Три страны света, Страница 3

Некрасов Николай Алексеевич - Три страны света



, в ком замечали ласку и любовь, они становились смелы, любопытны и резвы.
   Вскарабкавшись на окно, Катя обняла девушку и крепко целовала ее; Федя тоже тянулся к ней.
   - Катя, Федя, тише! платье запачкаете!
   - Тетя, посмотри, вон дядя смотрит! - наивно сказала Катя, - указывая пальцем на молодого человека, который появился в окне зеленого дома.
   Девушка невольно повернулась. Молодой человек слегка поклонился и поманил детей. Дети закопошились и с криком: "дядя зовет!" побежали к двери, но вдруг остановились, как вкопанные: в дверях стояла тетенька (как звали дети толстую хозяйку).
   - Куда, стрекозы, а?.. Здравствуйте, моя красавица!
   - Здравствуйте, - сухо отвечала девушка.
   - Что поделываете? Вишь, какого дождя бог послал... Себе, что ли? - спросила девица Кривоногова, протянув красную руку к кисее.
   - Нет, чужая работа.
   - Вот то-то и есть! что хорошего - чужое! Небось, погулять хочется иногда, а тут шей да шей; будь еще старуха, как я, - куда ни шло! а то молодая. Плохое житье!
   - Что ж делать? Вот вы советуете мне гулять, а как я вам раз целкового недодала в срок, так хотели взять мой салоп...
   - Ну, старый человек любит поворчать! Вот до вас жила у меня тут жилица - такая красивая, право; также всё работала, бог и устроил ее; теперь барыня барыней; в пятницу прихожу к ней, а она в шелковом платье сидит. Такая добрая! ситцу мне подарила...
   - Замуж вышла?
   - Уж и замуж! кто возьмет бедную? может, он потом и женится, коли умна будет. Зато какой салоп сатан-тюрковый сшил ей - чудо! А ты, чай, и шерстяной едва заработаешь, а?
   - Проживу и в шерстяном.
   - Ох, молодость, молодость! вот и та сначала то же говорила, а как захворала, запела другое. Прежде казался стар, а теперь ничего: свыклась...
   - Нет, уж я лучше умру с голоду! - воскликнула девушка.
   - Так, по-вашему, с голым лучше связаться, вот как тот вертопрах? - возразила хозяйка, указав на окно зеленого дома. - Целый день торчит" у окна, выпучит глаза и смотрит.
   Девушка покраснела и боялась поднять голову.
   - Ха, ха, ха! вот хорош муж! день-деньской ничего не делает, не служит, за квартиру не платит. Уж если б я...
   В ту минуту Федя чихнул; не кончив одной мысли, девица Кривоногова перешла к другой.
   - Вот их мать тоже связалась с бедным, - теперь дети по углам и шляются. Сама место потеряла хорошее. Бог знает у кого живет. И что за деньги? четыре целковых! да они больше съедят; утром и вечером чай, - подумайте сами.
   Но слушательница сильно скучала и не хотела подумать. Девица Кривоногова продолжала:
   - Так только, из жалости держу; сердце у меня такое доброе... Что вы торчите тут? в кухню пошли!
   Приказание относилось к детям, которые немедленно скрылись. Хозяйка подвинулась ближе к своей жилице и, нагнувшись к ней своим красным лицом, с лукавой и злобной улыбкой сказала:
   - Карты есть? дай погадаю!
   - Вы знаете я никогда не гадаю... у меня нет карт, - отвечала жилица, отворачиваясь.
   - Ну, ну, не надо карт, я и так скажу: есть головушка, о молодице крепко думает; в парчу, в золото оденет красну девицу, пальцы перстнями уберет, - полюби только молодца... а?
   И хозяйка так близко нагнулась к девушке, что та почувствовала ее дыхание и быстро отодвинулась.
   - Что вы говорите? - сказала она с испугом.
   - Что говорю? добра желаю тебе! человек пожилой - видел тебя, приглянулась; отчего же не сказать? сердце у меня доброе. Право, богата будешь и работать не станешь; а скажи одно словцо - и дело с концом...
   - Оставьте меня в покое; я знать ничего не хочу! - отвечала жилица голосом, в котором дрожали слезы.
   Хозяйка сдвинула свои рыжие брови, гневно открыла рот; но в ту минуту дети вбежали в комнату и разом крикнули: "Тетенька, вас барин чужой спрашивает!"
   - Сейчас!.. Ну, посмотрю я, долго ли, голубушка, ты поломаешься? Сама попросишь потом, так уж не прогневайся - поздно будет!
   И девица Кривоногова с достоинством удалилась.
   Уже не раз она делала жилице своей такие предложения, но жилица упорно не хотела своего счастья, по выражению хозяйки. Знакомство жилицы с молодым человеком приняло серьезный оборот. Сначала поклоны, потом коротенькие визиты, наконец визиты продолжительные. Часто проходящие видели молодого человека, с жаром читавшего вслух книгу, и девушку, которая жадно его слушала, забыв работу. По воскресеньям у жилицы сбиралось довольно большое общество: Ольга Александровна - мать Кати и Феди, башмачник, иногда рыжая хозяйка и непременно всегда молодой жилец зеленого дома.
   Недолго молодые люди наслаждались спокойствием; благодаря искусным сплетням девицы Кривоноговой злословие скоро разлилось по всему переулку. Частые слезы жилицы разрывали душу башмачника. Наконец он не выдержал: явился к молодому человеку, рассказал, как огорчают бедную девушку наглые сплетни соседей, - горячо говорил, что так или иначе нужно положить делу конец и поберечь доброе имя девушки.
   - Я хозяйку прибью, да и всех, кто посмеет дурно говорить о Палагее Ивановне! - воскликнул молодой человек.
   Читатель, разумеется, уже догадался, что девушка - наша Полинька, а молодой человек - Каютин.
   - Вы не имеете права! - возразил башмачник. - Вас полиция возьмет.
   - Ну, я жених ее - вот и все! я хочу жениться на ней! кто посмеет сказать дурно о моей невесте, а?
   И взгляд Каютина сделался грозен. Башмачник побледнел, покраснел, с минуту стоял в нерешительности, потом быстро схватил руку Каютина.
   - Да, хорошо! теперь вы можете защищать ее: вы жених!
   Он с великим трудом договорил: же-ни-х, повесил голову и задумался.
   - Я сегодня же сделаю сговор! не правда ли, чем скорее, тем лучше? Карл Иваныч, голубчик! вот вам деньги: купите вина две бутылки... конфектов... и еще чего бы?
   И Каютин ходил по комнате в волнении.
   - Ну, да сами придумайте, а я побегу к ней!
   Каютин, как стрела, пустился через улицу. Карл Иваныч следил его тупым взглядом, и когда Каютин показался в окне Полиньки, он быстро отвернулся. Слезы градом текли по его бледному лицу.
   Вечером комната Полиньки ярко светилась. В гостях недостатка не было: тот день был воскресный. Карл Иваныч, во фраке и в белом галстуке, играл на скрипке старинный вальс и печально следил за Полинькой и Каютиным, которые без устали вальсировали в маленькой комнате, безумно веселы и счастливы...
   Лицо башмачника было страшно бледно; то он переставал играть и в изнеможении садился: тогда и вальсирующие останавливались; то вдруг издавал странные аккорды и начинал собственную фантазию, которая оказывалась неудобною ни для какого танца.
   За полночь гости разошлись. В переулке разнесся слух, что тут свадьба, и многие долго ожидали прибытия из церкви невесты и жениха.
   Вот почему Полинька так свободно обходилась с Каютиным.
  

Глава IV

ПИРУШКА

  
   В тот день, с которого начинается наша повесть, Полинька, оставшись одна, задумчивая и озабоченная, подошла к своему комоду, отперла верхний ящик и достала из-под груды разноцветных лоскутков, ниток и шерсти небольшой красивый портфель. Размотав розовую тесемочку, она открыла его: там были деньги. Зная очень хорошо, сколько у нее денег, она, однакож, внимательно пересчитала их: оказалось ровно сто рублей. Полинька вздохнула; облокотясь на комод, она долго думала. Вдруг лицо ее просияло радостной улыбкой. Проворно пошарив в углу ящика, она достала сверток, развернула его, и шесть блестящих столовых ложек застучали по комоду. Это было ее трудовое добро. Зная ветреный характер своего жениха, она трудилась вдвое, чтоб сколько-нибудь обзавестись к свадьбе. Она страшно боялась вытти замуж без верных средств к жизни; печальный пример ежедневно был перед ее глазами; может быть, и ее дети должны будут жить в чужих людях и терпеть горе, как дети Ольги Александровны. Принужденная жить трудами, Полинька поневоле смотрела практически на жизнь.
   Блеск ложек, кажется, ослепил ее: она закрыла лицо руками; потом, взяв со стола маленькие часы довольно грубой отделки, долго любовалась ими, прислушивалась к их бою, наконец почистила их и положила в футляр. Обревизовав так свое богатство, Полинька снова спрятала его и села к окну, где стоял ее рабочий столик.
   Долго смотрела она на окно Каютина, в котором рама была уже вставлена, и слезы ручьями полились из ее глаз...
   Полинька оделась довольно тщательно и протянула было руку к часам, но горько усмехнулась и не взяла их.
   Было около семи часов вечера, когда она вышла из дому; на улице становилось темно; фонарей еще не зажигали. Полинька шла очень скоро в глубокой задумчивости; брови ее были сдвинуты; она кусала свои розовые губы. Незаметно очутилась она в одной из главных петербургских улиц и проворно взлетела на лестницу огромного дома, на котором среди множества вывесок всех цветов и размеров ярче всех бросалась в глаза исполинская надпись золотыми буквами:
  

КНИЖНЫЙ МАГАЗИН И БИБЛИОТЕКА ДЛЯ ЧТЕНИЯ НА ВСЕХ ЯЗЫКАХ

  
   Надпись оканчивалась фамилией владельца с огромным восклицательным знаком, будто сам художник не мог достаточно надивиться своему произведению и добродушно рекомендовал его удивлению других. При входе, у подъезда, и по всей лестнице беспрестанно попадались второстепенные вывески такого же содержания, но без восклицательных знаков; в самом деле, удивляться было уже нечему: на небольшой доске надпись белилами по красному полю и голубая рука с вытянутым указательным пальцем: таковы, были второстепенные вывески.
   Добежав до третьего этажа, Полинька дернула за колокольчик... При входе в прихожую ее поразил страшный говор.
   - Что, у вас гости? - спросила она у курчавого парня, в синей сибирке, с бородкой.
   - Гости, - гордо отвечал артельщик.
   - Здесь Надежда Сергеевна?
   - Здесь-с.
   Сделав несколько шагов коридором, Полинька вошла в небольшую комнату, в которой стояли две детские кроватки, диван и стол с чашками, стаканами и огромным самоваром, величественно пыхтевшим. На диване сидела женщина лет двадцати пяти, которой бледное, болезненное лицо выражало следы долгих и тяжких страданий. На руках ее спал ребенок; крупные слезы, как роса на розовом листке, замерли на его щеках.
   Они поздоровались, и Полинька спросила, прислушиваясь к шуму соседней комнаты:
   - А что, у вас опять гости?
   - Да, - со вздохом отвечала хозяйка. - Ты лучше спроси, - прибавила она с странной улыбкой: - когда у нас их не бывает?.. Разве его дома нет!
   И она осторожно положила сонного ребенка в кроватку, потом подошла к другим детям, спавшим в той же комнате, и, оправляя подушки, спросила:
   - Ты что-то не весела сегодня? Лицо Полиньки вдруг потемнело.
   - Я принесла тебе нерадостные вести, - отвечала она, и глаза ее наполнились слезами.
   - Что такое?.. что случилось? - с участием спросила хозяйка.
   Полинька вздыхала... Громкий, дружный хохот нескольких голосов, неожиданно раздавшийся в ту минуту из соседней комнаты, заставил всех вздрогнуть. Грудной ребенок заплакал раздирающим голосом; хозяйка побледнела и кинулась успокаивать его.
   - Да они детям уснуть не дадут, - заметила Полинька.
   Хозяйка не отвечала, но в каждом взгляде ее на дверь выражался печальный упрек.
   - Какое горе у тебя, Полинька? - спросила она, желая переменить разговор.
   Пересказывая приятельнице свое горе, Полинька долго крепилась; наконец сил у нее не стало: она расплакалась.
   - Полно! о чем плакать? вы еще молоды. Ну, что было бы хорошего, если б вы теперь обвенчались? ни у него, ни у тебя ни гроша...
   - Да, я знаю, что нельзя!.. - отвечала Полинька, отирая слезы: - а все-таки мне грустно... мало ли что может случиться....
   - Одно может случиться, что он разлюбит тебя. Так пусть лучше разлюбит, пока не обвенчались... а то дети...
   Надежда Сергеевна тяжело вздохнула.
   - О, он меня не разлюбит! - самодовольно отвечала Полинька. - Я пришла к тебе посоветоваться, - продолжала она, приняв важный вид: - не знаешь ли ты, у кого денег взять под залог?
   - А тебе разве нужно?
   - Да, мне нужно заложить часы и ложки...
   - На что? - встревоженно спросила Надежда Сергеевна.
   - Да у него нет денег на дорогу. Он хотел остаться здесь на месяц, чтоб заработать, да я подумала: он такой ветреный, пожалуй, опять решимость пройдет... так я лучше хочу дать ему денег...
   - Смотри, не скоро опять выкупишь.
   - Отчего? я еще больше буду работать, когда он уедет.
   - Хорошо, если так, а то бог знает что может случиться.
   - Да что же случится!
   - Захвораешь.
   - И выздоровлю.
   - Я бы тебе сама денег дала, - со вздохом сказала Надежда Сергеевна, - да как просить у него...
   - Нет, полно, - перебила Полинька, - как можно! тебе самой нужно... у тебя дети! Я за себя не боюсь: я одна...
   - У моего мужа есть знакомый, - он еще с ним в компании, - который, говорят, дает деньги.
   - Кто он?
   - Да он, кажется, теперь здесь...
   Хозяйка подошла к двери, и, отняв сбоку занавеску, заглянула в соседнюю комнату.
   - Точно здесь, - сказала она, - у него пренеприятное лицо; но муж говорит, что он отличный человек.
   Полинька тоже полюбопытствовала заглянуть за занавеску.
   В комнате, убранной с безвкусным великолепием, вокруг стола, установленного бутылками, сидело, ходило и лежало человек десять, с красными лицами и сверкающими глазами; они кричали, хохотали, чокались, целовались и пели. Полинька была скромна, но чувство скромности не переходило у ней в щепетильность и чопорность, и она с любопытством рассматривала холостую пирушку, которой не приводилось еще видеть ей ни разу в жизни, и не смущалась тем, что не на всех пирующих были галстуки, а на некоторых не было даже и сюртуков. Прежде всего, бросался в глаза господин, которому высокий рост, широкие плечи, огромный лоснящийся лоб и круглые красные щеки, удачно скрадывавшие своей одутловатостью непомерную величину носа, давали неотъемлемое право на название "видного мужчины". На глаза некоторых он мог назваться даже красавцем. Наряд его поражал пестротой и изысканной роскошью: в его шарфе горел брильянт, оскорблявший своей огромностью всякое чувство приличия, а толстые пальцы его жестких и красных рук усеяны были кольцами и перстнями, столько же безвкусными, сколько и богатыми. Во всю длину груди шла золотая толстая цепь; на животе тоже красовалось золото, в форме разных зверей, птиц и рыб. Его черные, довольно жидкие волосы, с висками, зачесанными к бровям, щедро натерты были фиксатуаром. Походку имел он величавую, а в маленьких, заплывших жиром глазах его выражались самодовольствие и презрительное высокомерие. Говорил он сиплым басом, резко и отрывисто, и хохотал - исключительно собственным шуткам - так, что стекла дрожали. Он беспрестанно обходил с бутылкой гостей, наполнял стаканы, непомерно проливая, и приставал с просьбами пить.
   - Что ж, господа! - говорил он с упреком: - никто не пьет! Разорить, что ли, хотите Ивана Тимофеича?.. Ведь я для того купил, чтоб пить... ей-богу! или боитесь, нехватит на ночь?.. А Иван-то Тимофеевич на что?.. Стоит турнуть гонца к благодетелю... А? не правда ли?
   Благодетель, к которому относились последние слова видного мужчины, господин с стеклянным лицом и стеклянными глазами, по всей вероятности винный продавец и главный потребитель своего товара, энергически отвечал:
   - Для милого дружка и сережка из ушка; хоть бочку прикатим, слова не скажем!
   - Уж еще мы не пьем! - возразил видному мужчине один рыжий гость обиженным голосом. - Да я еще за обедом водки три рюмки да хересу стакана четыре выпил... а ведь каждый стакан хересу бутылки шампанского стоит!
   - Ну вот, - перебил его видный мужчина, - расхвастался! десять человек... а что выпили? стыдно сказать! всего... всего, - заключил он тоном тончайшей иронии, - третью дюжину допиваем!
   Раздался дружный хохот гостей, покрытый собственным хохотом видного мужчины.
   - Борис Антоныч, сделайте одолжение!
   Господин, к которому теперь обратился видный мужчина, сидел на диване; видна была только его голова, которая висела почти над самым столом, резко отличаясь своей бледностью. Лицо маленькое, с миниатюрными, очень тонкими и нежными чертами, необыкновенно черные курчавые волосы, изредка пересыпанные седыми, проницательные большие глаза, радостно вращавшиеся кругом, и густые нависшие брови, которые, казалось, неохотно расправлялись вопреки своей привычке хмуриться: таков был Борис Антоныч.
   - Вы знаете, что я не могу много пить, - отвечал он тонким и приятным голосом.
   - Для меня! - неумолимо возразил видный мужчина, двинув к нему стакан, который пришелся почти на одной линии с носом курчавого старичка.
   - Для вас - извольте! Я не знаю, чего бы я не сделал для почтеннейшего нашего Василия Матвеича! да и каждый из нас... не правда ли, господа?
   - О, разумеется!
   - Василий Матвеич, - продолжал курчавый старичок, - между нами голова. Ему на роду написано ворочать миллионами.
   - Вашими устами мед пить! - отозвался видный мужчина, лицо которого засияло, и протянул к старику стакан.
   Они чокнулись и выпили.
   - Сто лет жить, сто миллионов нажить! - воскликнул курчавый старичок, поставив свой стакан. - Уж как Василий Матвеич вздумает покутить, так у него стыдно становится отказываться... Такое радушие - все нараспашку... десяток гостей назовет, а на сто вина закупит! хе, хе, хе!..
   И курчавый старичок залился сухим, дребезжащим смехом.
   - Уж кутить, так кутить! - величаво заметил видный мужчина.
   - И надо правду сказать, - продолжал курчавый старичок, - кутить он кутит, да и дела не забывает. И бог знает, когда у него хватает на все времени! Человек светский, общество любит; утром - на завтраке; там, глядишь, обед дома, и за обедом гостей тьма; там в театре... как же?.. нельзя и не повеселиться... мы ведь не хуже других. Денег, слава богу, довольно... надо свое сословие поддержать! хе, хе, хе!.. а оттуда частенько к цыганам, к Матрене Кондратьевне... а? есть тот грех?
   - Дело житейское, - с гордостью отвечал видный мужчина.
   - Думаешь, дело ждет... интерес упущен!.. Не тут-то было! и дело идет своим чередом, товар принят, почта отправлена, счета поверены... а все он же, Василий Матвеич!.. все он! без него в магазине ничего не делается!
   И тут курчавый старичок лукаво посмотрел в правый угол, где молчаливо сидел человек с угреватым лицом, худо одетый, худо выбритый и худо причесанный. При взгляде старика по толстым потрескавшимся губам его пробежала злая, радостная улыбка, и он незаметно кивнул головой.
   - Не понимаю, просто не понимаю такой деятельности, - продолжал курчавый старичок. - Да научите меня, Василий Матвеич, вашему секрету! я вот едва умею справиться с моим маленьким хозяйством.
   - Очень просто, - глубокомысленно отвечал видный мужчина, - строжайший порядок... ежеминутная отчетность, исполнительность?.. аккуратность... все по часам... строгость... ночи не спишь за делами...
   - Я так и думал! - воскликнул курчавый старичок и опять лукаво взглянул в правый угол и получил в ответ ту же ядовитую, радостную улыбку. - Вот после того и судите о людях по наружности! А ведь другой, посмотревши на жизнь Василия Матвеича, как он то в театре, то у цыган, то на попойке, то у себя банкет задает, подумает сдуру, что он - извините, почтеннейший Василий Матвеич, - пустейший и ленивейший человек, за которого все делает какой-нибудь приказчик.
   Курчавый старичок переглянулся с дурно причесанным господином.
   - ...и которому, - заключил он любезнейшим и добродушнейшим голосом, - не миновать банкротства! ха, ха, ха! не правда ли, господа?
   Курчавый старичок залился своим звонким смехом и светлым, добродушным взглядом обвел все собрание.
   Никто, казалось, не заметил, что смех его отзывался зловещей иронией, и все добродушно смеялись вместе с ним, и всех громче и добродушнее смеялся сам видный мужчина!
   Худо выбритый гоподин тоже смеялся в своем углу.
   - Выпьем же, господа, - воскликнул Борис Антоныч, - за здоровье почтеннейшего и деятельнейшего Василия Матвеича.
   - Выпьем! выпьем!
   - Вина! - закричал восторженно видный мужчина.
   Принесли вино, хоть и в прежних бутылках было еще довольно; пробка хлопнула, и видный мужчина начал наливать.
   - А Харитону-то Сидорычу, - заметил Борис Антоныч, указывая на дурно выбритого господина, - помощнику-то вашему... хоть, правду сказать, вы не очень нуждаетесь в помощниках... хе, хе, хе!
   Старик опять засмеялся и лукаво щурился то на видного мужчину, то на его помощника.
   - Нальем и Харитону Сидорычу, - отвечал видный мужчина, терпеливо выжидая с нагнутой бытылкой, пока осядет пена в стакане старичка. - Харитон Сидорыч! - продолжал он, дополнив стакан, совсем другим тоном: - что вы там, заснули, что ли? рыбу удите?
   - Чего изволите? - подобострастно сказал худо причесанный господин, почтительно вставая.
   - Приросли, что ли, к месту-то, батюшка? мне гостей помнить или вас? Могли бы и сами подойти... я вина не жалею... давайте стакан.
   Харитон Сидорыч подошел со стаканом, и, когда видный мужчина наполнил его, он молча возвратился на прежнее место.
   - Уф, руку отморозил! - сказал видный мужчина, ставя на стол порожнюю бутылку.
   - Здоровье Василия Матвеича!
   Все взяли стаканы и встали. Встал и курчавый старичок, но он почти не сделался выше.
   - Скажи, пожалуйста, - обратилась удивленная Полинька к своей приятельнице, - тут есть какой-то маленький старичок. Что он, без ног, что ли?
   - Нет, он уродец, горбун.
   - А кто он такой?
   - Да в компании с моим мужем. Вот он-то и дает деньги...
   - А какой странный, сколько ему лет?
   - Говорят, уж пятьдесят с лишком.
   - А лицо, точно как у ребенка; волосы почти все черные! А глаза-то, глаза...
   - У него отличные глаза, - заметила Надежда Сергеевна.
   - Да, большие, черные, только как противно их прищуривает! А брови как нахмурит вдруг, так даже страшно делается... Он, должно быть, презлой...
   - Муж уверяет, что он прекрасный человек... - Он так хвалит твоего мужа...
   - Муж говорит, что он даже бедным помогает.
   Вдруг занавеска с шумом распахнулась: вошел видный мужчина. Его глаза так блестели, щеки были так красны, а телодвижения так размашисты, что Надежда Сергеевна испугалась и побледнела.
   - Что нужно? - быстро спросила она.
   - Пуншу! - отвечал видный мужчина. - Мы пили, пили шампанское... да что толку?.. Только слава, что вино!.. Так уж вы, Надежда Сергеевна, поусердствуйте, а мы всегда с нашей благодарностью.
   И он хотел обнять ее. Но она с отвращением уклонилась.
   - Полно, пожалуйста; не нежничай! лучше перейдите в другую комнату, а то детей перебудите!
   - Дети... а! Петька, вставай!
   И видный мужчина шел к кроватке ребенка.
   - Тише; ну зачем вы его поднимаете? - сказала Полинька, скрывавшаяся в углу комнаты.
   - А, Палагея Ивановна! как поживаете? не угодно ли к нам? - закричал видный мужчина.
   Надежда Сергеевна дернула Полиньку за платье и покачала головой.
   - Нет, я сейчас пойду домой, - отвечала Полинька.
   - Ну, как желаете.. Так налей же пуншу, да позабористей!.. Ну, что хмуришься?.. ведь ты у меня умница!
   И он обнял ее за талию,
   - Оставь меня! - сердито сказала она.
   - Не годится, нехорошо! Добрая жена не должна сердиться на мужа... муж глава... Ее дело смотреть за детьми... Ах, дети! дай я их покажу!
   - Они спят, не трогай! - твердо сказала мать, подходя к кроватке сына.
   - Не умничай! - сердито возразил видный мужчина.
   - Я не позволю, не позволю!
   И она смело посмотрела ему в глаза. Но он подошел, к кроватке и закричал:
   - Эй! Петька! вставай!
   Сын проснулся и приподнялся.
   - Вылезай: пойдем кутить!
   - Боже! - воскликнула мать и в изнеможении села на диван.
   Видный мужчина взял ребенка и в одной рубашке понес его к гостям.
   Ребенок начал плакать; отец грозил ему:
   - Ну, молчать, а не то смотри!
   Полинька подошла опять к занавеске и видела, как он поднял ребенка над головой и закричал:
   - Господа! вот вам будущий книгопродавец Кирпичов; прошу любить да жаловать!..,
   - Я боюсь, чтоб они не дали ему вина! - с отчаяньем сказала мать и тоже подошла к занавеске.
   Отец учил сына танцевать; сын хмурился и готовился разреветься.
   - Господа, выпьем за здоровье будущего миллионера!.. - сказал маленький горбун, - Хе, хе, хе!
   - Браво, браво! - гаркнули все так дружно и громко, что ребенок страшно испугался, кинулся к отцу и пронзительным плачем присоединился к общему хору.
   - Вина, скорей вина! - закричал видный мужчина, и остальные заревели:
   - Да будет он достоин своего отца!
   Чокнулись и выпили.
   - Мама! - простонал ребенок.
   - Господа, - заметил видный мужчина, - извините будущего миллионера: ему хочется спать... Скорей еще вина!
   Пробка щелкнула, вино зашипело. Артельщик, красный столько же, как и гости, непомерно лил через край.
   Видный господин подошел к столу взять стакан; Петя почувствовал себя свободным и бегом пустился к дверям, бойко топая маленькими ножками; мать приняла его в объятия, крепко прижала к сердцу, и ее крупные слезы падали на детскую головку...
   - Прощай, я пойду домой, - сказала Полинька, грустно смотря на Надежду Сергеевну.
   - Прощай; как же ты одна пойдешь?
   - Возьму извозчика. А ты дай мне адрес того горбуна: я завтра понесу к нему свои вещи.
   Позвали артельщика и спросили адрес.
   - Ты проси больше, - заметила Надежда Сергеевна, когда красный артельщик, наговорив кучу лишних слов, удалился нетвердым шагом. - Он даст тебе втрое меньше, чем ты попросишь...
   - Отчего?
   - Уж у них так водится, говорит мой муж: иначе нельзя... Впрочем, муж говорил, что он честный человек.
   - Я завтра непременно пойду к нему. Прощай!
   - До свидания, Полинька! Смотри, не раздумай, не отговори своего жениха! Поверь мне: если он тебя истинно любит, так не разлюбит в два, в три года... А не то вы еще можете оба раза по три влюбиться.
   Проводив такими словами свою приятельницу, Надежда Сергеевна стала укачивать ребенка.
   В соседней комнате по-прежнему раздавались веселые крики и хохот, а лицо бедной матери становилось все задумчивей.
   О чем она думала? какие мысли, какие воспоминания омрачили ее лицо, и всегда невеселое?..
  

Глава V

ДУШЕПРИКАЗЧИК

  
   В одном селе умер помещик. По истечении сорока дней барыня приказала созвать всю дворню, явилась перед ней вся в черном и прочла волю покойного: вся дворня за усердную службу отпускалась на волю, а дворецкому, камердинеру, кучеру и повару назначалась еще особая награда, каждому по пятисот рублей. Барыня уже кончила чтение, но глубокое, торжественное молчание не нарушалось... И долго никто не мог сказать слова; только радостные слезы сверкали в глазах слушателей. Наконец общее чувство выразилось в единодушном, в одно время у всех вырвавшемся восклицании: "Царство небесное доброму барину!.." - и, видно, оно было непритворное и неподготовленное, потому что бумага выпала из рук барыни, и слезы градом полились по ее бледному лицу, когда оно раздалось в воздухе... оно было повторено три раза, и три раза как-то радостно и торжественно дрогнуло сердце помещицы... Долго в тот день не умолкали дружные, горячие толки о добром барине в радостной дворне... Наконец каждый стал думать о себе, и тут опять бесконечные толки: видно, много новых мыслей и планов прихлынуло в их голову с новым положением.
   - Ты что станешь делать, брат? - спросил Дорофей, кучер, своего брата, камердинера.
   - Я в Питер, - отвечал камердинер, у которого была там зазнобушка, - дело знакомое: каждый год катались туда с барином... да и город знатный!
   - Ну, в Питер, так в Питер, с богом!.. А вот я так подержусь около здешних мест... Попробую поторговать: не даст ли бог счастья.
   - В добрый час начать!
   Наутро Дорофей еще спал, когда двери сенного сарая с визгом растворились и внизу раздался голос:
   - Вставай, Дорофей!
   - Что так рано?
   - Да я совсем собрался... Прощай!
   Дорофей, весь в сене, скатился и с изумлением сказал:
   - Как так? Да неужто ты так вот сегодня и в путь?
   - Сегодня. Я еще вчера уж и у барыни был: прощался; письмо дала...
   - Вишь, сердечному не терпится! Смотри, брат, коли так, так знатно! а коли чуть что не заладится, поезжай сюда. Здесь найдем дело.
   - Ладно, увидим...
   Братья выпили, закусили, покалякали, поцеловались, причем несколько стебельков сена из бороды Дорофея осталось на лице камердинера, и отправились в ближайший город. Там они опять выпили и покалякали, поцеловались, поплакали и разошлись в разные стороны...
   С тех пор они не видались. Бывший камердинер женился в Петербурге, жил бедно, сначала писал к брату, потом вдруг писать перестал, и, наконец, Дорофей получил известие, что он умер. Дорофея ждала другая карьера: малый сметливый, грамотей, деятельный, обуреваемый беспокойным духом стяжания, он скоро почувствовал надобность преобразовать свою бороду из кучерской в купеческую, для чего укоротил ее в длину и увеличил в ширину, округлив и расчесав на две стороны. Сначала разъезжал он из села в село с пряниками, рожками, тесемками, бисером, мылом, иголками и даже книгами, занимаясь в то же время не без выгоды лечением лошадей - искусство, в котором изощрился еще в кучерской должности. В ту эпоху к имени его Дорофей стали прибавлять: Степаныч. Потом открыл он в городе Шумилове постоянную лавочку, в которой висело десятка три хомутов, гужи, веревки, шлеи, уздечки, чересседельники, подпруги, попоны, причем на вывеске к имени и отчеству прибавилось прозванье: Назаров. Определившись, таким образом, совершенно, он мало-помалу расширил круг торговой своей деятельности и кончил тем, что чрез тридцать лет из пятисот рублей, завещанных ему барином, сделал он до двухсот тысяч.
   Но за постоянными, судорожными хлопотами, вечно занятый своими оборотами, он не успел жениться, обзавестись семейством, и теперь на старости лет приходилось ему доживать век свой в совершенном одиночестве.
   А здоровье его с каждым днем расстраивалось, и, наконец, старик слег и почувствовал, что уж ему не встать с постели.
   Самым близким к нему человеком был в то время один молодой купец, который сначала служил у него приказчиком, а потом, сделав несколько счастливых спекуляций, записался в вильманстрандские купцы, завел собственную лавчонку и торговал в компании с прежним своим хозяином. Вильманстрандский купец не отличался качествами слишком привлекательными; но привычка и одиночество сильно привязали к нему Назарова, и ему-то довелось выслушать последнюю волю и принять последний вздох старика.
   В комнате с закрытыми ставнями, правый угол которой весь заставлен был образами, освещенными лампадой, медленно угасал старый купец, мучимый жестокой одышкой, захватывавшей его дыхание и грозившей с минуты на минуту прекратить его дни.
   Уже пятый день молодой купец не отходил от его постели, подносил ему лекарство, поправлял подушки и читал св. писание, о чем просил старик всякий раз, как чувствовал малейшее облегчение.
   Старик был огромного роста, и его крепкие мускулы, резко обозначавшиеся на худом, измученном лице показывали, что смерть одерживала здесь нелегкую победу.
   Он громко охал, крестясь дрожащей рукой, призывая имя божие и повторяя невнятным голосом все знакомые ему тексты св. писания. Вильманстрандский купец сидел против него, пересиливая дремоту, которая после многих бессонных ночей упорно смыкала его глаза.
   - Слушай, молодец! - начал старик слабым, удушливым голосом, приподнявшись на своей постели и показав широкую и худую обнаженную грудь, на которую в беспорядке падала его белая, как снег, длинная борода. - Недолго мне остается жить. Я все поджидал, думал, вот отойдет; но, видно, господа я прогневил свыше его милосердия... час мой настал! Выслушай же мою последнюю волю и сверши за меня, чего не успел я, многогрешный...
   Сонливость молодого человека в минуту прошла. Он весь встрепенулся при последних словах старика и жадно наклонился к нему, будто бы страшась проронить слово.
   Но старик заохал, закашлялся, и нетерпеливое волнение пробежало по лицу молодого человека. Собравшись с силами, старик продолжал:
   - У меня был брат...
   - Но ведь, он умер? - быстро перебил молодой человек.
   - Умер, в Питере (царство ему небесное!)... После брата осталась жена.
   - Да ведь и она тоже умерла? - перебил опять Вильманстрандский купец.
   - Умерла, - отвечал старик, - тоже умерла (и ей царство небесное, хоть она и не православная была, прости ее господи!). Но после них осталась...
   По лицу слушателя пробежало живейшее беспокойство. Он удвоил внимание; но старик закашлялся.
   - Кто же остался после них? - нетерпеливо спросил молодой купец.
   - После них осталась дочь, - твердо произнес старик.
   Вильманстрандский купец побледнел, как смерть.
   - Как? - вырвалось у него: - вы мне никогда не говорили, что у вас есть наследники!
   - Незачем было говорить! - строго отвечал старик.
   Молодой человек спохватился.
   - Что ж она, в каком положении? - спросил он с участием: - жива она? замужем? дети есть?
   - Ничего не знаю! - отвечал старик: - может жива, а может нет...
   Вильманстрандский купец вздохнул свободнее.
   - Грешный человек, вишь ты, не ладил я с покойником; да и он-то неправ: женился на чухонке: прости ему господи! иноверицу взял - ни совета, ни просьбы моей не послушал... Господь, видно, за то и не благословил его; уж перед смертью письмо пришло от него: прости, говорит, умирающему, призри вдову, - в бедности покидаю... После уж и вдова писала ко мне. Я было и хотел помочь от избытков моих, да, грешный человек, сегодня да завтра, так вот и до смертного часа не собрался... А тут недавно получил стороной весть, что и вдова-то умерла... Осталась ли нет в живых одна сирота, племянница... Грех на мою душу падет, коли она погибнет в нужде... не хочу брать лишнего греха на душу...
   Продолжительный монолог утомил старика. Он опустился на подушку, закрыл глаза, и только громкое и редкое дыхание, мерно раздававшееся в могильной тишине комнаты, свидетельствовало, что в нем еще не угасла жизнь.
   Лицо вильманстрандского купца также было по-своему страшно: досада, гнев, бешенство, отчаяние выражались на нем резкими чертами. Он кусал свои губы, устремив неподвижный проницательный взор на полумертвого старика и будто вызывая его на бой...
   Но старик вдруг открыл глаза, - молодой человек поспешил придать своему лицу почтительное и грустное выражение и тихо, вкрадчивым голосом спросил:
   - Что ж думаете вы делать, Дорофей Степаныч?
   - Осчастливить сироту, коли бог по милости своей попустит мне, окаянному, загладить мои великие прегрешения... Других родных у меня никого нет... мне свое добро не в могилу с собой унести...
   - Так вы хотите сделать ее своей наследницей?
   - Что ты, парень, как кричишь? - слабо перебил старик: - просто испугал меня... о-ох!
   И старик закашлялся. Вильманстрандский купец прошелся по комнате.
   - А ты слушай, - начал старик, - легко сказать: сделай наследницей! Да где теперь ее сыщут? как наследство-то до нее дойдет?.. Родилась, живет в бедности... поди и грамоте-то не знает. В газетах припечатают; да где ей газеты смотреть? Сроки пропустит...
   Старик замолчал. Лампада бросала слабый, дрожащий свет на его бледное, худое лицо, которое теперь приняло неподвижность смерти. С испугом и мучительным нетерпением ждал молодой человек, когда старик снова соберется с силами.
   Наконец умирающий открыл глаза, приподнялся и продолжал:
   - Так вот, видишь, что я придумал слабым моим разумом, прости меня господи! Сослужи мне службу, друг! Господь тебя не забудет.
   - Я все готов сделать для моего благодетеля, для моего второго отца...
   - Да и я тебя не обижу, друг, - не оставлю без награды твои сыновние попечения: лавка твоя, дом твой; я уж и дарственную запись приготовил.
   - Благодетель! - воскликнул радостно вильманстрандский купец, стал на колени и поцеловал руку умирающего.
   - Только ты верно сослужи мне службу, - продолжал старик: - тотчас, как господь бог сподобит мне преставиться, поезжай в Питер, отыщи племянницу и в собственные руки отдай ей духовную (она у меня уж заготовлена) и билеты здешнего Приказа...
   - Именные?
   - Именные, - отвечал старый купец, -

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
Просмотров: 137 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа