Главная » Книги

Мельников-Печерский Павел Иванович - На горах. Книга 2-я, Страница 20

Мельников-Печерский Павел Иванович - На горах. Книга 2-я


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

ть стороной мысли о замужестве богатой сироты и те кумушки, что прежде были засылаемы к Марку Данилычу сватать купчиков. Но всем от Патапа Максимыча один был ответ: "Авдотье Марковне ни приказывать, ни советовать я не могу, да и раненько бы еще ей о выходе замуж думать - у родителя в гробу ноги еще не обсохли..." И, ругая Чапурина, искатели смолокуровского миллиона в злой досаде расходились по своим местам. "И откуда они этого непутного заволжанина выкопали?- говорили они.- Ни слуху ни духу про него у нас никогда не бывало, вдруг ровно из земли вырос, как из ведьминой трубы вылетел, и ну чужим добром распоряжаться! Хорошо, видно, подмаслил городничего, не то бы давно ему в кутузке сидеть. Да и она-то дура неповитая! Зачем проходимца слушается".
  До Патапа Максимыча такие толки не доходили. А и дошли бы, плюнул бы только, да и прочь от сплетников.
  Сидели вечером за чаем Дуня, Дарья Сергевна, Аграфена Петровна, Патап Максимыч и Герасим Силыч, перед тем отправивший племянника в Сосновку. Зашла речь, как бы устроить дела в городе и присмотреть за домом.
  По совету Патапа Максимыча, Дуня стала просить Чубалова, чтоб оказал он ей милость, сжалился бы над ней, принял на себя дела в городе.
  Герасим Силыч всячески отрицался, говоря то же, что говорил Чапурину: у него-де свои дела, и покинуть их даже на короткое время нельзя.
  - Сказано было вам, Герасим Силыч, что в убытке не останетесь,- громко промолвил Патап Максимыч.- Скажите откровенно, сколько бы взяли вы в месяц с Авдотьи Марковны? Чубалов замолчал и низко склонил голову.
  - Да говорите же, Герасим Силыч,- настаивал Чапурин.
  - Не знаю, что и говорить,- едва слышно, помолчав, промолвил Чубалов.
  - А то и говорите, что для вас не обидно будет,- сказал Патап Максимыч.
  - Тут в том главное дело, что совсем должна стать моя торговлишка, и в разъезды за стариной ездить мне не удастся,- сказал Чубалов.- Конечно, Иванушку бы можно посылать, да все уж это не то, как я сам. Да он же в дальних отлучках без меня и не бывал никогда. Парень молодой, иной раз может и прошибиться.
  - Ах ты, господи! - повысивши голос, с нетерпеньем сказал Патап Максимыч.- Этак мы, пожалуй, до смерти не столкуемся.
  И, встав из-за стола, закинул руки за спину и широкими шагами стал ходить взад и вперед по комнате.
  - Нет, так пива не сваришь!- сказал он.- Ты ближе к делу, а он про козу белу; ты ложки, а он тебе плошки.
  И, остановившись перед старинщиком, положил ему руку на плечо и спросил:
  - Скажите по совести, много ли в месяц барыша получаете?
  - Месяц на месяц не придется, Патап Максимыч,- отвечал Чубалов.- В иной месяц, кроме расхода, нет ничего, а в другой и больно хорошо. К примеру взять: у Макарья в ярманке, на Сборной в Симбирске, в Ирбитской. Да еще когда на Вятку к тамошним домоседкам заедешь либо на Урал к казакам.
  - Это так, это во всякой торговле бывает, какую ни возьми,- сказал Патап Максимыч.- А в год сколько барыша?
  - И это мудрено сказать,- уклончиво ответил Герасим Силыч.- И год на год не приходит.
  - Фу ты пропасть какая! Чуть не битый час толкуем, а все попусту. Толков много, только толку нет,- вскликнул, нахмурясь, Патап Максимыч.- Так рассуждать все одно что в решете воду таскать! Давно ль торг ведете?
  - Больше пятнадцати годов,- отвечал Чубалов.
  - Который из годов самый был прибыльной?
  - Первые годы после моего странства были самые прибыльные,- сказал Герасим Силыч.- Потом истратился на семью, дом поставил, землю купил, племянников от рекрутчины свободил, от того капиталу и стало у меня много поменьше. А ведь по капиталу и барыш.
  - Вот у нас дело-то как идет,- с досадой молвил Патап Максимыч, обращаясь к Дуне.- Ни из короба, ни в короб, в короб не лезет, из короба нейдет и короба не отдает. В первые-то года поскольку барышей получали? - прибавил, обращаясь к Чубалову.
  - Целковых тысячи по полторы, а были годы, что и по две получал,- отирая платком раскрасневшееся лицо, ответил Чубалов и опять понурил голову.
  - Так вот какой разговор будет у нас,- сказал Патап Максимыч.- Авдотья Марковна даст вам не две, а две с половиной тысячи в год за хлопоты ваши и за распоряжения по здешнему хозяйству. И будете ли вы ее делами заниматься месяц ли, два ли, целый год, все равно получите сполна две тысячи с половиной целковых. Согласны?
  Чубалов не ожидал этого. И на сто рублей в месяц не надеялся, а тут вдруг две с половиной тысячи. По стольку ни в один год он не получал. По-прежнему сидел, опустя голову и не зная, что отвечать.
  - Согласны, что ли? - спросил его Патап Максимыч.- Мало, так прямо скажите.
  - Согласен,- едва слышно проговорил Чубалов.- Ваш слуга, Авдотья Марковна, хоть по самый конец жизни,- прибавил он, низко кланяясь Дуне.
  - Очень, очень рада я, что вы согласились. Теперь я спокойна насчет здешних дел. Да это еще не все, что сказал вам Патап Максимыч. Давеча мы с ним про вас много разговаривали. Он скажет вам.
  Оторопел Герасим Силыч. "Что еще такое у них обо мне решено?" - подумал он и повернулся к севшему за стол Чапурину, выжидая слов его.
  - Видите ли, любезнейший Герасим Силыч,- сказал Патап Максимыч.- Давеча мы с Авдотьей Марковной положили: лесную пристань и прядильни продать и дом, опричь движимого имущества, тоже с рук сбыть. Авдотье Марковне, после такого горя, нежелательно жить в вашем городу, хочется ей, что ни осталось после родителя, в деньги обратить и жить на проценты. Где приведется ей жить, покуда еще сами мы не знаем. А как вам доведется все продавать, так за комиссию десять процентов с продажной цены получите.
  И во сне не снилось это Чубалову. Не может слова сказать в ответ. Чапурин продолжал говорить, подавая деньги Герасиму Силычу:
  - А это вам пятьсот рублей за труды при погребении Марка Данилыча.
  - Помилуйте, Патап Максимыч, это уж чересчур!- воскликнул Герасим Силыч.
  - Не моя воля, а молодой хозяюшки,- сказал Патап Максимыч.- Ее волю исполняю. Желательно ей было, чтобы похороны были, что называется, на славу. Ну, а при нашем положении, какая тут слава? Ни попов, ни дьяков - ровно нет ничего. Так мы и решили деньги, назначенные на погребенье, вам предоставить. Извольте получить.
  Чубалов ошеломлен был такими милостями, о каких и в голову никогда ему не приходило. Особенно поразили его обещанные проценты с продажной цены. "Ведь это, мало-мало, десять тысяч целковых. Буду богаче, чем тогда, как воротился в Сосновку, да к тому ж и расходов таких, как тогда были, не предвидится. Истинно божеская милость мне, грешному, выпала!"
  Молча взял он пятьсот рублей, поклонился Патапу Максимычу и, подойдя к Дуне, сказал:
  - Вы, Авдотья Марковна, столько благодеяний мне оказали, что буду я теперь неустанно бога молить, да устроит он ваш жизненный путь. Пошли вам господи доброго и хорошего сожителя, дай бог удесятерить достатки ваши, дай вам бог во всю вашу жизнь не видать ни горя, ни печалей. А я, после таких ко мне милостей, вековечный и верный служитель ваш. Теперь ли, после ли когда, для вас на всякую послугу готов.
  - Очень рада, Герасим Силыч, что мы с вами поладили и вы не отказались оказать сироте помощь,- с ясной улыбкой проговорила Дуня.
  - Не я вам, а вы мне, Авдотья Марковна, великую, неслыханную помощь являете,- со слезами на глазах ответил Чубалов.- Богачом хотите сделать меня. Воздай вам господи!
  - Герасим Силыч,- сказала, потупивши светлые очи, Дуня Чубалову.- Ведь у вас тятенька покойник выменял икону преподобной мученицы Евдокии. Ангел мой. Теперь уж больше года та икона возле кровати в изголовьях у меня стоит.
  - Точно так, Авдотья Марковна, Марко Данилыч у меня ту икону выменял,- отвечал Чубалов.- Редкостная икона, царским жалованным изографом при святейшем Филарете, патриархе московском, писана. Комнатная была у благочестивой царицы Евдокии Лукьяновны.
  - И Марка Евангелиста икона, что у тятеньки покойника при гробе в головах стояла,- тоже от вас?
  - И ее у меня же выменял. Она баронских писем, совсем почти фряжская. Эта много будет попростее, чем икона вашего ангела, и помоложе,- сказал Герасим Силыч.
  - А нет ли у вас иконы святителя Амвросия Медиоланского? - спросила Дуня.
  - Такой не имеется,- отвечал Герасим Силыч.- Да едва ли можно такую найти старинных писем. Сколько годов я по иконной части делишки веду, чуть не всю Россию изъездил из конца в конец и всего-навсе две только старые иконы Амвросия Медиоланского видел. А теперь их нет: одну за перстосложение отобрали, другая в пожаре сгорела.
  - Мне хоть бы новую,- сказала Дуня.
  - В таком разе можно поморским заказать, а не то в Москве на Преображенском,- ответил Чубалов.- Ежели наскоро требуется, могу в самом близком времени ее получить.
  - Сделайте одолжение,- сказала Дуня.- Это самое мое усердное желание иметь икону святителя Амвросия,- молвила Дуня.- Буду вам очень благодарна.
  - Постараюсь, Авдотья Марковна, будьте благонадежны,- сказал Чубалов.- Штилистовая требуется или побольше?
  - Чтобы в киотку, что у меня в комнате, поставилась. Снимите мерочку. Хочу, чтоб она всегда у меня в изголовьях была,- ответила Дуня.- И оклад закажите, пожалуйста, серебряный, густо позолоченный, а каменья на икону я вам сама выдам.
  - Слушаю-с. А к какому времени потребуется? - спросил Чубалов.
  - Срока не назначаю, а чем скорее, тем лучше,- ответила Дуня.
  - Да ты обещанье, что ли, дала?- спросила Дарья Сергевна.
  - Да, обещанье,- потупившись, сухо промолвила Дуня.
  
  * * *
  
  С того дня Чубалов стал хозяйствовать в смолокуровском доме. Съездил он на день в Сосновку и переехал в город со всем книжным скарбом. Иванушку взял с собой.
  Устроивши главные дела покойного Марка Данилыча, Чапурин, несмотря на просьбы новой своей дочки, собрался в путь-дорогу в свои родные леса. Аграфена Петровна с ним же поехала. Страшно показалось Дуне предстоявшее одиночество, особенно печалила ее разлука с Груней. К ней теперь привязалась она еще больше, чем прежде, до размолвки.
  Уговорились так: к двадцатому дню после кончины Марка Данилыча приедет к Дуне Патап Максимыч и Аграфена Петровна с детками, и все они пробудут до сорочин. После того Дуня с Дарьей Сергевной двинутся за Волгу со всеми пожитками.
  Никифор между тем приехал и, получив доверенность, на другой же день покатил в Унжу.
  За день либо за два до отъезда Патапа Максимыча Дуня спросила у него:
  - В векселях, что выданы тятеньке покойнику, не нашлось ли векселей или расписок купца Поликарпа Андреича Сивкова?
  - Есть векселек,- ответил Патап Максимыч.- На нонешней ярманке выдан.
  - Велик ли? - спросила Дуня.
  - Помнится, тысячи на три, а уплата на будущей Макарьевской,- ответил Патап Максимыч.
  - Дайте мне его, а из счетов, пожалуйста, вычеркните,- сказала Дуня.
  - Зачем это, дочка? - ласково и озабоченно спросил у нее Чапурин.
  - Так надо мне,- сказала решительно Дуня и другого ответа не дала.
  Патап Максимыч пристально посмотрел на нее. А у ней взгляд ни дать ни взять такой же, каков бывал у Марка Данилыча. И ноздри так же раздуваются, как у него, бывало, когда делался недоволен, и глаза горят, и хмурое лицо багровеет - вся в отца. "Нет, эту девку прибрать к рукам мудрено,- подумал Чапурин.- Бедовая!.. Мужа будет на уздечке водить. На мою покойницу, на голубушку Настю смахивает, только будет покруче ее. А то по всему Настя, как есть Настя".
  Отдал он Дуне вексель Сивкова, и та тотчас же разорвала его пополам.
  - Что ты? Что сделала? - вскочивши с места, с изумленьем вскрикнул Патап Максимыч.- Теперь вексель не годится.
  - Знаю,- равнодушно ответила Дуня.
  - Зачем же это?
  - Долг уплачиваю. Поликарпу Андреичу я должна больше, чем он был тятеньке должен,- сказала Дуня, переглянувшись с Аграфеной Петровной.
  - Как должна? В толк не возьму,- сквозь зубы проговорил недовольный Чапурин. Дуня не отвечала.
  - Тятенька,- вступилась Аграфена Петровна,- вы ведь еще ничего не знаете, как мы с Дуней от Луповицких уехали. Много было всяких приключений, говорить теперь не стану, сама когда-нибудь расскажет. Поликарп Андреич да еще один человек и ей и мне много добра сделали. Будь у меня такие же деньги, как у Дуни, я бы и больше трех тысяч не пожалела. - Вот оно что! - тихо промолвил Патап Максимыч.- Да что ж вы ничего не расскажите? Три тысячи деньги ведь немалые, кидать их зря не годится. Может быть, одолжения Сивкова и десятой доли этих денег не стоят.
  - Когда Дуня тебе расскажет все, сам увидишь, что помощь Сивковых стоит больше,- сказала Аграфена Петровна.
  - Так расскажи, Дуня, не утай от второго отца,- ласково молвил стихший Патап Максимыч.
  - После расскажу, после, когда буду у вас в Осиповке,- сказала Дуня,- а теперь, видит бог, не могу.
  Язык не поворотится. Знаете, отчего мне хочется покинуть этот город и в нем даже родительские могилки? Чтобы подальше быть от этих Луповицких, от Фатьянки, от Марьи Ивановны. Много я от них натерпелась - говорить, так всего не перескажешь.
  Навострила Дарья Сергевна уши, услыхавши от Дуни такие слова про Марью Ивановну. Довольная улыбка озарила лицо ее. Радостно она вокруг посмотрела.
  - Как? С Марьей Ивановной рознь у тебя? - промолвила она.- Слава богу! Никогда я не чаяла в ней толку.
  - Все они обманщики, богопротивники! - с горячностью вскликнула Дуня.
  - Уж они тебя в поганую свою веру не приводили ль?- спросила Дарья Сергевна.- Весной, как Марья Ивановна жила у нас, она ведь про какую-то новую веру рассказывала тебе да расхваливала ее. Я слышала сама из каморки, что возле твоей комнаты. Только что слов ее тогда понять не могла.
  Дуня не дала ответа.
  - А ведь я в Фатьянке-то без тебя была,- продолжала Дарья Сергевна.- Покойный Марко Данилыч думал, что ты уж приехала сюда с Марьей Ивановной и, только что воротился с ярманки, посылал меня за тобой. В Фатьянке мы никого не достучались, а ночь провели в Миршени у одной вдовы. Она и порассказала нам кое-что про фатьянских. Это, слышь, особая какая-то вера - фармазонами прозывают тех, кто ее держится. После того и стала я думать: Марья-то Ивановна не той ли же веры? А вот на днях дошли вести, что фатьянских за ихнюю противную веру посадили в острог. Туда и дорога безбожным!
  Дуня смутилась. Стала жаловаться, что у ней голова разболелась, и ушла с Аграфеной Петровной в свою спальню.
  
  
  
  
  * * *
  
  На возвратном пути Патап Максимыч с Аграфеной Петровной у Колышкиных остановились. Рады были гостям и Сергей Андреич и Марфа Михайловна.
  - Что так долго загостились? - спрашивал Сергей Андреич Патапа Максимыча.
  - Схоронили ведь мы Марка-то Данилыча,- отвечал Чапурин.
  - Как? - вскликнул Колышкин.
  - Когда с Груней мы к нему приехали, был он без языка и только одной рукой владел немножко. Груня поехала в Рязанскую губернию за дочерью его. И в тот день, как они воротились, другой удар случился с ним. Так и покончил жизнь.
  Подробно рассказал Патап Максимыч, как он ночью застал Корнея возле умиравшего Смолокурова, рассказал и о распоряженьях своих по делам сироты. Колышкин нашел, что крестным все сделано было хорошо.
  - А в этот раз, как были вы у меня с Аграфеной Петровной, не успел я вам сказать, что на короткое время я отсюда отлучался. В Казань надобность была съездить. Назад ехал на своем пароходе. Ехал на тот раз со мной молодой купчик с большим багажом, из Казани на житье сюда переселяется он. Разговорились мы, вижу и слышу - парень умный и, надо думать, доброй души, однако, кажется, маленько озорной, кровь-то молодая, видно, еще не совсем уходилась в нем. И тебя знает он и Аграфену Петровну; знал и покойного Марка Данилыча. Здесь покамест стоит на квартире, а сам присматривает, где бы домик купить себе.
  - Не Самоквасов ли Петр? как величать по отечеству - забыл,- сказал Патап Максимыч.- Петр-то он, Петр,- в прошлом году на Петров день в Комарове мы именины его справляли. И Марко Данилыч с нами был тогда.
  - Он и есть,- молвил Сергей Андреич.- Петром Степанычем зовут его.
  - Ну так, так, Петр Степаныч,- подхватил Патап Максимыч.- А что озорной, так впрямь озорной. Сколько он в скитах у матерей начудил, так и рассказывать всего не расскажешь. А голова умная, и точно что доброй души человек. Куролесит, а перейдет время, остепенится, и, ежели возьмет за себя умную да хорошую жену, чистое золото выйдет из него.
  - Частенько у меня бывает,- сказал Колышкин,- да и живет неподалеку. С неделю назад прибежал он ко мне, бледный такой, расстроенный, и спрашивает, не слыхал ли я чего про Смолокурова и про его дочь. Я не знал еще ничего и сказать не мог, а он ушел от меня такой притуплённый, даже слезы, кажется, из глаз выкатились.
  - Как бы с ним повидаться?- сказала вошедшая Аграфена Петровна.- Мы довольно с ним знакомы, в ярманку, бывало, каждый день к мужу в лавку ходил.
  - Не придет ли вечерком, давно что-то не бывал,- ответил Колышкин.- А не придет, спосылать можно.
  - Пожалуйста, Сергей Андреич, спосылайте. Мне непременно хочется с ним повидаться.
  - Можно и послать,- молвил Колышкин. И тотчас же послал за Самоквасовым. И записку написал на случай, если бы посланный не застал его. Приписал, что теперь у него Патап Максимыч с Аграфеной Петровной и что на другой день уезжают они в свои леса за Волгу. Прибавил также, что Марко Данилыч приказал долго жить.
  Не застал посланный Петра Степаныча, куда-то по делам он уехал. Записку Сергея Андреича оставил.
  К вечернему чаю Самоквасов пришел к Колышкиным. Его радушно встретили, и Патап Максимыч вскоре обратился к нему:
  - Давненько, Петр Степаныч, мы не видались. Как твое дело с дядей? Покончил ли?
  - Слава богу, покончил. Поделились,- отвечал Самоквасов.
  - Как же? - спросил Чапурин.- Чем решили?
  - Не мы решали, суд порешил,- сказал Самоквасов.- Я получил свое, хоть не без хлопот, надо было выручать присужденное наследство. И надоела же мне эта Казань после этого, хоть и родина, а век бы не видать ее. Сюда на житье переехал, здесь хочу устроиться.
  - И дело,- молвил Патап Максимыч.- Хорошо придумано. На новом месте и новая жизнь пойдет. А сколько с дяди-то пришлось?
  - Половина, что после дедушки осталось. На двести тысяч,- ответил Самоквасов.
  - С таким капиталом можно повести дела,- молвил Чапурин.- Переписывайся в здешние купцы да заводи торги. Только чур не шалопайничать - по скитам ради озорства не ездить, не повесничать там. Пора остепениться, любезный Петр Степаныч. А то и не увидишь, как дедушкины двести тысяч вылетят в трубу.
  - Что было, то прошло, да и быльем поросло,- с глубоким вздохом промолвил Петр Степаныч.- Был молод, был неразумен, молодая кровь бурлила, а теперь уж я не тот,- укатали сивку крутые горки. Как оглянешься назад да вспомнишь про прежнее беспутное время, самому покажется, что, опричь глупостей, до сей поры ничего в моей жизни не было.
  - Ожениться бы тебе, Петр Степаныч. С хорошей женой и сам бы ты был хороший человек,- сказал Патап Максимыч.- Годков-то уж тебе не мало, из подростков вышел,- право, не пора ли? От дяди отделился, имеешь теперь свой капитал, рожна, что ли, тебе еще? Аль в скиты тянет с белицами да с молоденькими старицами валандаться?
  - Что мне скиты? Пропадай они пропадом, и ухом не поведу,- сказал Петр Степаныч.- Дядя каждый год меня с милостиной туда посылал, не своей охотой ездил я на Керженец. Теперь то время прошло.
  - Толкуй! Знаем и мы кой-чего понемножку,- сказал Патап Максимыч.- Никому спуску не давал. Хоть Фленушку взять, сестрицы моей воспитанницу. Валандался ведь с ней? Ну, скажи правду-матку как есть начистоту. И лукаво поглядел на Петра Степаныча.
  - В скитах да и везде в ваших лесах много сплеток плетут, Патап Максимыч,- ответил Самоквасов.- А если что и было, так я теперь ото всяких обителей отшатился. Пропадай они совсем.
  Все примолкли. Спустя немногое время Колышкин спросил Петра Степаныча:
  - Домика не присмотрели ль?
  - Нет,- тоскливо ответил Самоквасов.- Да и на что мне дом, как порассудить хорошенько. Истратишься на него, а после с рук не сбудешь... А где мне еще придется жить, сам покуда не знаю. В Москве ли, в Питере ли, или у черта на куличках где-нибудь...
  - А ты, парень, не черкайся (Не поминай черта.), коли говоришь про хорошее дело,- внушительно сказал ему Патап Максимыч.- Зачем супротивного поминать? Говорю тебе - женись. Поверь, совсем тогда другая жизнь у тебя будет.
  - И рад бы жениться, да жениться как? - молвил Петр Степаныч.- Нет ли у вас на примете подходящей невесты, я бы со всяким удовольствием.
  - Сваха, что ль, я тебе? - засмеялся Чапурин.- Сам ищи, дело-то будет вернее.
  Под эти слова еще человека два к Колышкину в гости пришли, оба пароходные. Петр Степаныч ни того, ни другого не знал. Завязался у них разговор о погоде, стали разбирать приметы и судить по ним, когда на Волге начнутся заморозки и наступит конец пароходству. Марфа Михайловна вышла по хозяйству. Улучив минуту, Аграфена Петровна кивнула головой Самоквасову, а сама вышла в соседнюю комнату; он за нею пошел.
  - Садитесь-ко возле меня, Петр Степаныч,- указывая на кресло, сказала она. Он сел, Аграфена Петровна продолжала:
  - А я ведь далеко за Дуней ездила, в Рязанскую губернию. И только что воротилась, в первую же ночь Марка Данилыча не стало.
  - Слышал я давеча утром, тамошние торговцы сказывали,- молвил Петр Степаныч.- Она что?
  - Известно что. Плачет, и утешить ее невозможно,- ответила Аграфена Петровна.- Вот я сама всего девяти годков была, как померли у меня батюшка с матушкой и осталась я одна в чужом, незнакомом городе... Мала была и неразумна, а до сих пор сердце кровью обливается, как вспомнишь, как плакала я у ворот Мартыновской больницы... И послал мне тогда бог милосердого человека - тятеньку Патапа Максимыча. И была я у него и до сих пор осталась как родная дочь... А у Дунюшки кто заступа?..
  Где покровитель? Одна-одинешенька, что в поле головешка... Дарья Сергевна при ней, да что ж она может? Нашлось в бумагах покойника, что брат не утонул в море, а больше двадцати годов у бусурман в полону живет - выкупают его теперь. Да ежели и вынесет его бог на русскую землю... Какой же он защитник племянницы? Изживши век середи бусурманов, пожалуй, и порядки-то русские все перезабыл. Трудно Дуне, трудно бедняжке.
  Денег хоть и много после отца ей досталось - больше миллиона, да ведь не в деньгах людское счастье, а в близком, добром человеке. Пройдут сорочины, приедет она с Дарьей Сергевной за Волгу, у меня поживет, у тятеньки Патапа Максимыча погостит, а после того как устроится, один господь ведает. Не раз об этом я с ней заговаривала, только она и речей не разводит: "Во всем, говорит, полагаюсь на власть божию".
  Печально повесивши голову, ни слова не сказал Самоквасов Аграфене Петровне. Лишь минуты через две тихо и робко спросил он:
  - Обо мне не было речи?
  - Были речи, Петр Степаныч, были. Не один раз заходили,-отвечала Аграфена Петровна.- Да вы прежде скажите-ка мне по душе да по совести - миллиона, что ли, ее вам хочется?
  - Что мне миллион! - горячо вскликнул Петр Степаныч.- На что он мне? Теперь у меня у самого денег за глаза - на жизнь хватит, еще, пожалуй, останется. По ней изболело сердце, а не по деньгам, по ней по самой... Вам все ведь известно, Аграфена Петровна,- помните, что говорил я вам в Вихореве?
  - Помню. Это было чуть ли не накануне того дня, как в Комаров вы поехали, к матери Филагрии, что ли,- с усмешкой сказала Аграфена Петровна,
  - Издали даже не видал ее,- пылко ответил Петр Степаныч.- Что она мне? Ну было, что было прежде, то было, а теперича нет ничего.
  - Зачем же вы тогда уехали от нас?
  - С тоски, Аграфена Петровна, с одной только тоски,- отвечал Самоквасов.- Опротивел мне божий свет, во всем я отчаялся. "Дай, подумал я, съезжу в Комаров, там много знакомых. Не размыкаю ли с ними кручину". Однако напрасно ездил. Хоть бы словечко кто мне по душе сказал. Все только говорили, что очень я переменился - ни прежнего-де удальства, ни прежней отваги, ни веселости нисколько во мне не осталось. Тоски в Комарове прибыло, и там я пробыл всего трое суток.
  - А потом?
  - Потом только и думал что про нее,- сказал Петр Степаныч.
  - Так ли, полно?
  - Верно, Аграфена Петровна. Бог свидетель, что говорю не облыжно,- горячо вскликнул Самоквасов.- Господи! Хоть бы глазком взглянуть! А говорить не посмею, на глаза к ней боюсь показаться. Помнит ведь она, как я в прошлом году за Волгу уехал, а после того, ни с кем не повидавшись, в Казань сплыл?
  - Помнит, очень твердо помнит,- сказала Аграфена Петровна.
  - Что ж мне теперь делать? Господа ради скажите, Аграфена Петровна, что делать мне? - со слезами на глазах просил Самоквасов.
  - Не знаю, что вам сказать, Петр Степаныч. Много бы я вам еще порассказала, да, слышите, Марфа Михайловна идет,- сказала Аграфена Петровна.- После сорочин, когда будет она в Вихореве, приезжайте к нам, будто за каким делом к Ивану Григорьичу. А к двадцатому дню расположили мы с тятенькой Патапом Максимычем ехать к ней. Остановимся здесь. Заходите.
  В это время вошла Марфа Михайловна. Разговоры покончились.
  
  * * *
  
  С тех пор Петр Степаныч каждый день, а иногда и по два раза заходил к Колышкиным узнавать, нет ли каких вестей про Патапа Максимыча и про Аграфену Петровну, но про Дуню Смолокурову даже не заикался.
  Раз Сергей Андреич, говоря с Самоквасовым, как думает он устроиться, сказал ему:
  - А ведь крестный мой точную правду сказал, как был у меня. Жениться вам надо, Петр Степаныч, молоду хозяюшку под крышу свою привесть. Тогда все пойдет по-хорошему.
  - Сам понимаю это,- отвечал Самоквасов.- Да ведь невест на базаре не продают, а где ее, хорошую-то, сыщешь? Девушки ведь все ангелы божьи, откуда же злые жены берутся? Жену выбирать - что жеребей метать,- какая попадется. Хорош жеребей вынется - век проживешь в веселье и радости, плохой вынется - пожалуй, на другой же день после свадьбы придется от жены давиться либо топиться.
  - С вашим капиталом да не найти хорошей невесты! - молвил Сергей Андреич.- Да возьмите хоть у нас в городу. Здесь всякими невестами, хорошими и плохими, старыми и молодыми, хоть Волгу с Окой запруди. Словечко только молвите - стаями налетят, особенно ж теперь, при отдельном вашем капитале.
  - Не мало уж свах налетало,- сказал Петр Степаныч.- Да это и на дело-то нисколько не похоже. Как я стану свататься, не зная ни невесты, ни семейных ее?
  - На невесту-то я вам, пожалуй, укажу,- сказал Сергей Андреич.- Сам ее не видал никогда, а все одобряют, много слышал я про нее хорошего. С миллионом приданого, с вашим-то капиталом до полутора набралось бы... Какую бы можно было коммерцию завести. Про Смолокурову говорю, про сироту. Сама еще молода, из себя, говорят, пригожа, и нравом, вишь, кроткая, и ко всем сердобольная. В своем городу отцовское хозяйство она нарушает, за Волгу едет жить к моему крестному. А крестный, как вижу, вас жалует. Поищите. Да не зевайте - миллионная невеста, в девках не засидится.
  Ни слова не сказал Петр Степаныч, но такая краска бросилась ему в лицо, что он даже побагровел весь. Колышкин будто и не заметил того.
  - Знавали вы ее когда-нибудь? - спросил он у Самоквасова.
  - Знал,- робко ответил Петр Степаныч, понизивши голос.- В прошлом году видались.
  - Что ж? Нравится? По мыслям? - спросил, улыбаясь, Колышкин.
  Не отвечал смущенный Самоквасов.
  - Повидайтесь с моим крестным, как он будет здесь, да поговорите с ним об этом откровенно,- хлопнув ладонью по плечу Самоквасова, сказал Сергей Андреич.- Авось на свадьбе попируем.
  Что вы, что вы, Сергей Андреич? - полушепотом только мог проговорить вконец растерявшийся Петр Степаныч.
  Колышкин, глядя на него, улыбнулся.
  
  ГЛАВА ТРЕТЬЯ
  
  В городе, где жил Смолокуров, только и говора было, что о несметном богатстве Дуни. Досужие языки уж не миллион насчитывали, а пять либо шесть. Иные стали обращаться к ней с просьбами о помощи, другие просто денег просили взаймы, третьи уж не просили, а просто-напросто требовали крупных сумм на общественные надобности - на дамские вечера в клубе, на музыку, даже на благородные театральные представления, до которых богатой наследнице никакого дела не было. Если б не Герасим Силыч, Дуня не знала бы, как и отделаться от толпы просителей. Он так хорошо их выпроваживал, что Дуня никого из них и не видала. Боясь, чтоб кто-нибудь из просителей вдруг не разжалобил Дуню, Чубалов, оставивши небольшую часть наличных денег для хозяйства, остальное отослал в ломбард и получил именные билеты.
  Вексель в три тысячи рублей, выданный Марку Данилычу Сивковым, Дуня послала по почте. В письме к Поликарпу Андреичу, извещая о кончине отца, просила она, чтобы он, взяв половину денег в благодарность за данный ей приют, другую половину вручил бы отцу Прохору.
  А отцу Прохору написала, что он навсегда будет получать от нее по пятисот рублей в год и что за первые три года получит полторы тысячи рублей от Поликарпа Андреича Сивкова.
  Недели через полторы Дуня получила ответные письма. Сивков рассыпался в благодарностях и в пожеланиях скорей оправиться от горя и счастливо устроить судьбу свою. Насчет отца Прохора писал он, что послал к нему пятьсот рублей, а остальные отдаст после, когда дозволят ему торговые обороты. Отец Прохор в самых теплых выражениях благодарил Дуню за полученные от Сивкова пятьсот рублей и за обещание не оставлять его и на будущее время. "А по отъезде из Луповиц Аграфены Петровны, коей при сем покорнейше прошу засвидетельствовать усерднейшее наше почтение и благодарность за неоставление нас, бедных и беспомощных,- писал отец Прохор,- у нас, в Луповицах, произошли неожиданные новости.
  Третьего дня приезжал какой-то важный чиновник из Петербурга со здешним исправником и с жандармским полковником. Денисова они взяли, и жандармские солдаты увезли его неизвестно куда. По всему дому был произведен обыск, и меня тут пригласили по моему сану. Сионскую горницу и все, что возле нее, запечатали казенными печатями, а равно и богадельню еретицы Матрены. Здешние господа остаются покамест нетронутыми, но с них, кроме Марьи Ивановны, как заезжей, взяты подписки о невыезде из имения; наблюдение же за ними поручено нашему господину исправнику. А гостившую в Луповицах барышню Кислову отвезли в город к родителям и до времени отдали под полицейский надзор. Чем все это кончится, пока неизвестно, но ходят слухи, что правительство строго взялось за преследование богопротивной секты. Ожидают, что с нашими господами кончится тем же, чем кончилось и с родителем их, сосланным, как известно, в монастырь на неисходное покаяние. Таковые предположения слышатся не токмо от простых людей, но и от чиновных, при коих имел счастие находиться. А они в барском доме не пристали, а остановились петербургский чиновник с жандармским полковником у меня в домишке, а другие у отца дьякона да у причетников.
  А Марья Ивановна сегодня в ваши места поехала. О сем пишу по той причине, что, быть может, вздумает она с вами повидаться, так вы обходитесь с ней строго и бережно, дабы снова не уязвила вас. А лучше бы всего, если бы с нею вовсе вы не видались. Узнавши, что теперь вы богаты, она, надо полагать, станет у вас денег просить на ихнее дело, то есть чтобы как-нибудь, и насколько возможно, опять присовокупить вас к их кораблю. Прошу я вас, отнюдь не поддавайтесь просьбам ее - храните себя. Боюсь, не осталось ли у вас в их доме каких-нибудь писем, касающихся до богомерзких их деяний. При обыске таковых не нашлось, но ведь дело не кончено, могут оказаться после. Сами же ни к Марье Ивановне и ни к кому из них ни единой буквы не пишите. Платье и разные ваши вещи, у них оставшиеся, пускай пропадают. Откажитесь от них, и дело с концом. По моему рассуждению, кажется, вам нечего опасаться, а если б и довелось ответ давать, покажите сущую обо всем правду. С таковых взыску никогда не бывает.
  А главное, молитесь, ежедневно возносите моления, во-первых, самому господу богу, незримыми путями всякого земнородного руководящему, а во-вторых, святому отцу нашему Амвросию, епископу Медиоланскому. Они спасли вас от страшных бед. Теперь начинает открываться, что Денисов со своей сродницей Варварой Петровной, а также с барышней Кисловой в прежние годы то же самое учинил, на что и относительно вас покушался. Дай боже ему в монастыре раскаяться в богопротивных делах... А сколько за то будет избавлено от позора молодых девиц и даже несмысленных отроковиц".
  Письмо отца Прохора обеспокоило Дуню - она боялась встречи с Марьей Ивановной. Впрочем, еще надеялась, что, после всего бывшего в Луповицах, она проедет мимо города прямо в Фатьянку.
  В самом деле, они не встретились, но вскоре из Фатьянки приехал нарочный от Марьи Ивановны. Он привез два чемодана с платьем и с разными вещами, оставленными Дуней в Луповицах. В одном из чемоданов было положено все хлыстовское, что употребляла Дуня во время радений. Тут были и белые ризы, н покровцы, и знамена, и пальмовые ветки. На вещах было положено письмо.
  Вот что писала Марья Ивановна:
  "Что это сделала ты с нами, милая, дорогая моя Дунюшка? Сокрушила ты всех нас печалью, а мы столь много и столь пламенно тебя любим. Сколько принесла ты нам горя, тревог и беспокойства своим исчезновением. Долго искали мы, куда могла бы ты скрыться, но не могли узнать; после уж стороной услыхали, что была ты в губернском городе у купца Сивкова, а от него с какою-то женщиной поехала к больному отцу. Не можем придумать, как очутилась ты у Сивковых. Через день после того как ты скрылась, была получена эстафета с письмом ко мне.
  Извещали меня о внезапной болезни Марка Данилыча и просили сейчас же тебя привезти, чтоб отца в живых ты застала. И я бы исполнила это, ежели бы ты у нас на ту пору оставалась. А все произошло, я полагаю, из какого-нибудь недоразумения с твоей стороны. Надо думать, что тебе показалось бог знает что такое. Так и Егорушка говорил. Никогда, милый друг мой, не должно действовать под первым впечатлением, иначе это будет опрометчивостью.
  Я, впрочем, осталась вполне уверенною, что ты не покинула святого дела и не поругалась ему по вражьему наважденью. Великий, страшный ответ перед богом придется давать тебе, ежели не устоишь против искушений лукавого. Сама знаешь, какою ты приехала к нам и какою, прельщенная миром и суетой его, оставила нас. Ради вечного душевного спасения твоего умоляю тебя, милый дружок, не забывай того, что преподано тебе, и оставайся верною богу до самой кончины. Теперь, по смерти доброго Марка Данилыча, стала ты ни от кого независимою, тем более, что и достатки тебе достались немалые. Ни о чем об этом не думай, никаких забот на себя не принимай. Угождай только богу святыми делами. Хорошо бы тебе воротиться на прежнее место, либо у меня пожить в новом именье, но этого до некоторого времени исполнить невозможно, потому что случилось у нас неожиданное и великое несчастье. Железная скелетная рука Полифема, сына Посидонова (Это и некоторые другие выражения письма Марьи Ивановны дословно взяты из письма образованной петербургской хлыстовки, писанного во второй половине сороковых годов. Ни означения года, ни имени писавшей нет, но видно, что барыня хлыстовка хоть несколько была знакома с Гомером. Под именем Полифема разумеется правительство, а из сопоставления других подобных документов видно, что это преимущественно относится к министру графу Перовскому, обратившему строгое внимание на распространившуюся в его время хлыстовскую ересь.), коснулась и нашего тихого от суеты мирской убежища и грозит тем, что было со спутниками Одиссея в пещере Циклоповой. Егорушку увезли неизвестно куда, дом братьев описали и отчасти запечатали, я отпросилась в свое именье и дорогой узнала, что Полифем и туда простер ужасную свою руку. По этой причине лучше тебе покамест оставаться в своем доме, а когда утишатся скорби, тогда к нам переезжай. Посылаю тебе покинутые тобою вещи и все нужное для истинного богомоления. Пусть эти принадлежности к работе по святому и спасительному делу напоминают тебе о данных тобой клятвах и обещаниях. С этим же нарочным пришли ответ, человек он совершенно надежный и верный, писать с ним безопасно.
  Это письмо на всякий случай сожги, чтоб никаких следов от него не осталось, и я равным образом также поступлю с письмом, которое пришлешь мне. Времена пошли неблагоприятные, подули с севера все доброе и истинное мертвящие холодные ветры, необходимо их переждать и беречь себя как можно осторожнее, чтобы не получить болезни. Прощай, милая моя и дорогая Дунюшка, ты всегда была избранной любимицей моего сердца; забудь же недоразумение, по которому ты исчезла из братнина дома. Уверяю тебя, что тут не было ничего дурного, ничего предосудительного, тебе только показалось что-то нехорошее. Умоляю тебя не забывать, что тобою принято, и вручаю тебя покровительству царицы небесной. Ты ведь ее за себя порукой давала. Не увлекайся мирской суетой и помни всегда, что не в ней заключается полнота духа, праведное восхищение и душевный ни с чем не сравнимый восторг. Ты ведь не раз испытала его".
  Раздумалась над этим письмом Дуня. "Все ложь, все обман, правды нет нисколько! - подумала она.- Какое-то недоразумение нашла... Какое тут недоразумение, когда сама ввела меня в ловушку. И про мои достатки, что остались после тятеньки, поминает. Их хотелось Луповицким... Прочь, лукавые! Ни думать не хочу о вас, ни вспоминать про вашу обманную веру".
  Вошла разбитная Матрена.
  - Что тебе, Матренушка? - спросила ее Дуня.
  - Посланный ответа ждет,- отвечала Матрена.
  - Скажи, что ответа не будет,- нахмурясь, сказала Дуня.
  - Он говорит, что без вашего письма никак ему нельзя домой воротиться. Строго-настрого ему, слышь, наказывали письмо привезти от вас.
  - Скажи ему от меня, что никакого ответа не будет и чтоб он скорей уезжал с моего двора,- повысивши голос, сказала Дуня, и глаза ее загорелись пылким гневом.
  Волей-неволей посланный от Марьи Ивановны поехал долой со двора.
  - Затопи, Матренушка, в моей спальне печку,- приказала Дуня.
  - Да ведь нехолодно на дворе-то, Авдотья Марковна,- сказала было Матрена.
  - Затопи, когда приказывают!- повелительно крикнула Дуня.
  Изумилася Матрена. Всегда тихая и кроткая смиренница так грозно и властно стала покрикивать. Ни дать ни взять покойник Марко Данилыч. Видно, яблочко от яблоньки недалеко падает.
  Когда печка разгорелась, Дуня заперлась изнутри и покидала в огонь белые ризы, еще недавно так с восторгом ею надеваемые. Знамена, покровцы и пальмовые ветви тоже в печку пошли. Между платьем нашла она писанную водяными красками картину "ликовствования" и несколько мистических книг, купленных Марком Данилычем у Чубалова и взятых Дуней в Луповицы. И это все в огонь полетело. Когда сгорело все, что могло напоминать ей о хлыстах, ровно тяжесть какая свалилась с нее и на душе стало покойней и веселее. Ей казалось, будто вышла она на вольную свободу из душной темницы. Все отношения ее к луповицким хлыстам были навсегда теперь разорваны.
  После, когда рассказала она обо всем этом Аграфене Петровне, та похвалила ее.
  В тот же день вечером разговорилась Дуня с Чубаловым.
  - Скажите мне, пожалуйста, Герасим Силыч, правду ль я слышала, будто вы, странствуя по разным местам, во многих верах перебывали? - спросила она.
  - Правда, Авдотья Марковна, вам необлыжно сказывали,- отвечал Чубалов.- С ранних годов, когда еще я подростком был, с ума у меня не сходило, что вот здесь, вокруг нас, староверы разных толков живут. И каждый толк не любит другие, обзывает их отступниками, отщепенцами. Где ж, думал я, единая, правая Христова вера, в коей вечное спасение несомненно. Кого ни спрашивал, никто прямого ответа мне не дал, свою веру хвалил, другие проклинал... Тогда прочел я книгу Ефрема Сирина. А в ней сказано: в послед

Другие авторы
  • Гаршин Евгений Михайлович
  • Аничков Иван Кондратьевич
  • Аноним
  • Кокошкин Федор Федорович
  • Кони Федор Алексеевич
  • Крандиевская Анастасия Романовна
  • Самарин Юрий Федорович
  • Клейнмихель Мария Эдуардовна
  • Эверс Ганс Гейнц
  • Барыкова Анна Павловна
  • Другие произведения
  • Писарев Дмитрий Иванович - Генрих Гейне
  • Бенедиктов Владимир Григорьевич - Список оригинальных произведений В. Г. Бенедиктова, не включенных в издание стихотворений 1983 года
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич - Об операции "мика" в Центральной Австралии
  • Михайловский Николай Константинович - Десница и шуйца Льва Толстого
  • Стриндберг Август - Август Стриндберг: биографическая справка
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Сочинения Александра Пушкина. Статья шестая
  • Екатерина Вторая - Расстроенная семья острожками и подозрениями
  • Тургенев Иван Сергеевич - Письма (1831-1849)
  • Карамзин Николай Михайлович - История государства Российского. Том 5
  • Арцыбашев Михаил Петрович - Кровавое пятно
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 143 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа