Главная » Книги

Лившиц Бенедикт Константинович - Виктор Гюго. Человек, который смеется, Страница 17

Лившиц Бенедикт Константинович - Виктор Гюго. Человек, который смеется


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

ными речами в духе Гортензия {...с обличительными речами в духе Гортензия... - Гортензий (II в. до н. э.) - римский оратор.} и дало возможность Том-Джим-Джеку прибегнуть к тумакам, достаточно внушительным, чтобы восстановить порядок. Кулачная расправа, учиненная Том-Джим-Джеком, окончательно привлекла к нему внимание Гуинплена и вызвала уважение Урсуса. Впрочем, только издали, так как труппа "Зеленого ящика" ни с кем не искала знакомства и держалась особняком. Что же касается Том-Джим-Джека, то он казался головой выше предводительствуемого им сброда и ни с кем, по-видимому, не был дружен и близок: буян и зачинщик всяких скандалов, он то появлялся, то исчезал, всему свету приятель и никому не товарищ.
   Однако неистовые завистники Гуинплена не сочли себя побежденными после нескольких затрещин, которые закатил им Том-Джим-Джек. Когда попытка освистать пьесу провалилась, таринзофилдские комедианты подали жалобу. Они обратились к властям. Это - обычный прием. Если чей-нибудь успех становится нам поперек дороги, мы сперва натравливаем на этого человека толпу, а затем прибегаем к содействию полиции.
   К фиглярам присоединились священники: "Человек, который смеется" нанес ущерб проповедникам. Опустели не только балаганы, но и церкви. Часовни пяти саутворкских приходов лишились своих прихожан. Люди удирали с проповеди, чтобы посмотреть на Гуинплена. "Побежденный хаос", "Зеленый ящик", "Человек, который смеется" - все эти языческие мерзости брали верх над церковным красноречием. Глас вопиющего в пустыне, vox damantis jn deserto, в таких случаях не бывает доволен и охотно призывает на помощь власти предержащие. Настоятели пяти приходов обратились с жалобой к лондонскому епископу, а тот в свою очередь - к ее величеству.
   Комедианты исходили в своей жалобе из соображений религиозного свойства. Они заявляли, что религии нанесено оскорбление. Они обвиняли Гуинплена в чародействе, а Урсуса - в безбожии.
   Священники, напротив, выдвигали доводы общественного порядка. Оставляя в стороне вопросы церковные, они ссылались на нарушение парламентских актов. Это было более хитро. Ибо дело происходило во времена Локка, скончавшегося всего за шесть месяцев до этого, 28 октября 1704 года, и скептицизм, которым Болингброк вскоре заразил Вольтера, уже начинал оказывать свое влияние на умы. Впоследствии Уэсли пришлось снова обратиться к библии, подобно тому как в свое время Лойола восстановил папизм.
   Таким образом, на "Зеленый ящик" повели атаку с двух сторон: фигляры - во имя пятикнижия, и духовенство - во имя полицейских правил. С одной стороны - небо, с другой - дорожный устав, причем священники вступались за уличное движение, а скоморохи - за небо. Преподобные отцы утверждали, что "Зеленый ящик" препятствует свободному движению по дорогам, а фигляры усматривали в нем кощунство.
   Был ли к этому какой-либо повод? Давал ли "Зеленый ящик" основание для обвинений? Да, давал. В чем же заключалось его преступление? А вот в чем: в труппе находился волк. Волку же в Англия жить не разрешается. Догу - можно, а волку - нельзя. Англия не возражает против собаки, которая лает, но не признает той, которая воет: такова грань между скотным двором и лесом. Настоятели и викарии пяти саутворкских приходов ссылались в своих жалобах на многочисленные королевские и парламентские статуты, объявлявшие волка вне закона. В заключение они требовали, чтобы Гуинплена заточили в тюрьму, а волка посадили в клетку или, на худой конец, изгнали обоих из прадедов Англии. По их словам, это вызывалось интересами общественного порядка, необходимостью оградить прохожих от опасности и т. п. Кроме того, они ссылались на авторитет науки. Они цитировали определение коллегии восьмидесяти лондонских медиков, ученого учреждения, существующего со времен Генриха VIII, имеющего, подобно государству, свою печать, возводящего больных в ранг подсудимых, пользующегося правом подвергать тюремному заключению всякого, кто преступит его постановления и нарушит его предписания; среди прочих направленных к охране здоровья граждан полезных открытий эта коллегия установила следующий чрезвычайно важный научный факт: "Если волк первым увидит человека, то человек охрипнет на всю жизнь. Кроме того, волк может укусить его".
   Таким образом, Гомо оказался предлогом для преследования.
   Благодаря хозяину гостиницы Урсус был осведомлен обо всех этих происках. Он встревожился, ибо боялся и когтей полиции и когтей правосудия. Чтобы бояться судейских чиновников, достаточно одного только страха: вовсе нет необходимости быть в чем-нибудь виновным. - Урсус совершенно не желал входить в соприкосновение с шерифами, прево, судьями или коронерами. Он отнюдь не стремился лицезреть их близко. Он так же жаждал познакомиться с представителями судебного ведомства, как заяц с борзыми.
   Он уже начинал сожалеть, что приехал в Лондон.
   - От добра добра не ищут, - бормотал он про себя. - Я считал эту пословицу не стоящей внимания, и ошибался. Дурацкие истины оказываются самой настоящей правдой.
   Против стольких объединившихся сил, против скоморохов, вступившихся за религию, и против духовных пастырей, возмутившихся во имя медицины, бедный "Зеленый ящик", заподозренный в чародействе в лице Гуинплена и в водобоязни в лице Гомо, имел только один козырь - бездеятельность местных властей, являющуюся в Англии большой силой. Из этой-то бездеятельности и родилась английская свобода. В Англии свобода ведет себя так же, как ведет себя в Англии море. Она подобна морскому приливу. Обычай вздымается мало-помалу все выше и выше, поглощая в своей пучине страшное законодательство. Однако свирепый кодекс еще и поныне проступает сквозь прозрачную гладь свободы, - такова Англия.
   "Человек, который смеется", "Побежденный хаос" и Гомо могли восстановить против себя фигляров, проповедников, епископов, палату общин, палату лордов, ее величество, Лондон, всю Англию - и оставаться тем не менее спокойными, пока за них стоял Саутворк. "Зеленый ящик" был излюбленным развлечением пригорода, а местные власти относились к нему, по-видимому, равнодушно. В Англии безразличие властей равносильно их покровительству. И пока шериф графства Серрей, в состав которого входит Саутворк, оставался в бездействии, Урсус мог дышать свободно, а Гомо - спать крепким сном.
   Поскольку ненависть, внушаемая обитателями "Зеленого ящика", не достигала своей цели, она только способствовала их успеху. "Зеленому ящику" покуда жилось от этого ничуть не хуже. Даже напротив. В публику проникли слухи об интригах и подкопах, и "Человек, который смеется" стал еще популярнее. Толпа чутьем угадывает донос и принимает сторону жертвы. Быть предметом травли - значит вызывать сочувствие. Народ инстинктивно берет под защиту все, на что направлен угрожающий перст власти. Жертва доноса - запретный плод и от этого лишь кажется милее. Да и рукоплескания, неугодные высокому начальству, весьма приятны. Провести весело вечер, выражая в то же время сочувствие притесняемому и возмущение притеснителями, - кому же это не понравится? Ты покровительствуешь угнетаемому и вместе с тем развлекаешься. Прибавим, что владельцы балаганов продолжали, по взаимному уговору, свистать и шикать "Человеку, который смеется". Ничто не могло в большей мере содействовать его успеху. Когда враги поднимают шум, это только увеличивает и подчеркивает триумф. Друг скорее устанет хвалить, нежели враг поносить. Хула не причиняет вреда. Этого не понимают враги. Они не могут удержаться от оскорблений, и в этом их польза. Они неспособны молчать и тем самым постоянно подогревают интерес публики. Толпа валом валила посмотреть "Побежденный хаос".
   Урсус хранил про себя все, что сообщал ему дядюшка Никлс об интригах и жалобах, поданных высокому начальству, и не затоваривал об этом с Гуинпленом, не желая лишать его спокойствия, необходимого актеру. Если нагрянет беда, об этом всегда успеешь узнать.
  
  - 5. Жезлоносец
  
   Впрочем, однажды Урсус счел необходимым отказаться от этой осторожности и во имя осторожности потревожить Гуинплена. Правда, он считал, что на этот раз речь идет о вопросе более важном, нежели происки ярмарочных фигляров и служителей церкви. Как-то раз, подобрав с полу фартинг, упавший при подсчете выручки, Гуинплен принялся внимательно рассматривать его; пораженный тем, что на этой монете, являвшейся как бы символом народной нищеты, изображена королева Анна, олицетворявшая паразитическое великолепие трона, он позволил себе в присутствии хозяина гостиницы весьма резкое суждение по этому поводу. Его слова, подхваченные Никлсом, передавались из уст в уста и в конце концов, через Фиби и Винос, дошли до Урсуса. Урсуса бросило в жар и в холод. Крамольные слова! Оскорбление ее величества! Он жестоко разбранил Гуинплена.
   - Заткни ты свою омерзительную пасть. Закон сильных мира сего - бездельничать; закон маленьких людей - молчать. У бедняка только один друг - это молчание. Он должен произносить лишь односложное "да". Все принимать, со всем соглашаться - вот его единственное право. Отвечать "да" судье. Отвечать "да" королю. Знатные люди могут, если им вздумается, избивать нас - меня самого били не раз - такова уж их привилегия, и они ничуть не умаляют своего величия, ломая нам кости. Костолом - это разновидность орла. Преклонимся же перед скипетром: он - первый среди палок. Почтение не что иное, как осторожность, безропотное подчинение - самозащита. Тот, кто оскорбляет короля, подвергает себя той же опасности, что и девушка, отважившаяся отрезать гриву у льва. Мне передавали, будто ты болтал какие-то глупости насчет фартинга, который по существу совершенно то же, что и лиар, и что ты отозвался неуважительно об этой монете с изображением высочайшей особы - монете, за которую нам на рынке дают осьмушку соленой селедки. Берегись. Будь серьезнее. Вспомни, что на свете есть наказания. Проникнись уважением к закону. Ты находишься в стране, где человека, срубившего трехлетнее дерево, преспокойно ведут на виселицу, где охотникам божиться попусту надевают на ноги колодки. Пьяницу помещают в бочку с выбитым дном с отверстием для головы и с отверстиями по бокам для рук, так что ходить он может, но лечь не в состоянии. Ударивший кого-либо в зале Вестминстерского аббатства подлежит пожизненному заключению в тюрьме и конфискации имущества. У того же, кто сделает это в королевском дворце, отрубают правую руку. Щелкни кого-нибудь по носу так, чтобы у него пошла кровь, - и вот ты уже без руки. Уличенного в ереси сжигают на костре по приговору епископского суда. За пустячную провинность колесовали Кетберта Симпсона. Всего три года назад, в тысяча семьсот втором году, - как видишь, совсем недавно, - поставили к позорному столбу некоего злодея, Даниэля Дефо, за то, что он имел наглость напечатать имена членов палаты общин, которые накануне выступали с речами в парламенте. У человека, который предал ее величество, рассекают грудь, вырывают сердце и этим сердцем хлещут его по щекам. Вдолби себе в голову эти основные понятия права и справедливости. Никогда не позволять себе лишнего слова и при малейшей тревоге быть готовым к отлету - в этом вся моя отвага; советую и тебе поступать так же. Будь храбр, как птица, и болтлив, как рыба. Помни, Англия тем и хороша, что ее законодательство отличается поразительной мягкостью.
   После этого внушения Урсус еще долго не мог успокоиться, Гуинплен же нисколько не встревожился: молодость неопытна, а потому бесстрашна. Однако, невидимому, Гуинплен имел все основания сохранять спокойствие, ибо несколько недель протекло без всяких волнений и его слова о королеве как будто не повлекли за собой никаких последствий. Урсус, как известно, не отличался беспечностью и, подобно косуле, все время был настороже.
   Однажды, несколько дней спустя после заданной Гуинплену головомойки, Урсус выглянул в слуховое окно, выходившее на площадь, и побледнел.
   - Гуинплен!
   - Что?
   - Погляди.
   - Куда?
   - На площадь.
   - Ну, и что же?
   - Видишь этого прохожего?
   - Человека в черном?
   - Да.
   - С дубинкой в руке?
   - Да.
   - Ну так что же?
   - Так вот, Гуинплен, этот человек - wapentake.
   - Что это такое - wapentake?
   - Это жезлоносец, окружной пристав.
   - А что значит окружной пристав?
   - Это значит praepositus hundredi.
   - Кто он такой, этот praepositus hundredi?
   - Очень страшное должностное лицо, начальник сотни.
   - А что у него в руке?
   - Это - iron-weapon.
   - Что такое iron-weapon?
   - Железный жезл.
   - А что он с ним делает?
   - Прежде всего приносит на нем присягу. Потому-то его и зовут жезлоносец.
   - А затем?
   - А затем прикасается им к кому-либо.
   - Чем?
   - Железным жезлом.
   - Жезлоносец прикасается железным жезлом?
   - Да.
   - Что это означает?
   - Это означает: следуйте за мной.
   - И нужно за ним идти?
   - Да.
   - Куда?
   - Почем я знаю?
   - Но сам-то он говорит, куда?
   - Нет.
   - А спросить у него можно?
   - Нет.
   - Как это так?
   - Он ничего не говорит, и ему ничего не говорят.
   - Но...
   - Он дотрагивается до тебя железным жезлом, и этим все сказано. Ты должен идти за ним.
   - Но куда?
   - Куда он поведет.
   - Но куда же?
   - Куда ему вздумается, Гуинплен.
   - А если отказаться?
   - Повесят.
   Урсус снова высунул голову в окошко, вздохнул всей грудью и сказал:
   - Слава богу, прошел мимо! Это не к нам.
   Урсус, по-видимому больше, чем следовало, страшился сплетен и доносов, которые могли последовать за неосторожными словами Гуинплена.
   Дядюшке Никлсу, в чьем присутствии они были сказаны, не было никакой выгоды навлечь подозрение властей на бедных обитателей "Зеленого ящика". "Человек, который смеется" приносил немалый доход ему самому. "Побежденный хаос" оказался залогом двойного преуспеяния: в то время как в "Зеленом ящике" торжествовало искусство, в кабачке процветало пьянство.
  
  - 6. Мышь на допросе у котов
  
   Урсусу пришлось пережить еще одну тревогу, и достаточно страшную. На этот раз дело касалось непосредственно его. Он получил предложение явиться в Бишопсгейт, в комиссию, состоящую из трех пренеприятных лиц. Это были доктора, официальные блюстители порядка: один был доктор богословия, представитель вестминстерского декана; другой - доктор медицины, представитель Коллегии восьмидесяти, третий - доктор истории и гражданского права, представитель Грешемской коллегии. На этих трех экспертов in omni re scibili был возложен надзор за всеми речами, произносимыми публично на всей территории ста тридцати приходов Лондона, семидесяти трех приходов Миддлсекского графства, а заодно уж и пяти саутворкских. Эти богословские судилища существуют в Англии еще и поныне и беспощадно расправляются с провинившимися. 23 декабря 1868 года решением Арчского суда, получившим утверждение тайного совета лордов, преподобный Маконочи был приговорен к порицанию и возмещению судебных издержек за то, что зажег свечи на простом столе. Литургия шутить не любит.
   Итак, в один прекрасный день Урсус получил от трех ученых докторов письменный вызов в суд, который, к счастью, был вручен ему лично, так что он мог сохранить дело в тайне. Не говоря никому ни слова, он отправился по этому вызову, трепеща при мысли, что в его поведении что-то могло подать повод заподозрить его, Урсуса, в какой-то дерзости. Для него, столько раз советовавшего другим помалкивать, это было жестоким уроком. Garrule, sana te ipsum.
   Три доктора - три официальных блюстителя законов - заседали в Бишопсгейте, в глубине зала первого этажа, в трех черных кожаных креслах. Над их головами стояли бюсты Миноса, Эака и Радаманта {Минос, Эак и Радамант - судьи в царстве мертвых (греч. миф.) .}, перед ними - стол, в ногах - скамейка.
   Войдя в зал в сопровождении степенного и строгого пристава и увидав ученых мужей, Урсус сразу же мысленно окрестил каждого из них именем того страшного судьи подземного царства, чье изображение красовалось у него над головой.
   Первый из трех, Минос, официальный представитель богословия, знаком велел ему сесть на скамейку.
   Урсус поклонился учтиво, то есть до земли, и, зная, что медведя можно задобрить медом, а доктора - латынью, произнес, почти не разгибая спины - из уважения к присутствующим:
   - Tres faciunt capitulum. {трое составляют капитул (лат.)}
   И с опущенной головой (смирение обезоруживает) сел на скамейку.
   Перед каждым из трех докторов лежала на столе папка с бумагами, которые они перелистывали.
   Допрос начал Минос:
   - Вы выступаете публично?
   - Да, - ответил Урсус.
   - По какому праву?
   - Я - философ.
   - Это еще не дает вам права.
   - Кроме того, я - скоморох, - сказал Урсус.
   - Это другое дело.
   Урсус вздохнул с облегчением, но еле слышно. Минос продолжал:
   - Как скоморох вы можете говорить, но как философ вы должны молчать.
   - Постараюсь, - сказал Урсус.
   И подумал: "Я могу говорить, но должен молчать. Сложная задача".
   Он был сильно напуган.
   Представитель богословия продолжал:
   - Вы высказываете неблагонамеренные суждения. Вы оскорбляете религию. Вы отрицаете самые очевидные истины. Вы распространяете возмутительные заблуждения. Например, вы говорили, что девственность исключает материнство.
   Урсус кротко поднял глаза.
   - Я не говорил этого. Я только сказал, что материнство исключает девственность.
   Минос задумался и пробормотал:
   - В самом деле, это нечто прямо противоположное.
   Это было одно и то же. Но первый удар был отражен.
   Размышляя над ответом Урсуса, Минос погрузился в бездну собственного тупоумия, вследствие чего наступило молчание.
   Официальный представитель истории, тот, которого Урсус мысленно назвал Радамантом, постарался прикрыть поражение Миноса, обратившись к Урсусу со следующими словами:
   - Обвиняемый, всех ваших дерзостей и заблуждений не перечислить. Вы отрицали тот факт, что Фарсальская битва {Фарсальская битва (48 г. до н. э.) - сражение, в котором войска Юлия Цезаря разбили войска Помпея.} была проиграна потому, что Брут и Кассий встретили по дороге негра.
   - Я говорил, - пролепетал Урсус, - что это объясняется также тем, что Цезарь был более талантливым полководцем.
   Представитель истории сразу перешел к мифологии:
   - Вы оправдывали низости Актеона. {Актеон - юноша-охотник, случайно увидевший купающуюся богиню-девственницу Диану и в наказание превращенный ею в оленя (греч. миф.).}
   - Я полагаю, - осторожно возразил Урсус, - что увидеть обнаженную женщину не позор для мужчины.
   - И вы заблуждаетесь, - строго заметил судья.
   Радамант опять вернулся к истории:
   - В связи с несчастьями, постигшими конницу Митридата {Митридат (I в. до н. э.) - понтийский царь; стремясь изгнать римлян из Малой Азии, вел с ними ряд войн. Потерпел поражение от римского полководца Помпея.}, вы оспаривали всеми признанные свойства некоторых трав и растений. Вы утверждали, что от травы securiduca у лошадей не могут отвалиться подковы.
   - Простите, - ответил Урсус, - я только говорил, что подобным свойством обладает лишь трава sferra-cavallo. Я не отрицаю достоинств ни в одном растении.
   И вполголоса прибавил:
   - И ни в одной женщине.
   Последними словами Урсус хотел доказать самому себе, что, невзирая на свою тревогу, он не обезоружен. Несмотря на владевший им страх, Урсус не терял присутствия духа.
   - Я настаиваю на этом, - продолжал Радамант. - Вы заявили, что Сципион {Сципион Младший Эмилий (II в. до н. э.) - римский полководец, которому удалось закончить многолетнюю войну с Карфагеном победой Рима.} поступил глупо, когда, желая отворить ворота Карфагена, он прибегнул к траве Aethlopis, ибо, по вашему мнению, трава Aethlopis не обладает способностью взламывать замки.
   - Я просто сказал, что он поступил бы лучше, если бы воспользовался травой Lunaria.
   - Ну, это еще вопрос, - пробормотал Радамант, задетый в свою очередь.
   И представитель истории умолк.
   Представитель богословия Минос, придя в себя, снова стал допрашивать Урсуса. За это время он успел просмотреть тетрадь с заметками.
   - Вы отнесли аурипигмент к мышьяковым соединениям и говорили, что аурипигмент может служить отравой. Библия отрицает это.
   - Библия отрицает, - со вздохом возразил Урсус, - зато мышьяк доказывает.
   Особа, которую Урсус мысленно называл Эаком и которая в качестве официального представителя медицины не проронила до сих пор ни слова, теперь вмешалась в разговор и, надменно полузакрыв глаза, с высоты своего величия поддержала Урсуса. Она изрекла:
   - Ответ не глуп.
   Урсус поблагодарил Эака самой льстивой улыбкой, на какую только был способен.
   Минос сделал страшную гримасу.
   - Продолжаю, - сказал он. - Отвечайте. Вы говорили, что неправда, будто василиск царствует над змеями под именем Кокатрикса.
   - Ваше высокопреподобие, - промолвил Урсус, - я нисколько не хотел умалить славы василиска и даже утверждал, как нечто, не подлежащее сомнению, что у него человеческая голова.
   - Допустим, - сурово возразил Минос, - но вы прибавили, что Пэрий видел одного василиска с головою сокола. Можете вы доказать это?
   - С трудом, - ответил Урсус.
   Здесь он почувствовал, что теряет почву под ногами.
   Минос, воспользовавшись его замешательством, продолжал:
   - Вы говорили, что еврей, перешедший в христианство, дурно пахнет.
   - Но я прибавил, что христианин, перешедший в иудейство, издает зловоние.
   Минос бросил взгляд на тетрадь с обличительными записями.
   - Вы распространяете самые вздорные бредни. Вы говорили, будто Элиан {Элиан (II-III вв.) - римский писатель и оратор, автор сочинений о животных.} видел, как слон писал притчи.
   - Нет, ваше высокопреподобие. Я просто сказал, что Оппиан {Оппиан (II в.) - греческий поэт, автор поэмы о рыбной ловле.} слышал, как гиппопотам обсуждал философскую проблему.
   - Вы заявили, что на блюде из букового дерева не могут сами собой появиться любые яства.
   - Я сказал, что таким свойством может обладать лишь блюдо, подаренное вам дьяволом.
   - Подаренное мне?!
   - Нет, мне, ваше преподобие! Нет, никому! Я хотел сказать: всем!
   И про себя Урсус подумал: "Я и сам уж не знаю, что говорю". Но, несмотря на то, что он сильно волновался, он почти ничем не выдавал своего волнения. Он продолжал бороться.
   - Все это, - возразил Минос, - отчасти предполагает веру в дьявола.
   Урсус не смутился.
   - Ваше высокопреподобие, я верю в дьявола. Вера в дьявола - оборотная сторона веры в бога. Одна доказывает наличие другой. Кто хоть немного не верит в черта, не слишком верит и в бога. Кто верит в солнце, должен верить и в тень. Дьявол - это ночь господня. Что такое ночь? Доказательство существования дня.
   Урсус импровизировал, преподнося своим судьям непостижимую смесь философии с религией. Минос снова задумался и еще раз погрузился в молчание.
   Урсус опять вздохнул с облегчением.
   И вдруг он подвергся неожиданной атаке. Эак, официальный представитель медицины, только что высокомерно защитивший его от богослова, внезапно из союзника превратился в нападающего. Положив кулак на внушительный ворох испещренных записями бумаг, он сразил Урсуса в упор:
   - Доказано, что хрусталь - результат естественной возгонки льда, и алмаз - результат такой же возгонки хрусталя; установлено, что лед становится хрусталем через тысячу лет, а хрусталь становится алмазом через тысячу веков. Вы это отрицали.
   - Нет, - меланхолически возразил Урсус. - Я только говорил, что за тысячу лет лед может растаять и что тысячу веков не так-то легко счесть.
   Допрос продолжался; вопросы и ответы звучали как сабельные удары.
   - Вы отрицали, что растения могут говорить.
   - Ничуть. Но для этого нужно, чтобы они росли под виселицей.
   - Признаете вы, что мандрагора {Мандрагора или "адамова голова" - многолетнее растение с разветвленными корнями, которому в средние века приписывали чудесные свойства.} кричит?
   - Нет, но она поет.
   - Вы отрицали, что безымянный палец левой руки обладает свойством исцелять сердечные болезни?
   - Я только сказал, что чихнуть налево - дурная примета.
   - Вы дерзко и оскорбительно отзывались о фениксе.
   - Ученейший судья, я всего-навсего говорил, что, утверждая, будто мозг феникса - вкусное блюдо, вызывающее, однако, головную боль, Плутарх зашел слишком далеко, так как феникса никогда не существовало.
   - Возмутительные речи. Каннамалка, который вьет себе гнездо из палочек корицы, дубоноса, из которого Паризатида {Паризатида - жена персидского царя Дария II (V в. до н. э.), славившаяся жестокостью и коварством.} изготовляла свои отравы, манукодиату, которая не что иное, как райская птица, и семенду с тройным клювом ошибочно принимали за феникса; но феникс существовал.
   - Я не возражаю.
   - Вы осел.
   - Вполне этим удовлетворен.
   - Вы признали, что бузина излечивает грудную жабу, но вы прибавили, что это происходит вовсе не потому, что у нее на корне есть волшебный нарост.
   - Я объяснял целебные свойства бузины тем, что на ней повесился Иуда.
   - Суждение, близкое к истине, - пробормотал Минос, довольный тем, что может в свою очередь подпустить шпильку медику Эаку.
   Задетое высокомерие сразу переходит в гнев. Эак пришел в ярость:
   - Бродяга, ваш ум блуждает так же, как и ваши ноги. У вас подозрительные и странные наклонности. Вы занимаетесь чем-то близким к чародейству. Вы состоите в сношениях с неведомыми зверями. Вы говорите простонародью о вещах, существующих лишь в вашем воображении и природа которых никому не известна, например, о гемороусе.
   - Гемороус - гадюка, которую видел Тремеллий. {Тремеллий Эмануил (1510-1581) - итальянский ученый, востоковед.}
   Этот ответ поверг свирепого доктора Эака в некоторое замешательство.
   Урсус прибавил:
   - В существовании гемороуса так же не может быть сомнений, как в существовании пахучей гиены или циветты, описанной Кастеллом. {Кастелл Эдмунд (1606-1685) - итальянский востоковед.}
   Эак вышел из затруднения, выпустив решительный заряд:
   - Вот ваши подлинные, поистине дьявольские слова. Слушайте.
   Заглянув в свои записи, Эак прочел:
   - "Два растения, фалагсигль и аглафотис, светятся с наступлением темноты. Днем они цветы, ночью - звезды".
   Он пристально посмотрел на Урсуса.
   - Что вы можете сказать в свое оправдание?
   Урсус ответил:
   - Каждое растение - лампада. Его благоухание - свет.
   Эак перелистал несколько страниц.
   - Вы отрицали, что железы выдры выделяют жидкость, тождественную бобровой струе.
   - Я ограничился замечанием, что, быть может, в этом вопросе не следует доверять Аэцию. {Аэций (IV в.) - философ и богослов, родом из Сирии.}
   Эак рассвирепел.
   - Вы занимаетесь медицинской практикой?
   - Я практикую в этой области, - робко вздохнул Урсус.
   - На живых людях?
   - Предпочитаю на живых, нежели на покойниках, - сказал Урсус.
   Урсус отвечал серьезно и вместе с тем заискивающе; в этом удивительном сочетании двух интонаций преобладала вкрадчивость. Он говорил с такой кротостью, что Эак почувствовал потребность оскорбить его.
   - Что вы там воркуете? - грубо сказал он.
   Урсус растерялся и ограничился тем, что ответил:
   - Воркуют молодые люди, старики же только кряхтят. Увы, я могу лишь кряхтеть.
   Эак продолжал:
   - Предупреждаю вас: если вы возьметесь лечить больного и он умрет, вы будете казнены.
   Урсус отважился задать вопрос:
   - А если он выздоровеет?
   - В таком случае, - ответил доктор более мягким тоном, - вы также будете казнены.
   - Невелика разница, - заметил Урсус.
   Доктор продолжал:
   - В случае смерти больного карается невежество, в случае выздоровления - дерзость. В обоих случаях вас ждет виселица.
   - Я не знал этой подробности, - пролепетал Урсус. - Благодарю вас за разъяснение. Ведь не всякому известны все тонкости нашего замечательного законодательства.
   - Берегитесь!
   - Буду свято беречься, - промолвил Урсус.
   - Мы знаем, чем вы занимаетесь.
   "А я, - подумал Урсус, - знаю это не всегда".
   - Мы могли бы отправить вас в тюрьму.
   - Я вижу, милостивейшие государи.
   - Вы не в состоянии отрицать ваши проступки и своевольные действия.
   - Как философ, прошу прощения.
   - Вам приписывают целый ряд дерзких суждений.
   - Это страшная ошибка.
   - Говорят, что вы излечиваете больных.
   - Я - жертва клеветы.
   Три пары бровей, устрашающе направленных на Урсуса, нахмурились; три ученые физиономии наклонились одна к другой; послышался шепот. Урсусу померещилось, будто над тремя головами трех официальных представителей науки высится один дурацкий колпак; многозначительно-таинственное бормотание этой троицы длилось несколько минут, в течение которых его от ужаса бросало то в жар, то в холод; наконец Минос, председатель, повернулся к нему и с бешенством прошипел:
   - Убирайтесь вон!
   Урсус почувствовал приблизительно то же, что чувствовал Иона {Урсус почувствовал приблизительно то же, что чувствовал Иона... - По библейскому преданию пророк Иона остался невредимым, пробыв трое суток во чреве кита.}, когда кит извергнул его из своего чрева.
   Минос продолжал:
   - На этот раз вас отпускают.
   Урсус подумал:
   "Уж больше я им не попадусь! Прощай, медицина!"
   И прибавил в глубине души:
   "Отныне я предоставлю больным полную свободу околевать".
   Согнувшись в три погибели, он отвесил поклоны во все стороны: докторам, бюстам, столу, стенам, и, пятясь, отступил к дверям, чтобы исчезнуть, подобно рассеявшейся тени.
   Он вышел из зала медленно, как человек с чистой совестью, но очутившись на улице, кинулся бежать опрометью, как преступник. При ближайшем знакомстве представители правосудия производят столь страшное и непонятное впечатление, что, даже будучи оправданным, человек норовит поскорее унести ноги.
   Убегая, Урсус ворчал себе под нос:
   - Я дешево отделался. Я - ученый дикий, они - ученые ручные. Доктора преследуют настоящих ученых. Ложная наука - отброс науки подлинной, и ею пользуются для того, чтобы губить философов. Философы, создавая софистов, сами роют себе яму. На помете певчего дрозда вырастает омела, выделяющая клей, при помощи которого ловят дроздов. Turdus sibi malum cacat. {дрозд роняет помет себе на беду (лат.)}
   Мы не хотим изобразить Урсуса чрезмерно щепетильным. Он имел дерзость употреблять выражения, вполне передававшие его мысль. В этом отношении он стеснялся не более, чем Вольтер.
   Вернувшись в "Зеленый ящик", Урсус объяснил дядюшке Никлсу свое опоздание тем, что ему попалась на улице какая-то хорошенькая женщина; ни словом не обмолвился он о своем приключении.
   Только вечером он шепнул на ухо Гомо:
   - Знай: я одержал победу над трехголовым псом Цербером.
  
  - 7. По каким причинам может затесаться золотой среди медяков?
  
   Произошло неожиданное событие.
   Тедкастерская гостиница все более и более становилась очагом веселья и смеха. Нигде нельзя было встретить более жизнерадостной суматохи. Владелец гостиницы и его слуга разрывались на части, без конца наливая посетителям эль, стаут и портер. По вечерам в низенькой зале светились все окна и не оставалось ни одного свободного столика. Пели, горланили; старинный камин с железной решеткой, доверху набитый углем, пылал ярким пламенем. Харчевня казалась вместилищем огня и шума.
   Во дворе, то есть в театре, толпа была еще гуще.
   Вся публика пригорода, все население Саутворка валом валило на "Побежденный хаос", так что к моменту поднятия занавеса, иными словами - когда опускалась подъемная стенка "Зеленого ящика", все места были заняты, окна битком набиты зрителями, галерея переполнена. Не видно было ни одной плиты на мощеном дворе: сплошная масса голов скрывала все.
   Только ложа для знати по-прежнему оставалась пустой.
   Вот почему в том месте, где находился как бы центр балкона, зияла черная дыра - на актерском языке это называется "провалом". Ни души. Всюду толпа, а здесь - никого.
   И вот однажды вечером здесь кто-то появился.
   Это было в субботу - в день, когда англичане спешат развлечься в предвидении воскресной скуки. В зале яблоку негде было упасть.
   Мы говорим "в зале". Шекспир тоже долгое время давал представления во дворе гостиницы и называл его залом.
   В ту минуту, когда раздвинулся занавес и начался пролог "Побежденного хаоса", Урсус, находившийся в это время на сцене вместе с Гомо и Гуинпленом, по обыкновению окинул взором публику и поразился.
   Отделение "для знати" было занято.
   Посреди ложи в кресле, обитом утрехтским бархатом, сидела женщина.
   Рядом с ней не было никого, и казалось, она одна наполняет собой ложу.
   Есть существа, которые излучают сияние. Так же как и Дея, эта женщина вся светилась, но совсем по-иному. Дея была бледна, эта женщина - румяна. Дея была занимающимся рассветом, эта женщина - багряной зарей. Дея была прекрасна, эта женщина - ослепительна. Дея была вся невинность, целомудрие, белизна, алебастр; эта женщина была пурпуром, и чувствовалось, что она не боится краснеть. Излучаемый ею свет как бы изливался за пределы ложи, а она неподвижно сидела в самом центре ее, торжественная, невозмутимая, словно идол.
   В этой грязной толпе она сверкала точно драгоценный карбункул, она распространяла вокруг себя такой блеск, что все остальное тонуло во мраке: она затмевала собою тусклые лица окружающих. Перед ее великолепием меркло все.
   Все глаза были устремлены на нее.
   Среди зрителей находился и Том-Джим-Джек. Он, как и все другие, исчезал в сиянии ослепительной незнакомки.
   Женщина, приковавшая к себе сначала внимание публики, отвлекла ее от спектакля и этим несколько помешала первому впечатлению от "Побежденного хаоса".
   Хотя тем, кто сидел близко от нее, она и казалась видением, это была самая настоящая женщина. Быть может, даже слишком женщина. Она была высока, довольно полна; ее плечи и грудь были обнажены, насколько это позволяло приличие. В ушах сверкали крупные жемчужные серьги с теми странными подвесками, которые называются "ключами Англии". Платье на ней было из сиамской кисеи, затканной золотом, - чрезвычайная роскошь, ибо такое платье стоило тогда не менее шестисот экю. Большая алмазная застежка придерживала сорочку, по нескромной моде того времени еле прикрывавшую грудь; сорочка была из тончайшего фрисландского полотна, из которого Анне Австрийской шили простыни, свободно проходившие сквозь перстень. Незнакомка была как бы в панцире из рубинов, среди которых было несколько неграненых; юбка ее тоже сверкала множеством нашитых на ней драгоценных каменьев. Ее брови были подведены китайской тушью, а руки, локти, плечи, подбородок, ноздри, края век, мочки ушей, ладони, кончики пальцев нарумянены, и это обилие красноватых тонов придавало ей что-то чувственное и вызывающее. Во всей ее наружности проглядывало непреклонное желание быть прекрасной. И она в самом деле была прекрасна, прекрасна до ужаса. Это была пантера, способная притвориться ласковой кошечкой. Один глаз у нее был голубой, другой - черный.
   Гуинплен, так же как и Урсус, не спускал глаз с этой женщины.
   "Зеленый ящик" являл собой в известной мере зрелище фантастическое. "Побежденный хаос" воспринимался скорее как сновидение, чем как театральное представление.
   Урсус и Гуинплен уже привыкли к тому, что для публики они - нечто вроде видения; теперь видение являлось им самим; призрак был в зрительном зале; настала их очередь испытать смятение. Они, которые завораживали других, теперь были заворожены сами.
   Женщина смотрела на них, и они смотрели на нее.
   Благодаря значительному расстоянию, отделявшему их от нее, и полумраку в "театральном зале", ее очертания терялись в световой дымке; казалось, это галлюцинация. Да, без сомнения, это была женщина, но не пригрезилась ли она им? Это вторжение света в их мрачное существование ошеломило их. Казалось, неведомая планета залетела к ним из неких блаженных миров. Она казалась очень большой, благодаря исходящему от нее сиянию. Женщина вся сверкала, как сверкает Млечный Путь на ночном небе. Драгоценные камни на ней казались звездами. Алмазная застежка была как будто одной из

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
Просмотров: 204 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа