Главная » Книги

Лесков Николай Семенович - Захудалый род, Страница 9

Лесков Николай Семенович - Захудалый род


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

, он скоро научился отличать настоящие восточные напевы от бесстильных нововведений Сарти, которыми незадолго перед тем так основательно была перепорчена наша церковная музыка и выправлением которых в это время занимался Бортнянский. Граф даже сам написал трехголосную "Херувимскую", модуляции которой развивались из анакреонтических напевов, сохранившихся по преданию в песнях Пасхального канона. Злые языки уверяли, будто граф заказал эту "Херувимскую" какому-то музыкальному еврею в Вене, но никто точных справок об этом не наводил, да они и не требовались, а весьма недурно подделанная венским евреем "Херувимская" прекрасно исполнялась петербургскими певчими на клиросе домовой церкви графини Антониды... Словом, хотя при графине Антониде всякий старался если не быть, то казаться богомольным и верующим, чтобы "хватить ее благодати" (как это говорили тогдашние циники), но никому не удавалось "хватить" так, как графу Василью Александровичу: он был всех верующее и потому был всех ближе и всех дороже графине. Отсюда легко понять, как больно ей было, что душа этого человека все-таки будет мучиться в аде, так как графиня по своей вере знала, что лютеран непременно сгонят в ад и в другое место мешаться не пустят.
  Граф ничего не приводил в опровержение этого мнения: он, по-видимому, и сам разделял опасение попасть в ад, но только он не мог переменить веры, потому что имел такой взгляд, что честный человек обязан жить и умереть в той религии, в какой он родился. Этим честный человек будто бы оказывает достаточное уважение религии своих отцов, которой затем он может в сущности не держаться и даже издеваться над теми, кто ее держит... Выходила известная бестолковщина, которую, впрочем, люди равнодушные к вопросам совести называют "правилами".
  Отступление от этих правил граф считал позволительным только в том единственном случае, когда для человека возникают новые обязательства к существам, с которыми он должен искать полного единения, для которых человек обязан "оставить отца и мать". Такое существо, разумеется, жена. Высоко ставя принцип семейный, граф говорил, что он считает в высшей степени вредным, чтобы члены одной и той же семьи держались разных религиозных взглядов и принадлежали к разным церквам.
  Было ясно, что для приобретения этого человека существовало одно средство - женить его на православной девушке; но, к сожалению, граф находил эту мысль уже слишком для себя запоздалою, так как он был вдов и ему было уже около пятидесяти лет.
  Сколько раз ни наводила графиня Антонида разговор с графом на эту тему, он был непреклонен и с серьезною скромностью указывал на то, что его сын от первого брака готовился надеть эполеты.
  Свое ухаживанье за княгиней Варварой Никаноровной, а тем более свое неудачное сватовство к ней, граф, разумеется, хранил в глубочайшем секрете - об этом никто не знал, кроме бабушки, а та была скромна не менее самого графа. Да притом, может быть, если бы княгиня об этом и проговорилась, то ей едва ли бы поверили. В тот раз, при покушении на руку твердой и самостоятельной княгини, граф не мог иметь никаких пособников: там он должен был действовать сам, но теперь он держался иной, более безопасной тактики. Граф предоставлял до всего додуматься графине Антониде и ей же дарил весь почин дела: она должна была вызнать мысли княжны, внушить ей симпатию к этому плану; забрать ее на свою сторону и, уверясь, что княжна в случае решительного вопроса даст решительный же ответ в желанном духе, граф предоставлял Хотетовой упросить и уговорить его на этот брак; а ему тогда останется только согласиться или не согласиться.
  

    ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

  
  
  План оказался верен во всех деталях, а исполнители его своею смелостью и тактом превзошли все ожидания прозорливого графа. О княгине во все звоны звонили как о женщине тяжелой, злой и даже вольнодумке: положение ее дочери представлялось страдальческим и взывающим к защите... Сам граф во весь этот промежуток, по-видимому, был так далек от всей затеи, как только можно было себе представить: он даже реже, чем прежде, бывал теперь у Хотетовой, но зато чаще посещал княгиню Варвару Никаноровну, которая с пылким восторгом поверяла ему свои радости, заключавшиеся в открытии ею Червева.
  Граф, к чести его сказать, умел слушать и умел понимать, что интересует человека. Княгиня находила удовольствие говорить с ним о своих надеждах на Червева, а он не разрушал этих надежд и даже частью укреплял их. Я уверена, что он в этом случае был совершенно искренен. Как немец, он мог интриговать во всем, что касается обихода, но в деле воспитания он не сказал бы лживого слова.
  Словом, княгиня во все это время находилась с графом в лучших отношениях, а меж тем вокруг ее широко облегала ловкая интрига, которой бабушка решительно не замечала. Но зато каково же было ее изумление и негодование, когда все это перестало таиться и вдруг выступило на нее в атаку.
  Бабушка была взята врасплох: это случилось на большом званом вечере, где были и княгиня и ее дочь. Сват, о котором в доме Хотетовой было сказано, что "ему никто не отказывает", подошел к княгине с улыбкой и сказал:
  - Я к вам сватом, княгиня, - чтобы смягчить значение этих слов, он добавил известную простонародную фразу: - у вас товар, у меня купец.
  Княгиня была поражена этою неожиданностью. Дочери возле нее в эту минуту не было: она танцевала в залах.
  Княгиня, стоя перед тем, кто говорил с нею, глядела в его лицо и читала по его глазам, что ему на нее что-то наговорено: в ласковых и немного скучающих глазах чуть заметно блестели известные холодные блики.
  Бабушка отвечала тою же простонародною речью:
  - По засылу судя, гость товара достойнее; но живой товар должен сам говорить.
  - Дочь ваша согласна: попросите сюда княжну.
  Взволнованная резвым танцем княжна предстала; ее спросили: она была согласна. Кто же был жених? Княгиня видела Функендорфа и не верила своим глазам. Ей казалось, что ее обманывают разом все ее чувства, что все это не действительность, а какой-то нелепый сон, в котором и она бредила и теперь бредят все, спеша приносить свои поздравления ей, княжне и Функендорфу.
  Но это не был сон: это была самая существенная действительность, всю силу и все значение которой княгиня вполне ощутила только тогда, когда, измученная своею ролью в продолжение вечера, она села в карету и, обхватив руками голову дочери, прижала ее к своей груди и зарыдала.
  Княжна была гораздо покойнее, - это и было понятно: бабушка искала во всем, что случилось, своей вины, а княжна не видала в случившемся ничего, кроме торжества своей правоты и окончания своего житья в доме, которого все порядки не нравились ей, утомили ее и впереди не обещали ей ничего, кроме того же недовольства. Княгиня видела в неожиданном сегодняшнем происшествии страшное коварство, которое не пощадило ничего, а княжна видела во всем этом благородное заступничество за ее тяжелую долю; княгине был эстетически противен поступок человека, который метался с своею рукой от нее к дочери; княжна этого обстоятельства даже не подозревала и притом не могла и оценить всей важности шага, на который дала свое бесповоротное согласие.
  - Настя! друг мой! - проговорила княгиня, сжимая дочь в своих объятиях, - нас разлучают...
  Княжна тихо заплакала.
  - Тебя обманули, Настя... меня обманули, нас всех обманули!
  - Кто, maman? - прошептала княжна.
  - Не знаю, не знаю кто; но обманули.
  И княгиня, выпустив голову дочери, закрыла руками лицо и снова зарыдала в платок.
  - Не знаю кто, - продолжала она, немножко успокоясь, через минуту, - тебе это, может быть, больше известно.
  С этими словами княгиня вдруг круто оборотилась в сторону дочери: та сидела, прижавшись в углу кареты, и после некоторой паузы тихо выговорила:
  - Я ничего не знаю.
  В тоне этого ответа не было никакой искренности, - он звучал фальшью.
  - Ты жаловалась на меня кому-нибудь?
  - Нет. - Может быть, тетке... графине Антониде Петровне?
  - Нет, maman, - я ничего не говорила графине.
  Бабушка снова привлекла к себе княжну и, вздохнув, поцеловала ее в лоб, в глаза и в губы и перекрестила: она как нельзя яснее слышала, что дочь лжет, но ни о чем ее более не расспрашивала.
  Карета остановилась у подъезда, и они вошли в пространное entree {вход, прихожая (франц.)} и рядом поднялись на лестницу.
  Перейдя зал и гостиные комнаты, княгиня остановилась у дверей своей спальни и спросила:
  - Ты устала, Настя?
  - Да, maman.
  - Так прощай; иди в свою комнату.
  - Перекрестите же меня.
  - Ах, да: прости меня.
  Она подошла к своему образнику, вынула оттуда небольшой серебряный складень и, благословив им невесту, сказала:
  - Возьми это к себе: перед этим складнем отец твой молился за час до смерти, молись и ты - молитва очищает сердце.
  С этим бабушка благословила дочь образом, поцеловала ее в голову и, отколов белую розу с ее груди, поместила цветок в образнике на место, откуда был снят складень.
  У княжны снова блеснули слезы: она обняла мать и, поцеловав ее, вышла, держа в одной руке зажженную свечу, а в другой складень.
  Княгиня все молча стояла и все глядела на дверь, в которую вышла дочь.
  Душевное состояние бабушки было, вероятно, очень тяжело, - она о нем никому ничего не говорила, но о нем можно было судить по целому ряду не совсем правильных и вовсе необдуманных нервных действий, выразившихся в следующем.
  Княгиня, во-первых, по словам Ольги Федотовны, долго стояла на том самом месте, на котором перекрестила дочь и отдала ей складень. Во все это время она была как в столбняке: она не сводила глаз с двери и не слыхала, как Ольга Федотовна два раза предлагала ей раздеваться.
  Потом она без всякой видимой причины вдруг сильно вздрогнула, так что даже покачнулась на месте, и, заметив при этом Ольгу, окинула ее строгим взглядом и сказала:
  - Что ты здесь... подсматриваешь, что ли, за мною?
  - Я жду раздеть вас.
  - Хорошо; я разденусь.
  И когда Ольга Федотовна приступила делать бабушкин ночной туалет, та, стоя к ней спиною, всплеснула руками и, сжав их у себя на темени, громко воскликнула:
  - Тяжело, господи, пощади! - и с этим опустилась в кресло.
  Через минуту она, совсем раздетая, перешла комнату и, упав в постель, велела унести свечу. Но чуть Ольга вышла, бабушка постучала ей в стену. Ольга возвратилась и стала в ногах кровати. Княгиня, не оборачиваясь от стены, проговорила:
  - Ты знаешь новость?
  - Никак нет, ваше сиятельство.
  - Наша княжна выходит замуж.
  Ольга Федотовна не спросила, кто жених, но бабушка сама ей это пояснила:
  - Княжна выходит за графа Функендорфа. Слышишь?
  - Слышу-с.
  - Нравится тебе это?
  Ольга молчала.
  - Старому коту молоденькая мышка... Знать, и старые коты ловки.
  Ольга мне рассказывала:
  - Я после этого так потихоньку и вышла, но и я всю ночь не спала и слышала, что и она ни на минуту не заснула и утром раньше меня встала, и пресердитая. Я знала, что с ней в это время нельзя было разговаривать, и побежала к княжне, чтобы узнать, что сталося? А княжна тоже, как были вчера одеты, так только платье сбросили, так и спят на кроватке. Я, здесь ничего не узнавши, да бегу к Патрикею Семенычу, чтобы с его умом посоветоваться, да как раз в угольной наскочила, что княгиня, - чего никогда не бывало, - в утреннем капоте стоят, а перед ними бедный Жигошка и на коленях вертится, и ручонки ломает, и к небу таращится, и сам плачет.
  "Экскюзе муа! - кричит, - экскюзе!"
  Я, разумеется, догадалась, что тут уже не насчет здоровья, а что-нибудь поважнее, - взяла да за дверь спряталась, а как она Жигошу отпустила, я его в коридорчике и изловила за рукав и говорю:
  "Что ты, шальной, сделал?"
  "Ах, - говорит, - шер Ольга Федот, я сам теперь наплёт, валек и деревянна баба: я письмо носил".
  "Какое ты письмо, куда носил?"
  "Много, много письма носил".
  "Да куда, от кого, бестолковая голова?"
  "От пренсесс..."
  Я рассердилась.
  "Ах, - говорю, - ты, шелапут! Недаром, - говорю, - видно, Патрикей Семеныч говорил, что ты почтальон, - вот так и вышло! Да как же, - говорю, - ты это посмел сделать? Ведь тебя за это сейчас со двора долой, да еще псом приуськнуть. Разве это можно, чтоб от девицы к мужчине письма переносить?"
  Но он забожился:
  "Нет, нет, нет, - говорит, - шер Ольга Федот, не к мужчине, а к графинь".
  Я догадалась, что это к Хотетовше, и стала спокойнее, - только спросила его:
  "Простила ли тебя княгиня?"
  Он говорит:
  "Простила, но только, - говорит, - я теперь после такой революций, - экскюзе".
  "Ну, мол, бежи скорее да поменьше нынче с детьми-то у ней на глазах вертись, - нынче здесь еще много грому будет".
  Он залопотал: "Все понимай, все понимай, экскюзе!" и убежал.
  

    ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

  
  
  Ольга Федотовна была хороший барометр для определения домашней атмосферы: она как нельзя более основательно предсказывала грозу и напрасно старалась отвести ее своими отводами, вроде советов, данных ею Gigot, и увещаний "не сердить княгиню", нашептанных по всему дому. Бабушка, сознавшаяся вчера с вечера самому богу, что ей очень тяжело, была слишком наэлектризована вчерашним происшествием и не могла не разразиться. Утрешнее признание, которое она вырвала у Gigot, еще более увеличило заряд: Gigot сознался, что он каждое воскресенье, уходя к компатриотам, носил какие-то письма от княжны к Хотетовой. Что он делал это не из интриганства, не из корысти и вообще не из каких-нибудь других дурных побуждений, a par la pitie. {из жалости (франц.)} Этому княгиня вполне верила, и это действительно так и было, но тем не менее она открыла, что за нею в ее собственном доме было устроено систематическое шпионство, и кому же оно понадобилось? ее собственной дочери... Как это ни принимай, а не могло же это не оскорблять ее... Она верно сообразила, чьи пружины могли тут действовать, и потому-то прямо взяла утром на допрос поставленного к ней в дом графом m-r Gigot, а не кого бы то ни было другого. Во всех других она была уверена, и подобное дело par la pitie мог сделать по своему безрассудству только один Gigot.
  Княгиня и в эти минуты высшего раздражения нашла в себе столько справедливости, что, взвесив поступок бедного француза, простила его и даже запретила ему представлять доказательство, кем он был склонен к этому. Но зато тот, кто всему этому был причиною, мог ожидать себе хорошей встречи, и он ее таки и дождался.
  Княжна Анастасия в этот день долго не выходила из своей комнаты. Она поздно проснулась и не совсем хорошо себя чувствовала. Бабушка навестила дочь в ее комнатах и, найдя, что у княжны что-то вроде лихорадки, посоветовала ей не выходить до обеда, а если захочет, то и весь день провести у себя.
  Княжна очень этого хотела и потому с радостью воспользовалась материнским дозволением остаться сама с собою. Ей было о чем подумать, но, впрочем, о чем она думала, это теперь все равно.
  Княгиня вышла в приемные комнаты одна и села, по обыкновению, с своею работою. Без работы она никогда не оставалась, и потому, в тоне или не в тоне было работать при гостях, это ее не озабочивало. Итак, княгиня сидела тихо, задумчиво, работала молча и, по-видимому, была даже покойна. Она приняла несколько человек, приехавших ее поздравить, и ко всем она была ласкова и приветлива, так что прием ее дышал даже особенною тихостью и теплотою; она, по-видимому, ни в чьих словах не слыхала никакой иронии и насмешки и всех только сдерживала на сокращении благожеланий:
  - Будет, будет, - верю... благодарю, - отвечала она, усаживая гостя.
  Но все это было только тишина перед бурею. Чуть только в длинной анфиладе открытых комнат показалась импозантная фигура графа Функендорфа, по лицу бабушки заходили розовые пятна, - однако она и на этот раз себя сдержала и отвечала графу поцелуем в щеку на его поцелуй ее руки, шутливо молвив:
  - Я, любезный зять, вас раньше ждала, - и она прикусила слегка нижнюю губу и внимательно слушала, пока Функендорф извинялся, что его утром звали в кабинет по важному делу.
  - Я пошутила: вы человек деловой, - отвечала, оборачиваясь к другим, княгиня.
  Она не верила слышанной отговорке и мысленно искала настоящей причины, для чего граф, сыграв с ней вчерашнюю шутку, не приехал к ней ранее всех утром, чтобы объясниться без свидетелей, а, напротив, оттянул свидание? Но причина эта не замедлила объясниться: вслед за графом вдали той же анфилады показалась графиня Антонида Петровна. Бабушка догадалась, что граф и графиня условились съехаться... Конечно, граф хотел держаться за графинею, как за ширмою, и только немножко неосторожно опередил ее, или та, против уговора, замешкалась.
  Варвара Никаноровна, заметив гостью, встала и сделала несколько шагов ей навстречу.
  Графиня Антонида была чинна, и от нее холодком так и повевало; впрочем, в общем всегда мало изменявшийся вид ее имел в себе на этот раз нечто торжественное: ее коски на висках были словно круче, одутловатые щечки под смуглою кожею горели румяным подсветом, изумительной чистоты руки сверкали от гладкости, а каленое платье погромыхивало. Графиня шла не одна: за нею сзади двигались две покровительствуемые дамы из ее придворного штата: они несли большую и, по-видимому, довольно тяжелую роскошную корзину, покрытую широким куском белого батиста.
  Бабушка поняла, что эти дамы, при участии которых подносится подарок, тоже здесь для ширм, для того, чтобы всем этим многолюдством защититься от бабушкиной резкости. Княгине это даже стало смешно, и бродившие у нее по лицу розовые пятна перестали двигаться и стали на месте. Теперь она сходилась лицом к лицу с этой женщиной, которая нанесла ей такой нестерпимый удар.
  Та первая подала бабушке руку, но взглянула ей не в лицо, а через плечо, далее. Она, очевидно, искала глазами княжну, но, не видя ее, должна была начать разговор с княгинею:
  - Извини... я думала для таких минут... ты не осердишься...
  Княгине, кроме мужа и родителей да крестьян, никто не говорил ты, - это была первая попытка ввести такую форму в обращении с бабушкою, и бабушка это снесла и отвечала графине Антониде с вы.
  - Сердиться? мне?.. за что? Я рада...
  - Что дочь? - продолжала Хотетова, небрежно роняя слова и осматривая присутствующих, - я, извини меня... хотела вас поздравить...
  - Я вас благодарю, и снова...
  - Да; не беспокойся... я утром съездила к обедне... помолилась... смотрела вас по церкви, да не видала... Неужто не были? Потом заехала, взяла... тут кой-какие безделушки... для невесты... Позволишь?
  - Сколько вам угодно.
  - Но где же она? княжна-то?
  - Она там... у себя.
  - Что, нездорова?
  - Да.
  - Так я туда. Надеюсь, можно?
  - О, конечно.
  Графиня тронулась в сопровождении своих ассистенток и бабушки; гости, видя недосуг хозяйки, окружили графа с поздравлениями, которые тот с этой поры позволил приносить себе.
  Эти гости были здесь так оживлены и веселы, что им показалось, будто княгиня Варвара Никаноровна просидела со своею гостьею у дочери всего одну минуту, но зато при возвращении их никто бы не узнал: ни эту хозяйку, ни эту гостью, - даже ассистентки графини сморщились, как сморчки, и летели за графинею, которая пронеслась стремглав и, выкатив за порог гостиной, обернулась, обшаркнула о ковер подошву и сказала:
  - Я отряхаю прах.
  Затем она снова повернулась и вышла.
  Княгиня ее не провожала: она молча сидела в углу дивана и тяжело дышала, теребя в руках веер.
  Гости переглянулись и один по одному тихо вышли. Княгиня их не удерживала. Она осталась вдвоем с графом, который тоже не совсем был доволен своим положением и не знал, что делать с разгневанной княгиней. Он, я думаю, был только очень рад, что женится не на ней, а на ее дочери.
  - Что случилось? - прошептал он мягким и вкрадчивым шепотом.
  Княгиня не отвечала и продолжала обмахиваться веером.
  Граф, переждав минуту, повторил вопрос.
  - Случилась вещь простая, - отвечала бабушка, - я не люблю, чтобы меня унижали, когда я этого не желаю...
  - Вас унижать... кто это может?
  - Вот... графиня...
  - Графиня!
  - Да; она благочестива... я не спорю: я грешница и не сужу людей... Она мне здесь ни слова не сказала, что свадьбу надо скоро... Ваш сват вас хочет сам благословить?
  Граф самодовольно покраснел и поклонился.
  - Что же? к его отъезду у меня все будет готово; но графине и этого казалось мало... за меня решать и всем распоряжаться... она при дочери мне стала говорить, что я должна б сегодня ехать в церковь... Она была, а я...
  - Зачем это ей?
  - Не знаю, право... но я мать: зачем меня ронять при детях? Я ей ответила, что тоже утром занималась: она молилася за Настеньку и вклад монастырю дала, а я писала управителю, чтобы он голодным хотетовским мужикам бесплатно по четверти хлеба на семена роздал за Настино здоровье... всякий, значит, свое сделал...
  - И вы ей это сказали?
  - Да; а что же: разве это обидно?
  - Гм... нет... разумеется: но ей это всегда неприятно про голодных...
  - Очень верю, граф... голодные мужики очень неприятны, но и мне, граф, тоже многое очень неприятно...
  Тот склонил голову и пожал плечами.
  - Очень, очень, граф, неприятно, но я стараюсь все перенести; и я отдаю вам, граф, мою дочь; и я дам, граф, моей дочери не только все, что ей
  Граф склонился еще ниже и прильнул губами к рукам княгини.
  - Все, все дам, граф; много дам: все вам к одной меже... Именья хорошие... земля как бархат, угодья водяные, леса и мужики исправные, в зажитье...
  Говоря это свободным и громким голосом, княгиня все крепче и крепче сжимала руки графа и при последних словах еще усилила это пожатие и, понизив тон, добавила:
  - Но если, граф, ваша слишком молоденькая для вас жена когда-нибудь вами наскучит и в другую сторону взглянет, то уж тогда я вам помочь буду не в силах, а вы к графине Хотетовой обратитесь, - пусть она о вас помолится.
  С последним словом бабушка презрительно выбросила руки графа и, оставив его посреди гостиной, ушла во внутренние покои.
  

    ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

  
  
  Этим взрывом княгиня облегчила свою обиду и весь остальной день просидела в гораздо более спокойном состоянии, а вечером в доме произошла история, которая ее даже заставила рассмеяться: дело в том, что Gigot имел неосторожность рассказать о своем проступке Рогожину, а тот начал делать ему внушения, окончившиеся тем, что они подрались. Бабушка вбежала на страшный крик в столовую и застала, что француз и Дон-Кихот, вооруженные медными прутьями из оконных штор, с страшным криком гонялись друг за другом вокруг обеденного стола. Взглянув на эту катавасию, сейчас же можно было понять, что Рогожин нападает, a Gigot от него спасается: Рогожин, делая аршинные шаги и сверкая глазами, хрипел: "Шпион! шпион!" a Gigot, весь красный, катился вперед, как шар, и орал отчаянным голосом: "Исво-о-ощи-к!"
  Увидев вошедшую в столовую княгиню, Gigot тотчас же бросился под ее защиту.
  Бабушка рассмеялась и, скрыв Gigot у себя за спиною, огородила его своими руками и сказала Рогожину:
  - Не стыдно ли тебе: за что ты его душишь? Дон-Кихот, ничего не отвечая, только тяжело дышал, сверкая своим изумрудным глазом, a Gigot весь трясся и держался дрожащими руками за бабушкино платье.
  - Помиритесь сейчас! - сказала княгиня. - Слышите? сейчас помиритесь: я этого требую.
  При слове "требую" Gigot выступил вперед и, восклицая: "A la bonne heure", {В добрый час (франц.)} кинулся с объятиями к Рогожину, но тот отодвинулся назад и, высоко подняв голову, прошипел:
  - Я с шпионами не мирюсь.
  Княгиня насилу убедила Рогожина, что Gigot в известном происшествии отнюдь не был подкупной шпион, а только играл глупую роль, и заставила врагов поцеловаться. Gigot исполнил это охотно, но Рогожин только едва подставил ему сухо свою щеку. После всего этого бабушка велела их проводить каждого в свою комнату, и Патрикей свел Дон-Кихота, а Ольга отвела Gigot.
  Однако тем дело не кончилось. Доримедонт Васильич, убедясь, что "с бараньей ляжки" взыскивать нечего, считал себя призванным отмстить графине Антониде и графу, и он привел это в исполнение. Первой он написал "памфлет" и принудил того же Gigot доставить этот памфлет в запечатанном конверте самой графине. Он это поставил французу необходимым условием для его целости, без чего грозился в удобное время отдуть его, когда княгини не будет дома.
  - Ты знай, - говорил он, - что если ты и половину шпион, или три четверти шпион, а может быть, и целый, но все-таки честный человек тебя может бить.
  Gigot был вынужден исполнить требование Рогожина и доставил графине конверт, который та и распечатала, ожидая найти в нем письмо от княжны.
  В конверте было следующее шестистишие, посвященное не то графине Хотетовой, не то ее большому голодавшему селу Хотетову:
  
  Хоть этого
  Хотетова
  Давно я не видал,
  Но энтого
  Хотетова
  Несчастней я не знал.
  
  Подписано: "Сочинил дворянин Доримедонт Рогожин".
  Графиня Антонида страшно оскорбилась произведением Дон-Кихотовой музы: напоминание о бедственном положении ее мужиков, о котором она никогда не желала слушать и которым ей в последнее время так часто досаждала княгиня Варвара Никаноровна, привело ее в ярость, под влиянием которой она немедленно же отослала письмо Рогожина к начальнику столицы с просьбою защитить ее от "нестерпимого нахала", а вместе с тем позвала графа и принесла ему горячую жалобу на его тещу.
  Граф, желая примирить враждующие стороны, явился к бабушке и застал ее в кабинете сильно занятою: сидя за кучею бумаг, она составляла проект выдела княжны Анастасии. Выдел был действительно самый щедрый: бабушка, действуя как опекунша в пределах предоставленной ей законом власти, выбирала дочери законную часть в таких местах, что часть эта, отвечая законным размерам по объему земли и численности душ, далеко превосходила эти размеры действительною стоимостью. Княгиня выбирала в приданое дочери самое лучшее и как можно ближе подходившее к новым владениям графа: лучшие земли с бечевником по берегам судоходной реки, старые плодовитые сады, мельницы, толчеи и крупорушки, озера и заводи, конский завод в Разновилье и барский дом в Шахове. Мужики в обоих селах все состоятельные, у которых, кроме нарезных помещичьих земель, бывших в их обработке, были еще значительные собственные земли, купленные ими на имя княгини, амбары в базарных селах и даже дома в городах. Сыновей княгиня этим выделом не боялась обидеть, потому что, по ее мнению, им и так доставалось против сестры очень много, а к тому же княгиня рассчитывала добрым хозяйством увеличить их состояние к тому времени, когда они придут в совершенный возраст. Кроме того, княгиня посягнула для "нелюбимой дочери" на свою собственную часть: чтобы соединить выделяемые ей поля, бабушка решила просить собственного выдела, с тем чтоб при новой нарезке соединить интервалы дочерних полей на счет своей вдовьей части.
  Граф, препожаловав с жалобою графини Антониды на Дон-Кихота, застал бабушку уже при конце ее работы, которую оставалось только оформить актуальным порядком, для чего тут перед княгинею и стояли землемер и чиновник. А потому, когда княгине доложили о графе, она велела просить его в кабинет и встретила его словами:
  - Вы кстати, граф, взгляните, что я отделяю Настеньке из отцова и моего состояния.
  И она положила перед графом реестры и планы с проведенными на последних линиями проектированного надела.
  Граф, разумеется, не имел времени рассмотреть все в подробности, но линии, проведенные на планах, убедили его, что он получает за женою много, так много, как он не ожидал и сколько ни в каком случае не мог бы взять, если бы женился не на княжне, а на самой княгине.
  Он опять повторил свои благодарности и поцеловал руку тещи, а княгиня дала знак чиновнику и землемеру взять бумаги и сделать, как сказано. Когда те вышли, она спросила:
  - Довольны ли вы мною, граф?
  - О, княгиня!..
  - Право, не знаю, но мне кажется, что я своей дочери не обидела?
  - Нет, боже мой! кто говорит, чтобы вы кого-нибудь могли обидеть...
  - Отчего же?.. человек как все... могу и я грешить и ошибаться, но только я не люблю быть долго виноватою и, если кого обижу, люблю поскорей поправиться: прошу прощения.
  - Княгиня, вы меня радуете.
  - Радую!
  - Да, княгиня... я не знал, как с вами заговорить, а вы мне это облегчили.
  - Что такое? о чем вы со мною не знали как заговорить?
  Граф оглянулся и прошептал:
  - Мы одни, княгиня?
  - Никто чужой нас не слышит, - говорите.
  - Графиня Антонида Петровна... Вот чуть я ее назвал, вы уже, кажется, и сердитесь?
  - Нимало нет.
  - Графиня Антонида Петровна ужасно обижена... и... право, я не знаю, как вам про это рассказать...
  - Да говорите просто: она обижена; ну кто ее обидел: я?
  - Не вы, но... Вы, верно, слышали, на нее написан скверный пашквиль...
  - Фуй! Нет, я ничего ни про какие пашквили не хочу знать.
  - Но досадно то, что пашквиль вышел отсюда... - Откудова, граф?
  - Из вашего дома, княгиня.
  Бабушка помахала, по своему обыкновению, отрицательно пальцем и, в глубокой уверенности в своей правоте, отвечала:
  - Нет, граф, это неправда, этого быть не может.
  Но граф вместо ответа вынул из кармана и подал бабушке копию с известного нам стихотворения Рогожина.
  Княгиня пробежала бумажку и, насупив брови, еще раз перечитала ее вслух:
  - "Хоть этого Хотетова, но энтого Хотетова", - Державин острей писал. А впрочем, позвольте мне, граф, узнать, что мне за дело до "этого Хотетова и энтого Хотетова"; с какой стати вы сочли своим долгом мне это доставить?
  - Ведь это Рогожин написал.
  - Так что же такое: разве я отвечаю за то, что сумасшедший человек может кому-нибудь написать?
  - Вы уверены, что он сумасшедший?
  - Гм... ну, я так думаю, что он немножечко расстроен, а если вы иначе о нем полагаете, вызовите его на дуэль.
  - Что вы, княгиня!
  - Отчего же? он не откажется.
  - Помилуйте: да этого и графиня не захочет... Дуэль, которая может кончиться убийством... Что вы, что вы! это совсем не в ее правилах.
  - А если это не в ее правилах, так не о чем и говорить: ругнул ее человек, ну и что такое - над Христом ругались. А я вам вот что скажу: я вашей графине только удивляюсь, как она с своею святостью никому ничего простить не может.
  Граф был уступчив.
  - Все дело в том, княгиня, разумеется... если он сумасшедший, - заговорил граф, но бабушка его перебила.
  - Да, - сказала она, - все дело в том, граф, что это вздор, что умным людям, граф, стыдно обращать на такие вещи внимание...
  - Конечно.
  - Да; скажите ей, что "стыдно": пускай берет пример с царицы Екатерины. Ей, чай, известно, что Екатерина сочиненную на нее мерзость не читая разорвала и в печку бросила. Так ей и скажите, а я про "этого Хотетова" ничего не знаю, окромя как то, что там все мужики с сумой по миру ходят... Так и про это скажите, граф, стыдно на мертвые тела серебряные раки делать, когда живые голодом гибнут. Они гибнут только потому, что не знают, в ком сила... Я к этому ничего не прибавлю, да мне и некогда: у меня через две недели дочь замуж выходит, будет с меня этих хлопот без графини Антониды Петровны; а она пусть смирится, - люди большие обиды сносят и не жалуются. А теперь прощайте: там обойные мастера ждут. Вы ко мне кушать приезжайте.
  И княгиня, извинясь, не пошла провожать графа, а направилась к другим дверям; она хотела как можно скорее призвать Рогожина и дать ему добрый напрягай, а может быть, даже склонить его как можно скорее к тому, чтобы он уехал из Петербурга.
  "Совсем не то время теперь и не то место, чтобы еще здесь распутывать его глупости", - размышляла княгиня, которой вдруг пришло в голову, что "аракчеевцы", ища повсюду особых случаев, того и гляди рады будут этому вздору и навлекут на бедного дворянина небывалое обвинение, что он-де не только пашквилянт на благородное сословие, но еще и пашквили его имеют дурное влияние: могут служить к подрыву помещичьей власти над крепостными людьми.
  "Нет, лучше всего его за добра ума выпроводить отсюда, хоть не туда... не совсем домой, потому что он там под судом, а..."
  Но в это время до слуха ее долетел страшный удар, от которого задрожали стены дома: можно было думать, что упало какое-то грузное, тяжелое, массивное тело...
  "Верно, большая люстра оборвалась или статуя с хор упала!" - подумала княгиня и, быстро выбежав в дверь, увидала, что в зале Патрикей поднимал графа, который никак не мог встать на ноги.
  Бабушка кинулась к пострадавшему с вопросом:
  - Что с вами, граф?..
  - Я, кажется, ногу сломал, - отвечал граф, делая неудачную попытку стать на ногу.
  - Скорее доктора и костоправа! но как вы здесь могли упасть?
  И княгиня, оглянув комнату, тут только заметила, что длинная ковровая дорожка, лежавшая через весь зал, была до половины сдернута и в дверях, куда ее стянули, стоял Рогожин.
  - Уйди ты, ненавистный! - крикнула ему княгиня, направляясь вслед за людьми, которые внесли графа в одну из гостиных и положили его на диване.
  Граф молчал, княгиня была страшно взволнована и, наказав как можно тщательнее скрыть все от дочери, встретила костоправа со словами:
  - Тысячу рублей вам заплачу, если больной будет ходить через две недели.
  Костоправ вышел, осмотрев ногу графа, и, выйдя в зал, чтобы велеть подать себе таз с взбитою мыльною пеной, объявил княгине, что у больного просто небольшой вывих и что он может ходить через неделю.
  - Вы получите две тысячи вместо одной, - отвечала княгиня и сама присутствовала при операции, как графу по старине намылили ногу, как его начали тащить люди в одну сторону, а костоправ намыленными по локоть руками в другую: дернул раз, два и в третий что-то глухо щелкнуло, и граф вскрикнул:
  - Вы оторвали мне ногу!
  - Нога теперь на месте, - отвечал костоправ.
  И действительно, граф к вечеру мог уже переехать в карете к себе, а через два дня был на ногах по-прежнему молодцом и уже не застал Рогожина в доме тещи. Дон-Кихот был выслан из Петербурга в тот же день, как он уронил
  - Доримедонт Васильич, у меня до тебя просьба!
  - А что такое?
  - Уезжай из Петербурга сейчас... Домой не езди, тебя там схватят...
  - То-то и есть.
  - Да; я тебя в Курск посылаю; ступай туда к Мефодию Миронычу Червеву и скажи ему, что я скоро сама к нему приеду и буду его просить моих детей учить...
  - Князей?
  - Да, князей.
  - Это хорошо: он знает больше того, кто сто книг выучил.
  - Вот и прекрасно: может быть, он знает, как и с тобой управляться, а то ты мне уже здесь очень дорого стоишь, да и хлопот с тобой не оберешься, а мне теперь некогда... Бери Марью Николаевну и поезжайте, - ее из Курска отправь, а сам меня жди у Червева.
  Рогожин потянул носом и, по обыкновению, скоро заорал свое.
  - Эй, Зинобей!
  Одры и Зинка не забыли службы и через час уже катили за заставою,
  Княгиня, отправив этих гостей, успокоилась. К Патрикею, правда, являлся полицейский узнавать, что за человек живет у них под именем дворянина Рогожина, но Патрикей знал, как обходиться с чиновными людьми: он дал ему двадцать пять рублей и сказал, что это был из их мест крепостной, в уме тронутый, но его в Белые берега к подспудным мощам отправили.
  Более о Рогожине розысков тут не было, и в доме все шло как нельзя лучше: приданое было готово, как по щучьему велению, а граф ходил молодцом лучше прежнего
  - Как должно, перед свадьбой и у костоправа в руках побывал, - говорила Ольга Федотовна, обрывавшая на этом второй период протозановской хроники
  Граф женился на тетушке Анастасии. На свадьбе их ничего не произошло замечательного: было все пышно, хорошо, было много гостей, роздано всем много подарков и много денег. Княгиня на третий день после свадьбы дала большой бал, на котором допустила следующее отступление от нового этикета в пользу старины: когда пили за здоровье молодых, к княгине подошел Патрикей с серебряным подносом, на котором была насыпана куча червонцев.
  Бабушка взяла поднос и, поднеся его графу, сказала:
  - Любезный зять, не осудите: вы были нездоровы немножечко, позвольте мне просить вас съездить с Настей за границу - ей будет ново и полезно видеть, как живут в чужих краях; а это от меня вам на дорогу.
  Граф должен был принять и приношение и просьбу.
  

    ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

  
  
  Вслед за этим балом вскоре же начались сборы новобрачных за границу. Граф устроил так, что поездка его имела дипломатическую цель, это давало ему прекрасное положение при иностранных дворах, а также и делало экономию. Княгиня, узнав об этом, сказала только:
  - Значит, я ему немножко лишнего дала на дорогу, ну да бог с ним: пусть с легкой руки разживается.
  Княгиня была все это время очень весела и довольна, и никто не знал, чему надо было приписать такое довольное ее состояние? Впрочем, полагали, что она рада, устроив дочь за видного человека; но причина приятного настроения княгини была совсем иная: Варвара Никаноровна не одобряла в душе брака дочери и предвидела от него впереди "много неприятного", но это уже было дело непоправимое, зато теперь, пока что случится, дело это давало ей передышку и увольняло ее отсюда, с этого "ингерманландского болота", как звали тогда Петербург люди, побывавшие за границею. Княгиня могла уехать домой в свое теплое гнездышко, в уютное, неприкосновенное Протозаново, которое казалось ей еще милее после всех петербургских передряг и особенно после того, как Патрикей, всего за день до свадьбы тетушки Анастасии Львовны, подал княгине распечатанный конверт из Курска.
  Конверт был надписан незнакомою рукою на имя Дмитрия Петровича Журавского, и Патрикей, доложив княгине, что Журавский "сам изволил заносить пакет, но доложить не приказал, - сказал: не надо... тут увидят все, что нужно".
  Бабушка догадалась, что Дмитрий Петрович слышал, что у нее свадьба, и не хотел отрывать ее... Ей было это немножечко досадно, что он даже "спасибо" сказать себе не позволил, но все равно: она знала, от кого этот конверт: в нем должен был заключаться столь долгожданный и столь важный д

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 63 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа