Главная » Книги

Лесков Николай Семенович - На ножах, Страница 38

Лесков Николай Семенович - На ножах



тело к светлому месяцу лицом начал переворачивать... Иные еще мягки, другие закоченели, у иных даже как будто сердце - бьется, но все это не тот, кто Сиду надобен... Но вот схватил он за складки еще одну серую шинель, повернув ее лицом к месяцу, припал ухом к груди и, вскинув мертвеца на спину, побежал с ним, куда считал безопаснее; но откуда ни возьмись повернул на оставленное поле новый вражий отряд, и наскочили на Сида уланы и замахнулись на его ношу, но он вдруг ужом вывернулся и принял на себя удар; упал с ног, а придя в себя, истекая кровью, опять понес барина, И оба они выздоровели, и началась с тех пор между ними новая распря: Бодростин, которого опять произвели за храбрость в офицеры, давал Сиду и отпускную, и деньги, и землю, но Сид Тимофеевич все это с гордостию отверг.
  - Ишь ты, подлое твое дворянское отродье, - откупиться лучше хочешь, чтобы благодарным не быть, - отвечал он, разрывая отпускную и дарственную.
  - Чего же ты хочешь? - добивался Бодростин.
  - А того хочу, чего у тебя на самом дорогом месте в душе нет: дай мне, чтоб я тебя не самым негодным человеком считал.
  И так шли годы, а у этого барина с этим слугой все шли одинакие отношения: Сид Тимофеич господствовал над господином и с сладострастием поносил и ругал его при всякой встрече и красовался язвами и ранами, если успевал их добиться из рук преследуемого им Бодростина. Тот его боялся и избегал, а этот его выслеживал и преследовал, и раздражал с особенным талантом.
  - Слушай, - говорил он вдруг, выскакивая к Бодростину из-за стога сена на лугу, пред всем народом, - слушай, добрая душа: сошли старого дядьку на поселение! Право, сошли, а то тебе здесь при мне неспокойно.
  - И сошлю, - отвечал Бодростин.
  - Врешь, не сошлешь, а жаль; я бы там твоей матери, брату поклонился. Жив, чай, он - земля не скоро примет. А хорош человек был - живых в землю закапывал.
  Бодростин то переносил эту докуку, то вдруг она становилась ему несносна, и он, смяв свою смущающуюся совесть, брал Сида в дом, сажал его на цепь, укрепленную в стене его кабинета, и они ругались до того, что Михаил Андреевич в бешенстве швырял в старика чем попало, и нередко, к крайнему для того удовольствию, зашибал его больно, и раз чуть вовсе не убил тяжелою бронзовою статуэткой, но сослать Сида в Сибирь у него не хватало духа. Выгнать же Сида из села было невозможно, потому что, выгнанный с одной стороны, он сейчас же заходил с другой.
  Дождавшись события девятнадцатого февраля, Сид Тимофеевич перекрестился и, явясь с другими людьми благодарить барина, сказал:
  - Ну, хоть задом-то тебя благодарю, что не все зубы повыбивал. Конечно, ваше царство: пережил я его и тебя переживу.
  Для чего так необходимо нужно было Сиду пережить барина, это оставалось всегдашнею его тайной; но слово это постоянно вертелось на его устах и было употребляемо другими людьми вместо приветствия Сиду.
  - Переживешь, Сид Тимофеевич! - кричал ему встречный знакомец.
  - Переживу, - отвечал, раскланиваясь, Сид, и знакомцы расходились.
  С тех пор как Бодростин, после одной поездки в Петербург, привез оттуда жену, Глафиру Васильевну, Сид стал прибавлять: "Переживу; со Иезавелью-Иродиадой переживу, и увижу, как псы ее кровь полижут".
  Глафира сделалась новым предметом для злобы Сида, но древние года его уже не дозволяли ему ее ревностно преследовать, и он редко ее мог видеть и крикнуть ей свое "переживу". Он доживал век полупомешанным, и в этом состоянии сегодня посетила его, в его темном угле, весть об убиении Бодростина.
  Сид перекрестился, стал с трудом на ноги и пришел в дом помолиться по псалтирю за душу покойника: вход Сиду был невозбранен, - никому и в голову не приходило, чтобы можно было отлучить его от барина.
  Ворошилов встал и, остановясь за притолкой в той же темной гостиной, начал наблюдать этого оригинала: Сид читал, и в лице его не было ни малейшей свирепости, ни злости. Напротив, это именно был "верный раб", которого можно бы над большим поставить и позвать его войти во всякую радость господина своего. Он теперь читал громче, чем прежде, молился усердно, и казалось, что ничего не слыхал и не видал.
  Свеча чуть мерцала и зал был почти темен; лакеи ушли, но у дверей показалась маленькая фигура Ермолаича. Он стал, подперся, и стоял, словно чего-то ждал, или что-то соображал.
  Ворошилов выдвинулся из-за притолки и кивнул рукой; Ермолаич заметил это и тотчас же, как железо к магниту, подскочил к Ворошилову, и они зашептались, и вдруг Ермолаич дернул Ворошилова за рукав, и оба глубже спрятались за портьеру: в зал вошел Горданов.
  - Заметь, перевязи нет, - шепнул Ворошилов, но Ермолаич только отвечал пожатием руки.
  Горданов был, действительно, без перевязи и с потаенным фонариком в руке.
  Войдя в зал, он прежде всего выслал вон Сида, и когда строптивый старик ему, к удивлению, беспрекословно подчинился, он, оставшись один, подошел к трупу, приподнял покрывавшую его скатерть и, осветив ярким лучом фонарного рефлектора мертвое, обезображенное лицо, стал проворно искать чего-то под левым боком. Он несколько раз с усилием тянул за окоченевшую руку мертвеца, но рука была тверда и не поддавалась усилиям одной руки Горданова. Тогда он поставил фонарик на грудь трупа и принялся работать обеими руками, но фонарик его вдруг полетел, дребезжа, на пол, а сам он вскрикнул и, отскочив назад, повалил незажженные церковные подсвечники, которые покатились с шумом и грохотом.
  На эту сумятицу из передней выбежала толпа пребывавших в праздности лакеев и робко остановилась вдали трупа, по другой бок которого наклонялся, чтобы поднять подсвечники, сильно смущенный Горданов, зажимая в руке скомканный белый носовой платок, сквозь который сильно проступала алая кровь.
  Что б это могло значить?
  - Взметался нежить... чего мечешься? - заговорил вдруг, входя, Сид Тимофеич и, подойдя к покойнику с правой стороны, он покрыл его лицо, потом хотел было поправить руку, но, заметив замерзший в ней пучок сухой травы, начал ее выдергивать, говоря: "Подай! тебе говорю, подай, а то ругать стану". С этим он начал выколупывать пальцем траву и вдруг громко рассмеялся.
  Все присутствовавшие попятились назад, а Сид Тимофеич манил к себе и звал:
  - Подите-ка, идите, поглядите, как он уцепился за мой палец! Видите, видите, как держит! - повторял Сид, поднимая вверх палец, за который держалась окоченелая мертвая рука. - Ага! что! - шамшал Сид. - Каков он, каков? Он вам покажет! Он вам еще покажет!
  - Вывести вон этого сумасшедшего! - сказал Горданов, и двое слуг схватили и потащили старика, который все оборачивался и кричал:
  - Ничего, ничего! Он недаром взметался: он вам покажет!

    Глава двадцать первая. Ночь после бала

  
  Меж тем как все это происходило, в залу вошел Ропшин. Он остановился в дверях и, пропустив мимо себя людей, выводивших Сида, окинул всех одним взглядом и сказал твердым голосом Горданову:
  - Господа! Я прошу всех вас отсюда удалиться.
  - Это что такое? - спросил Горданов.
  - Это такой порядок: необыкновенная смерть требует особенного внимания к трупу, и пока приедут власти, я никого сюда не пущу.
  - Вы?
  - Да, я. Я остаюсь один из тех, кому верил покойник и кому верит его вдова. Господа, я повторяю мою просьбу удалиться из залы.
  - Что это за тон?
  - Теперь, господин Горданов, не до тонов. Все вышли, уходите и вы, или...
  - Или что? - спросил, сверкнув глазом, Горданов.
  - Тише; здесь ведь не лес, а я - не он. Горданов побледнел.
  - Что это, глупость или намек? - спросил он запальчиво.
  - Намек, а впрочем, как вам угодно, но я сейчас запираю зал, и если вы хотите здесь остаться, то я, пожалуй, запру вас.
  - Тьфу, черт возьми! Да чьею волей и каким правом вы так распоряжаетесь?
  - Волей вдовы, господин Горданов, ее же правом. Но дело кончено: я вас сейчас запираю. Вы, может быть, что-нибудь здесь позабыли? это вам завтра возвратят.
  И Ропшин пошел к двери.
  - Подождите! - крикнул, торопливо выскакивая за ним, Горданов, и когда Ропшин замкнул дверь, он добавил: - Я сейчас пройду к Глафире Васильевне?
  - К Глафире Васильевне? Нет, вы не трудитесь: это будет напрасно.
  - Что-о?
  - Я вам сказал что.
  - Посмотрим.
  Горданов тронулся вперед, но Ропшин его остановил.
  - Вернитесь, господин Горданов, вы будете напрасно трудиться: ее дверь заперта для вас.
  - Вы лжете!
  - Смотрите. Она поручила мне беречь ее покой. С этим Ропшин показал знакомый Горданову ключ и снова быстро спрятал его в карман.
  Павел Николаевич побледнел.
  - Почему Глафира Васильевна не хочет меня видеть? - спросил он. Ропшин улыбнулся и, пожав плечами, прошептал:
  - Ей кажется... что на вас кровь, и я думаю то же самое, - и с этим Ропшин юркнул за дверь и ушел по лестнице на женскую половину.
  Горданов ушел к себе и сейчас же велел подать себе лошадей, чтобы ехать в город с целью послать корреспонденцию в Петербург и переговорить с властями о бунте.
  В ожидании лошадей, он хотел приготовить письма; но, взглянув на ладонь своей левой руки, покраснел и, досадуя, топнул ногой. У него на ладони был очень незначительный маленький укол, но платок, которым он старался зажать этот укол, был окровавлен, и это-то дало Ропшину право сказать, что на нем кровь.
  - Черт знает что такое! Преступление сделано, и сейчас уже идут и глупости, и ошибки. И какие еще ошибки? Там я позабыл нож, которым оцарапал руку... И этот укол может быть трупный, Тьфу, сто дьяволов!.. И ляписа нет, и прижечь нечем... Скорей в город!
  И он уехал.
  Меж тем Ворошилов и Ермолаич, выйдя задним ходом, обошли дом и стали в сенях конторы, куда посажен был Висленев. Он сидел в кресле, понурив голову, в каком-то полусне, и все что-то бормотал и вздрагивал.
  Ворошилов и Ермолаич вошли в контору и стали возле него.
  Висленев поднял голову, повел вокруг глазами и простонал:
  - Подлец, подлец, Горданов!..
  - Это он его убил?
  - Он меня погубил, погубил; но я буду все говорить, я буду все, все говорить; я всю правду открою... Я... ничего не скрою.
  - Да, да; будьте честны: говорите правду.
  - Я все, все скажу, если меня помилуют.
  - Вас помилуют.
  - Хорошо. Я все скажу; но только одно... пожалуйста, пусть меня скорей отвезут в острог, а то он меня отравит, как отравил Кюлевейна.
  Ворошилов дернул за руку товарища, и они вышли.
  Ропшин, взойдя на женскую половину верха, вынул ключ и тихо повернул его в двери коридора, ведшего к спальне Глафиры. Вдова лежала на диване и щипала какую-то бумажку.
  При входе Ропшина она проворно встала и сказала:
  - Послушайте... вы что же?..
  Но Ропшин тихо остановил ее на первом же слове.
  - Тсс!.. - сказал он, подняв таинственно руку, - теперь вам надо меня слушать. Вы, конечно, хотите знать, по какому праву я поступил с вами так грубо и насильно удержал вас в вашей комнате? Это было необходимо: я имел на это право, и я один могу вас спасти. Прошу вас помнить, что у меня в кармане есть вчера только что подписанное духовное завещание вашего мужа, которым он все свое состояние отказал вам. Долг честного человека повелевает мне не скрыть этого документа, вверенного моему смотрению, а между тем этот документ не только скомпрометирует вас, но... вы понимаете?
  - Да, я вас понимаю
  - Это совсем не трудно. Новое завещание прямо говорит, что им отменяется распоряжение, предоставлявшее имение другим родственникам, между тем как вы сами знаете, что в хранимом завещании совсем не то...
  - Да скорее, скорее: какая ваша цена за ваш долг честного человека?
  - Боже меня спаси! Никакой цены, но что не может быть ценимо на деньги, то подчиняется иным условиям...
  - Послушайте, Ропшин: моих сил нет выносить вас, и вы можете довести меня до того, что я предпочту Сибирь уничижению!
  - Я согласен скрыть это завещание и всеми мерами хлопотать об утверждении за вами того, которое хранится в Москве...
  - Ну-с, и что же, что же вам надо за это?
  - Я вам ручаюсь, что все будет сделано скоро и благополучно, и...
  - Ну и что же, что вам за это? - вскричала, топая ногой и совсем выходя из себя, Глафира.
  - Ничего нового, - отвечал тихо Ропшин и, девственно поникая головой, еще тише добавил: - Ровно ничего нового... но только... я бы хотел, чтоб это далее было согласно с законом и совестью.
  Глафира сначала не сразу поняла эти слова, а потом, несмотря на свою несмутимость, покраснела. Она презирала в эти минуты Ропшина, как никого другого в жизни. Он был противен ей по воспоминаниям в прошедшем, по ощущениям в настоящем и по предчувствиям в будущем. Несмотря на то, что теперь не было времени для размышлений философского свойства, Глафире вдруг припомнились все люди, на которых она в помыслах своих глядела как на мужчин, и она не могла представить себе ничего презреннее этого белобрысого Ропшина... Висленев и тот являлся в сравнении с ним чуть не гением совершенства; в бедном Жозефе все-таки была непосредственная доброта, незлобие, детство и забавность. И между тем Глафира поздно заметила, что он, этот Ропшин, именно неодолим: это сознание низошло к ней, когда надо смириться под рукой этого ничтожества.
  - Ропшин! - воскликнула она, - смысл вашей гнусной речи тот, что вы хотели бы на мне жениться?
  - Да.
  - Вы безумный!
  - Не знаю почему.
  - Почему? Вы презренное, гадкое насекомое.
  - Но я один, - отвечал, пожав плечами, Ропшин, - одно это насекомое может вас спасти. Оглянитесь вокруг себя, - заговорил он, делая шаг ближе, - что повсюду наделано: Висленев во всем признается; он скажет, что вы и Горданов научили его убить вашего мужа.
  - Этому нет доказательств!
  - Как знать? завещание подписано вчера, и сегодня убийство... Низость всеобщая вокруг, недоверие и шпионство; забегательство вперед одного пред другим во очищение себя. Горданов доносит, вы доносите, Висленев доносит, Лариса доносит... наконец, я тоже писал, потому что я должен был писать, зная затевающееся преступление, и... все это в разные руки, и теперь все это вдруг сбылось.
  - Что же, что сбылось: все говорят, что бунтов должно ждать Его убили крестьяне.
  - Да-с; это прекрасно, что бунтов должно ждать, но тогда надо их поискуснее делать: надо было так делать, чтобы действительно крестьяне убили.
  - Да это так и сделано.
  - Нет-с, не так.
  Глафира оправилась и добавила:
  - Полно вам меня пугать, господин Ропшин, дело идет о крестьянском бунте, и я здесь сторона.
  - А если нет? А если на теле есть...
  - Что может быть на теле?
  - Трехгранная рана испанского стилета. Глафира пошатнулась.
  - Ваш хлыст? - спросил шепотом Ропшин.
  - Его нет у меня.
  - Он у Горданова. Благодарите Бога, что я не дал вам видеться с ним:
  вы будете свободны от одного подозрения, но на этом не конец; чтоб опровергнуть общее мнение, что вы хотите выйти замуж за Горданова, я хочу на вас жениться.
  Глафира окинула его удивленным взглядом и сделала шаг назад.
  - Да, - повторил Ропшин, - я хочу на вас жениться, и это единственное условие, под которым я могу скрыть завещание, доверенное мне убитым, тогда я сделаю это с свободною совестью. О преступлении жены я могу не свидетельствовать. Итак, я жду, что вы мне скажете?
  - Сибирь или Ропшин? - выговорила, пристально глядя на него, Глафира.
  - Я вас не притесняю.
  - Благодарю. Ропшин или Сибирь?
  - Да, да; Сибирь или Ропшин, Ропшин или Сибирь? выбор не сложный - решайте.
  - Я решила.
  - Что выбрано? - Ропшин.
  - Прекрасно; теперь прошу вас не делать ни малейшего шага к каким-нибудь сближениям с Гордановым - это вас погубит. Поверьте, что я не ревнив и это во мне говорит не ревность, а желание вам добра. На вас падает подозрение, что вы хотели развести Бодростина для того, чтобы выйти замуж за Горданова... Благоразумие заставляет прежде всего опрокинуть это подозрение. Далее, я останусь здесь на вашей половине...
  - Здесь, теперь? - спросила Глафира в удивлении, открывая глаза: Ропшин, сняв с себя сюртук, покрылся лежавшею на кресле шалью Глафиры и укладывался на ее диване. - Это еще что значит?
  - Это значит, что я продолжаю мое дело вашего спасения.
  - Но вы с ума сошли. Это все будут знать!
  - Я этого-то и хочу.
  - Зачем?
  - Как зачем? Затем, чтобы знали, что Горданов был ширма, а что вы меня всегда любили; затем, чтобы немедленно же пустить на ваш счет другие разговоры и опрокинуть существующее подозрение, что вы хотели выйти замуж за Горданова. Что, вы меня поняли? Ого-го! постойте-ка, вы увидите, как мы их собьем с толку. Только я вас предупреждаю: наблюдайте за собою при Ворошилове.
  - При ком?
  - При Ворошилове.
  - При этом приезжем?
  - Да, при приезжем.
  - Кто же он такой?
  - А черт его знает, кто он такой, но во всяком случае он не тот, за кого себя выдает.
  Глафира ничего не отвечала и задумалась: она молча припоминала все говоренное ею когда-нибудь при Ворошилове, который так недавно появился здесь и которого она совсем почти не замечала.
  "И что же это такое наконец", - думала она, - "точно опрокинулся предо мною ящик Пандоры и невесть откуда берутся на меня и новые враждебные лица, и новые беды".
  На нее напал невыразимый страх нечистой совести, и уснувший Ропшин уже перестал ей казаться таким отвратительным и тяжелым. Напротив, она была рада, что хотя он здесь при ней, и когда в ее дверь кто-то тихо стукнул, она побледнела и дружески молвила: "Генрих!"
  Он быстро проснулся, узнал в чем дело и, взяв вдову за ее дрожащую руку, сказал: "О, будь покойна", - и затем твердым голосом крикнул: "Входите! Кто там? Входите!"
  На этот зов в комнату со смешанным видом вступила горничная и объявила, что недавно уехавшая Синтянина возвратилась опять и сейчас же хочет видеть Глафиру.
  - Я не могу никого видеть... Что ей нужно?
  - Лариса Платоновна поехала с ними...
  - Ну?
  - И теперь их нет.
  - Кого?.. Ларисы?
  - Да-с, они куда-то убежали; их искали везде: на хуторе, по лесу, в парке, и теперь сама генеральша здесь... и спрашивают Ларису Нлатоновну.
  - Но ее здесь нет, ее здесь нет: пусть едут к Горданову в город. Я теперь никого не могу принять.
  - Напротив, - вмешался Ропшин и, дав девушке знак выйти, сказал
  Глафире, что дело это нешуточное и что она непременно должна принять Синтянину и в точности узнать, что такое случилось.
  С этим он усадил Глафиру в кресло и сам вышел, а через несколько минут возвратился, сопровождая закутанную платком Александру Ивановну.
  - Что там еще, Alexandrine? - спросила, не поднимаясь с места, Глафира.
  - Ужасное несчастие, - отвечала, сбрасывая с себя платок, генеральша, - я привезла домой Лару, и пока занялась тем, чтобы приготовить ей теплое питье и постель, она исчезла, оставив на фортепиано конверт и при нем записочку. Я боюсь, что она с собой что-нибудь сделала.
  - Но что же за записка?
  - Вот она, читайте... - и генеральша подала клочок нотной бумаги, на которой рукой Ларисы было написано карандашом: "Я все перепортила, не могу больше жить. Прощайте. В конверте найдете все, что довело меня до самоубийства".
  - Что же было в конверте?
  - Не знаю; его взял мой муж. Я бросилась ее искать: мы обыскали весь хутор, звали ее по полям, по дороге, по лесу, и тут на том месте, где... нынче добывали огонь, встретилась с Ворошиловым и этим... каким-то человеком...
  Они тоже искали что-то с фонарем и сказали нам, чтобы мы ехали сюда. Бога ради посылайте поскорее людей во все места искать ее.
  Но вместо живого участия к этим словам, бледная Глафира, глядя на Ропшина, произнесла только:
  - Ворошилов... там... с фонарем... Ропшин, ступайте туда!.. Я вас умоляю... Что же такое все это может значить?
  Ропшин скорыми шагами вышел за двери, и через минуту послышался топот отъезжавших лошадей, а девушка подала Синтяниной записочку, набросанную карандашом, в которой распорядительный Генрих извещал ее, что сейчас же посылает десять верховых с фонарями искать Ларису Платоновну по всем направлениям, и потому просит генеральшу не беспокоиться и подождать утра.
  Глафира попросила рукой эту записку и, пробежав ее глазами, осталась неподвижною.
  - Лягте, Глафира, попробуйте успокоиться, а я посижу.
  - Хорошо, - отвечала Бодростина и, поддерживаемая Синтяниной и горничной, перешла из будуара в свою спальню.
  Прошел час: все было тихо, но только дом как будто вздрагивал; генеральша не спала и ей казалось, что это, вероятно, кто-то сильно хлопает внизу дверью. Но наконец это хлопанье стало все сильнее и чаще, и на лестнице послышался шум.
  Синтянина вскочила, взяла свечу и вышла на террасу, на которой, перевесясь головой через перила, стояла горничная Глафиры: снизу поднималось несколько человек, которые несли глухонемую Веру.
  Она вся дрожала от холода, и посиневшее лицо ее корчилось, а руки были крепко стиснуты у груди, как будто она что-то держала и боялась с чем-то расстаться.
  Увидев мачеху, девочка сделала усилие улыбнуться и, соскользнув с рук несших ее людей, кинулась к ней и стала быстро говорить своею глухонемою азбукой.
  Она объясняла, что, боясь за мачеху, бросилась вслед за нею, не могла ее догнать и, сбившись с дороги, чуть не замерзла, но встретила людей, которые ее взяли и принесли.
  - Что же это были за люди?
  Глухонемая показала, что это Ворошилов и Андрей Парфеныч.
  - Кто это был? кого она называет? - спросила нетерпеливо вышедшая на этот рассказ Глафира, и как только Синтянина назвала Ворошилова, она прошептала: "опять он! Боже! чего же это они повсюду ходят?"
  Девочке подали теплый чай и сухое платье; она чай с жадностью выпила, но ни за что не хотела переменить белья и платья, как на этом ни настаивали; она топала ногой, сердилась и, наконец, вырвав из рук горничной белье, бросила его в камин и, сев пред огнем, начала сушиться.
  - Ее нельзя более беспокоить и принуждать, - сказала Синтянина, и когда горничная ушла, между падчерицей и мачехой началась их немая беседа: девочка, косясь на безмолвно сидящую в кресле Глафиру, быстро метала руками пред мачехой свои знаки и наконец заметила, что Синтянина дремлет, а Глафира даже спит.
  Так подействовали на них усталость, теплота камина и манипуляции немой, с которых они долго не сводили глаз. Глухонемая как будто ждала этого и, по-видимому, очень обрадовалась: не нарушая покоя спящих, она без малейшего шума приподнялась на ноги, распустила свое платье; тщательно уложила за ним вдоль своего слабого тельца то, что скрывала, и, приведя себя снова в порядок, свернулась и уснула на ковре у ног генеральши.
  Столь тщательно скрываемая этим ребенком вещь был щегольской хлыст Глафиры с потайным трехгранным стилетом в рукоятке.

    Глава двадцать вторая. Бунт

  
  Ночь уходила; пропели последние петухи; Михаил Андреевич Бодростин лежал бездыханный в большой зале, а Иосаф Платонович Висленев сидел на изорванном кресле в конторе; пред ним, как раз насупротив, упираясь своими ногами в ножки его кресла, помещался огромный рыжий мужик, с длинною палкой в руках и дремал, у дверей стояли два другие мужика, тоже с большими палками, и оба тоже дремали, между тем как под окнами беспрестанно шмыгали дворовые женщины и ребятишки, старавшиеся приподняться на карниз и заглянуть чрез окно на убийцу, освещенного сильно нагоревшим сальным огарком. Земский сотский и десятские в течение всей ночи постоянно отгоняли любопытных от конторы; в залу же большого дома, где лежал убитый, всем и заглянуть казалось опасно. Страшен был им этот покойник: общее предчувствие неминучей беды подавило всякое любопытство: крестьяне из села не приходили; они, казалось, сами себя чувствовали как бы зачумленными, и спали они, или не спали - не разберешь, но везде было темно. Так ушел и еще час, и вдруг, вдалеке, за перелогом, послышался колокольчик и затих. Несколько молодых ребят, собравшихся на задворке и ведших между собою таинственную беседу о дьявольской силе, которая непременно участвовала в нынешней беде, услыхав этот звон, всполошились было, но подумали, что это послышалось, успокоились и начали снова беседу.
  - Он хитер, ух как хитер, - говорил речистый рассказчик, имевший самое высокое мнение о черте, - Он возвел Господа на крышу и говорит: "видишь всю землю, я ее всю тебе и отдам, опричь оставлю себе одну Орловскую да Курскую губернии". А Господь говорит: "а зачем ты мне Курской да Орловской губернии жалеешь?" А черт говорит: "это моего тятеньки любимые мужички и моей маменьки приданая вотчина, я их отдать никому не смею",
  Но в это время колокольчик раздался еще слышнее, и народ зашевелился даже в избах; по печам, припечкам, на лавках, на полатях и на пыльных загнетках послышался шорох и движение, и люди одним многоустным шепотом произнесли ужасное слово: "следство".
  Но вот колокольчик и опять затих, как бы сорвался, и зато через пять минут послышался ближе и громче, со всеми отливами и переливами охотничьего малинового звона.
  - Два, - зашептали на печках, - два звонка-то, а не один.
  - Чего два? Может, их и невесть сколько: ишь как ремжит на разные стороны. Господи, помилуй нас грешных!
  И точно, последнее мнение было справедливее: когда звон колокольчиков раздался у самой околицы и тысячи мужичьих и бабьих глаз прилегли к темным окнам всех изб, они увидели, как по селу пронеслась тройкой телега, за нею тарантас, другой, и опять телега, и все это покатило прямо к господскому дому и скрылось.
  Началось невеселое утро: избы не затапливались, лаптевая свайка не играла в руке мужика, и только веретена кое-как жужжали в руках баб, да и то скучно и как бы нехотя.
  Но вот начинается и вылазка: из дверей одной избы выглянул на улицу зипун и стал - стоит на ветре; через минуту из другой двери высунулась нахлобученная шапка и тоже застыла на месте; еще минута, и они увидали друг друга и поплыли, сошлись, вздохнули и, не сказав между собою ни слова, потянулись, кряхтя и почесываясь, к господскому дому, на темном фасе которого, то там, то здесь, освещенные окна сияли как огненные раны.
  - Не спят, - шепнул шапке зипун.
  - Где спать! - отвечала, шагая за ним, шапка.
  - Грех...
  И оба пешехода вдруг вздрогнули и бросились в сторону: по дороге на рысях проехали два десятка казаков с пиками и нагайками, с головы до ног покрытые снегом. Мужики сняли шапки и поплелись по тому же направлению, но на полувсходе горы, где стояли хоромы, их опять потревожил конский топот и непривычный мирному сельскому слуху брязг оружия. Это ехали тяжелою рысью высланные из города шесть жандармов и впереди их старый усатый вахмистр.
  Завидев этих грозных, хотя не воюющих воинов, мужики залегли в межу и, пропустив жандармов, встали, отряхнулись и пошли в обход к господским конюшням, чтобы поразведать чего-нибудь от знакомых конюхов, но кончили тем, что только повздыхали за углом на скотном дворе и повернули домой, но тут были поражены новым сюрпризом: по огородам, вокруг села, словно журавли над болотом, стояли шагах в двадцати друг от друга пехотные солдаты с ружьями, а посреди деревни, пред запасным магазином, шел гул: здесь расположился баталион, и прозябшие солдатики поталкивали друг друга, желая согреться.
  Все ждали беды и всяк, в свою очередь, был готов на нее, и беда шла как следует дружным натиском, так что навстречу ей едва успевали отворять ворота. Наехавшие в тарантасах и телегах должностные лица чуть только оправились в отведенных им покоях дома, как тотчас же осведомились о здоровье вдовы. Дворецкий отвечал, что Глафира Васильевна, сильно расстроенная, сейчас только започивала.
  - И не беспокоить ее, - отвечал молодой чиновник, которому все приехавшие с ним оказывали почтительную уступчивость.
  - Qu est се qu elte a? {Что с ней? (фр.).} - обратился с вопросом к этому господину оправлявшийся перед зеркалом молодой жандармский офицер.
  - Elle est indisposee {Она нездорова (фр.).}, - коротко отвечал чиновник и, оборотясь опять к дворецкому, осведомился" кто в доме есть из посторонних
  Получив в ответ, что здесь из гостей остался один петербургский господин Ворошилов, чиновник послал сказать этому гостю, что он желал бы сию минуту его видеть.
  - Вы хотите начать с разговора с ним? - осведомился, доделывая колечки из усов, молодой штаб-офицер.
  - Да с чего же-нибудь надо начинать.
  - C est vrai, c est justement vrai, mais si j etais a votre place... {Это верно, совершенно верно, но если б я был на вашем месте... (фр.).} Mille pardons {Тысяча извинений}, но мне... кажется, что надо начинать не с расспросов: во всяком случае, первое дело фрапировать и il me vient une idee... {Мне пришла идея... (фр.).}
  - Пожалуйста, пожалуйста, говорите!
  - Сделаем по старинной практике.
  - Я вас слушаю: я сам враг нововведений.
  - Не правда ли? Ne faudrait-il pas mieux {Не лучше было бы (фр.).}, чтобы не давать никому опомниться, арестовать как можно больше людей и правых, и виноватых... Это во всяком деле, первое, особенно в таком ужасном случае, каков настоящий..
  Чиновник слушал это, соображал, и наконец согласился.
  - Право, поверьте мне, что этот прием всегда приводит к добрым результатам, - утверждал офицер.
  Чиновник был совсем убежден, но он видел теперь только одно затруднение: он опасался, как бы многочисленные аресты не произвели в многолюдном селе открытого бунта, но офицер, напротив, был убежден, что этим только и может быть предотвращен бунт, и к тому же его осеняла идея за идеей.
  - Il m est venu encore une idee {Мне пришла другая идея (фр.).}, - сказал он, - можно, конечно, арестовать зачинщиков поодиночке в их домах, но тут возможны всякие случайности. Сделаем иначе, нам бояться нечего, у наших солдат ружья заряжены и у казаков есть пики. Ведь это же сила! Чего же бояться? Мы прикажем собрать сходку и... в куче виднее, в куче сейчас будут видны говоруны и зачинщики...
  - Да, вот что, говоруны будут видны, в этом, мне кажется, вы правы, - решил чиновник.
  - О, уж вы положитесь на меня.
  Чиновник полунехотя пробурчал, что он, однако, был всегда против бессмысленных арестов и действия силой, но что в настоящем случае, где не видно никаких нитей, он соглашается, что это единственный способ.
  Последствием таких переговоров и соображений было то, что по дверям крестьянских хат застучали костыльки сельских десятников, и в сером тумане предрассветной поры из всех изб все взрослые люди, одетые в полушубки и свиты, поползли на широкий выгон к магазину, куда созывало их новоприбывшее начальство.
  Сходка собралась в совершенной тишине. Утро было свежее и холодное; на востоке только чуть обозначалась алая полоска зимней зари. Народ стоял и стыл; вокруг толпы клубился пар от дыхания. Начальство медлило; но вот приехал жандармский офицер, пошептался с пешим майором и в собранных рядах пешего баталиона происходили непонятные мужикам эволюции: одна рота отделилась, отошла, развернулась надвое и исчезла за задворками, образовав на огородах редкую, но длинную растянутую цепь. Деревня очутилась в замкнутом круге. Мужики, увидав замелькавшие за плетнями рыжие солдатские башлыки, сметили, что они окружены и, тихо крестясь, робко пожались друг к другу. Довольно широкая кучка вдруг собралась и сселась, а в эту же пору из-за магазина выступила другая рота и сжала сходку, как обручем.
  Мужики, напирая друг на друга, старались не глядеть в лицо солдатам, которые, дрожа от мороза, подпрыгивали, выколачивая стынущими ногами самые залихватские дроби. Солдаты были ни скучны, ни веселы: они исполняли свою службу покойно и равнодушно, но мужикам казалось, что они злы, и смущенные глаза крестьян, блуждая, невольно устремлялись за эту первую цепь, туда, к защитам изб, к простору расстилающихся за ними белых полей.
  Вторая цепь, скрытая на задворках, была уже позабыта, но суровые лица ближайших солдат наводили панику. В толпе шептали, что "вот скомандует-де им сейчас их набольший: потроши их, ребята, за веру и отечество, и сейчас нас не будет". Какой-то весельчак пошутил, что тогда и подушного платить не нужно, но другой молодой парень, вслушиваясь в эти слова, зашатался на месте, и вдруг, ни с того, ни с сего, стал наседать на колени. Его отпихнули два раза солдаты, к которым он порывался, весь трясясь и прося отпустить его посмотреть коровушку. Родная толпа мужиков потянула его назад и спрятала. Солдатики острили своими обычными остротами и шутками. Говоруны и зачинщики не обозначались, но зато в эту минуту в дальнем конце широкой улицы деревни показались две фигуры, появление которых прежде всех было замечено крестьянами, а потом их усмотрело и начальство, обратившее внимание на происшедшее по этому случаю обращение крестьянских взоров в одну сторону. Это было очень дурным знаком: находчивый жандармский офицер шепнул слово казачьему уряднику, и четыре казака, взяв пики наперевес, бросились вскачь и понеслись на двух прохожих. В толпе крестьян пробудилось сильное любопытство: что, мол, из сего воспоследует?
  Два внезапно появившиеся лица крестьянами узнаны: это не были совсем неизвестные люди, это наши старые знакомые - священник Евангел и отставной майор Филетер Иванович Форов.

    Глава двадцать третья. Весть о Ларисе

  
  Когда все из дому Синтяниной удалились искать бежавшую Лару, майор Форов избрал себе путь к Евангелу, в том предположении, что не пошла ли Лариса сюда. Это предположение было столько же невероятно, как и все другие, и Форов шел единственно для очищения совести, а на самом же деле он был глубоко убежден, что Ларису искать напрасно, что она порешила кончить с собою, и теперь ее, если и можно сыскать, то разве только мертвую.
  Этого же мнения был и Евангел, у которого Ларисы, разумеется, не оказалось.
  Приятели вместе переночевали, поговорили и утром решили пойти узнать: нет ли чего нового.
  Идучи привычной скорой походкой, они уже подходили к бодростинскому парку, как вдруг их оживило одно странное обстоятельство: они увидали, что из рва, окружающего парк, в одном месте все выпрыгивал и прятался назад белый заяц и выделывал он это престранно: вскочит на край и забьется и юркнет в ров, а через минуту опять снова за то же.
  Форов, имевший прекрасное зрение, поставил над глазами ладонь и, всматриваясь, сказал:
  - Нет, это не заяц, а это... это что-нибудь вроде полотна развевается... Да, но вон над ним что-то птицы вьются... это галки и вороны. Что же это может быть?
  Евангел молчал.
  - Ну, гайда! пойдем: птицы над живым не летают.
  И путники торопливо пошли к загадочному предмету и вскоре убедились,
  что никакого зайца здесь, действительно, не было, а над краем канавы то влетал, то падал белый кусок какой-то легкой материи. Не успели Форов и Евангел сделать вперед еще десять шагов, как пред ними, в глубине окопа, вырисовалась небольшая человеческая фигура, покрытая большим белым платком, один угол которого был обвязан вокруг головы и закрывал все лицо, между тем как остальная часть его закрывала грудь и колена, вся эта часть была залита коричневым потоком застывшей крови. Форов, недолго думая, спрыгнул в канаву и тотчас же оттуда выпрыгнул, держа в дрожащей руке окровавленную бритву с серебряною буквой Б на черном костяном черенке.
  - Вот где она! - воскликнул майор, показав товарищу орудие Ларисиной смерти и, бросив бритву назад в ров, отвернулся Евангел вздохнул и покачал головой.
  - Да, она; и посмотри, что значит женщина: она, убивая себя, заботилась, чтобы труп ее никого не пугал; сошла вниз, присела на корень березы, закрыла личико и сидит, как спящая.
  Они еще посмотрели на самоубийцу и пошли на усадьбу, чтобы дать знать о своей находке.
  Довольно странно было, что эта неожиданная находка, однако, очень мало их поразила: и Евангел, и Форов как будто находили, что этого надо было ждать и майор наконец даже высказал такую мысль, которая со стороны его собеседника вызвала только простой вопрос:
  - А почему ты так думаешь?
  - Да ей незачем жить стало.
  - Так и умирать, и руки на себя поднимать?
  - А отчего же не поднять, когда поднимаются. Евангел посмотрел на Форова и произнес:
  - Однако, извини за откровенность, какая ты превредная скотинка.
  - Через какое это неблагополучие, - не через то ли, что допускаю возможность сойти с земли без твоего посредства? Дело, брат: стой за своих горою!
  - А вот я посмотрю, - перебил Евангел.
  - Что это?
  - Как ты сам.
  - Умирать, что ли, как буду?
  - Да.
  - Будь уверен, что по всем правилам искусства окончу, - исповедаюсь и причащусь. Я ведь тебе это давно говорил и еще раз скажу: я, брат, здоровый реалист и вздора не люблю: я не захочу, чтобы кому-нибудь со мною, с мертвым, хлопоты были, - все соблюду и приму "как сказано".
  - Нет; ты взаправду пустой человек.
  - Да почему же? что ты все только ругаешься!
  - Да вот так... хочу тебя так назвать и называю, а хочешь добиться, так вот почему: не уверяй, как поведешь себя, когда смерть пристигнет. Это дело строгое.
  - Что говорить, я и не спорю - момент острый, это не то что гранпасьянс раскладывать. Однако, вот мы пришли, - будет тебе надо мной в проповедничестве упражняться: я и Босюэта и Бурдалу когда-то читал и все без покаяния остался. Теперь давай думать, куда нам идти: в дом или в контору?
  Но, придя на деревню, они были поражены собранною на улице огромною толпой, окруженною пешим и конным конвоем: им в голову не приходило, что это усмиряют бунт, они не предвидели никакого повода для бунта и потому, когда наскакавшие на них казаки остановились, не зная, что им далее делать, то Форов с удивлением, но без всякого испуга, спросил их:
  - Что это такое? Что вам надо, ребята?
  Казаки, видя перед собой священника и человека в военной фуражке с кокардой, начали озираться на начальство, но оттуда тотчас же отделился офицер и, дав лошади шпоры, понесся сюда с криком:
  - Бери их!
  Казаки спрыгнули с коней и бросились на Евангела; тот не трогался, но Форов отскочил назад и прыгнул к ближайшему строению, чтобы иметь у себя за спиной защиту, но не успел он пробежать несколько шагов, как увидел пред собою трех солдат, державших его за руки, меж тем как третий приставил ему к груди сверкающий штык. Маленький пехотный поручик с потным лбом юлил вокруг его и, закурив тоненькую папироску у одного из двух стоявших к Форову спиной господ, крикнул:
  - Заряжай его... то бишь: веди его! веди!
  - Пошел! - крикнул сзади майора козлиный голос, и здоровый унтер- офицер усердно толкнул Форова в спину.
  Маленький поручик остался на месте ареста Форова и опять закуривал свою тонкую папироску у двух особ, которых Форов не рассмотрел в первую минуту; но, огибая теперь угол у выхода на улицу, он взглянул мимоходом на этих людей и узнал в них Горданова, в дорожной енотовой шубе, и Ворошилова, в касторовом

Другие авторы
  • Левинский Исаак Маркович
  • Рубан Василий Григорьевич
  • Гликман Давид Иосифович
  • Грильпарцер Франц
  • Горянский Валентин
  • Алкок Дебора
  • Шимкевич Михаил Владимирович
  • Лукин Владимир Игнатьевич
  • Илличевский Алексей Дамианович
  • Фурманов Дмитрий Андреевич
  • Другие произведения
  • Каратыгин Петр Петрович - П. П. Каратыгин: краткая справка
  • Балтрушайтис Юргис Казимирович - Балтрушайтис Ю. К.: Биографическая справка
  • Ротчев Александр Гаврилович - Список публикаций сочинений А. Г. Ротчева
  • Тихомиров Павел Васильевич - Художественное творчество и религиозное познание
  • Луначарский Анатолий Васильевич - О Театре Мейерхольда
  • Аксаков Александр Николаевич - Фейдипид
  • Минченков Яков Данилович - С. П. Варшавский. Мемуары старого передвижника
  • Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - С. Макашин. Утраченные сочинения и наброски Салтыкова. 1849-1855 гг.
  • Чернышевский Николай Гаврилович - Чернышевский Н. Г.: Биобиблиографическая справка
  • Толстой Лев Николаевич - Интервью и беседы с Львом Толстым
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 324 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа