Главная » Книги

Карнович Евгений Петрович - На высоте и на доле: Царевна Софья Алексеевна, Страница 2

Карнович Евгений Петрович - На высоте и на доле: Царевна Софья Алексеевна


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

азумлял Ртищев племянницу. - Оставь распрю, не прекословь великому государю и властям духовным. Видно, протопоп прельстил тебя?
   - Нет, дядюшка, - с улыбкою перебила Морозова, - неправду говорить изволишь, сладкое горьким называешь. Протопоп* - истинный ученик Христов!
   - Ну, поступай, как знаешь! - с досадою проворчал Ртищев. - Только берегись, смотри, чтобы не постиг тебя огнепальный гнев великого государя.
   С этою угрозою старик приподнялся с кресла и поехал во дворец.
   - Больна, ваше царское величество, боярыня Морозова, да так больна, что и со двора выехать не может, - доложил лживо Ртищев, спасая свою племянницу от государева гнева.
   - Больна, так что ж тут поделаешь! Другой предназначенная ей честь достанется, - заметил кротко царь и пригрозил ездившему к Морозовой стольнику отдуть его батогами, чтобы он впредь на боярыню Федосью Прокофьевну облыжно не доносил.
   В то время, когда боярыня беседовала с дядею, в подклети, то есть в нижнем жилье ее хором, шла другая беседа.
   - Будет тебе, протопоп, лежать! Ведь ты поп, а стыда у тебя нет! - так говорил лежавшему на постели, одетому в подрясник мужчине стоявший посреди комнаты в одной грязной рубашке, с длинными растрепанными волосами и со всклоченною бородою парень лет за тридцать. - Посмотри на меня, днем я работаю во славу Господню, а ночью полежу да встану и поклонов с тысячу отброшу.
   - Юродствуешь ты, Федька, дурь и блажь на себя напускаешь. Неужто ты мнишь тем угодить Господу Богу? Думаешь ты, что годится день-деньской шляться да разный вздор молоть, а ночью вскакивать да земные поклоны класть. Жил бы ты, как живут все люди, лучше бы было, - спокойно отвечал Аввакум Петрович.
   - Нешто ты, протопоп, не знаешь, что Бог повелел пророку Исаии ходить нагу и босу, Иеремии возложить на выю клады и узы, а Иезекиилю возлежать на правом боку сорок, а на левом сто пятьдесят дней? Все это ты знаешь, да тебе бы только лежать, а я пророк и обличитель... Ты вот и молиться-то не охоч, сам лежа молитвы читаешь, мне же велишь за тебя земные поклоны класть, а я и от своих спину разогнуть не могу.
   - Как же! Рассказывай! - насмешливо перебил Аввакум. - Богу достоит поклоняться духом, а не телодвижениями, а кто любит Христа, тот за него пострадать должен. А разве мало я настрадался? Был я, как ты знаешь, в великой чести, состоял при Казанском соборе протопопом, церковные книги правил, беседовал не только с боярами и патриархом, но и с самим царем, а предстала надобность, так от страданий не уклонился. Когда я был отдан под начало Илариону*, епископу рязанскому, каких только мук не натерпелся я! Редкий день не жарил меня епископ плетьми, принуждая к новому антихристову таинству, а батогам так и счету нет. Сидел я в такой землянке, что в рост выпрямиться не мог, тяжелые железы с рук и ног моих не снимали. А в Сибири сколько страданий я перенес, да и не один, а была со мной моя протопопица! Где мы только с ней не блуждали! Не раз хищные звери устремлялись на нас, и только Господь охранял нас своею благодатью. Вот такие страдания подобают человекам, а не дурачества вперемежку с молитвой.
   Федор присмирел и присел на пол на корточки. Охватив колени обеими руками, он начал качаться из стороны в сторону.
   - Вот хотя бы ты, Федор, вместо того чтоб попусту юродствовать, вышел бы на площадь, разложил бы костер, да и сжег бы на нем новые книги! - начал опять Аввакум.
   - А что, и вправду! Завтра же сделаю! Да где только таких книг достать? - привскочив с полу, крикнул юродивый.
   - Где достать? Да боярыня их хоть целый воз закупит!
   - Ай да ладно! Пышь! Пышь! - весело выкрикивал Федор, подскакивая на одной ноге по комнате.
   - И коли пострадаешь, так пострадаешь за дело, - внушал Аввакум. - Вот Киприан тоже юродствовал, да смел был, за то и сподобился мученической кончины, когда ему в Пустоозерском остроге голову отрубили. Страдальцем за истинную веру стал, а ты что?
   - Погоди, протопоп! Придет и моя череда! - продолжая подпрыгивать, крикнул Федор.
   Он не ошибся, так как его вскоре за упорство в староверстве повесили в Мезени.
   Об Аввакуме, нашедшем себе убежище по возвращении из Сибири в доме Морозовой, часто толковали и в царских хоромах и в кремлевских теремах, как о ревностном поборнике раскола. Давно слышала о нем царевна Софья и наметила его в числе людей, которые должны были служить орудием ее замыслов.
  

V

  
   Проводив Ртищева, Морозова принялась за обычные занятия, а их у нее было не мало: всеми делами обширного своего как городского, так и деревенского хозяйства заправляла она сама, да сверх того были у нее и другие хлопоты. Дом ее был полон посторонними людьми, которых она у себя приютила. Кроме Аввакума, Федора и Киприана, жило у нее еще несколько юродивых мужчин и женщин, а также пять инокинь, изгнанных из монастырей за приверженность к древнему благочестию. Проживали у нее также сироты, старицы, странницы, захожие черницы и калеки. Одних нищих кормила у себя боярыня человек по сто каждый день. Словом, благочестие господствовало в доме Морозовой, а чтение священных книг и молитвенное пение немолчно слышались в ее обширных хоромах.
   Много добрых дел творила она на стороне: выкупала с правежа* должников, щедрою рукою раздавала милостыню нищим, посещала колодников; ездила она также и по церквам и монастырям, оскверненным никонианами, но делала это, как говорила она, только "из приличия". Не довольствуясь благочестивыми подвигами, она захотела постричься в монахини, хотя ей встречалось в этом случае особое затруднение: сын Морозовой подрастал и предстояло вскоре справлять его свадьбу, на которой ей пришлось бы быть хозяйкою, а в иноческом чине этого делать не подобало.
   - Пусть будет, что будет, а о душе надобно пещись прежде всего, - сказала боярыня и решилась постричься, несмотря на то что от такого намерения отклонял ее Аввакум.
   И тайно от всех ее постриг бывший игумен Домфей, один из ревностнейших расколоучителей. Аввакум и после этого сохранил свою прежнюю силу над боярынею-инокинею, и любила она часто и подолгу беседовать с ним.
   - Не наделил их Господь разумом, - говорил однажды протопоп боярыне. - Оба царевича и все царевны куда как тупы рассудком, одна царевна Софья Алексеевна заправская умница и чем более подрастает, тем более крепнет умом. Сказывал мне не раз князь Василий Васильич Голицын, что не может надивиться ее светлому разуму, все она в толк взять может. Как заговорят с нею о делах государственных, так она складнее всякого боярина и думного дьяка рассуждает, да и к книжному учению она куда как прилежит. Поверишь ли, матушка, что она писание Сильвестра Медведева вчерне поправляла и на многие погрешности ему указала и недомыслия его разъяснила! Послушала бы ты, что о ней князь Иван Андреевич Хованский* рассказывает. Да и вообще слышно, что такой разумной девицы никогда в целом свете еще не бывало...
   - Вот бы ее от никонианства отвратить да преклонить бы на нашу сторону! Царевна ведь! - перебила Морозова.
   - Велика важность, что царевна! - с презрением отозвался протопоп. - Пожалуй, и ты Бог весть что о себе думаешь? Али ты лучше нас тем, что боярыня? Помни, что одинаково над нами распростер Бог небо, одинаково светит нам месяц и сияет солнце, а все прозябающее служит мне не меньше, чем и тебе, - говорил протопоп, повторяя в главных чертах свое основное учение.
   Протопоп призадумался. В голове его зашевелилась обычная, не дававшая ему покоя мысль.
   "Богу достоит поклонятися духом, - думал он. - Ошибки в церковных книгах сами по себе небольшая еще беда, и по таким книгам и даже вовсе без книг может молиться тот, кто захочет. Книги - только предлог, чтоб поднять народ против государственного и мирского строения".
   - Нет, матушка, нам нужна не царевна, а ее душа, ведь и у нее такая же душа, как и у меня, а душа человеческая - не игрушка. Справим мы наше мирское дело и без царевен. Тот, кто на земле пребывал на доле, пребудет по смерти на высоте.
   - О царевне Софье Алексеевне я заговорила, отец протопоп, потому только, что твоя пречестность сам навел меня на мысль о ней своими речами, - робко извинялась Морозова.
   - Ни кого и ни на что не навожу я моими речами, - резко отозвался суровый Аввакум, а сам между тем подумал: "Как бы все-таки хорошо было, если бы удалось уловить в сети раскола умную и бойкую Софью Алексеевну!"
   Как ни таила Морозова свою принадлежность к расколу, но молва об этом дошла наконец до царя. Проведал он также, что она привлекла к расколу и сестру свою, боярыню княгиню Евдокию Прокофьевну Урусову*. Подшепнули великому государю и о том, почему боярыня Морозова несколько лет тому назад не захотела сказывать на свадьбе его величества "царскую титлу". Узнав об этом, "тишайший царь" пришел "в огнепальную ярость" и отправил снова к боярыне дядю ее Михаила Алексеевича Ртищева. На этот раз дядя поехал не один, а взял себе на подмогу свою дочь Анну, двоюродную сестру Федосьи, которую прежде так нежно любила Морозова.
   Боярин заговорил племяннице свои прежние речи, но встретил с ее стороны ту же непреклонность. Заговорила после него Анна.
   - Ох, сестрица, - сказала она, - съели тебя старицы. Как птенца отучили тебя они от нас; не только нас презираешь, но и о сыне своем не радеешь, а надобно бы тебе и на сонного его любоваться, над красотою его свечку поставить! Сколько раз и великий государь красотой его любовался...
   - Не прельщена я старицами, - сурово отвечала Морозова. - Творю я все по благости Бога, которого чту целым умом, а Христа люблю более, чем сына. Отдайте моего Иванушку хотя на растерзание псам, а я все-таки от древнего благочестия не отступлю. Знаю я только одно: если я до конца в Христовой вере пребуду и сподоблюсь за это вкусить смерть, то никто не может отнять у меня моего сына; в царствии небесном соединюсь я с ними паки.
   Ртищев убедился, что попусту будет уговаривать упорствующую племянницу. Он распрощался с нею, поехал к царю и доложил обо всем по правде, боясь, что теперь и помимо него государь проведает.
   Алексей Михайлович нахмурил брови.
   - Ступай к боярыне Морозовой, - обратился он к бывшему при докладе Ртищева князю Троекурову*, - и скажи, что тяжко ей будет бороться со мною. Один кто-нибудь из нас одолеет, и наверно одолею я, а не она!
   Вернулся князь Троекуров от Морозовой и коротко и ясно донес государю, что боярыня покориться не хочет и новых книг не принимает.
   Заговорили в теремах об ослушании Морозовой перед царскою волею.
   - Вишь ведь какая упорная!.. - повторяли женщины, окружавшие Софью Алексеевну. - Только боярыня, а как упорствует, никого себе в версту не ставит!
   Чутким ухом прислушивалась девятнадцатилетняя царевна к рассказам о Морозовой.
   "Вот и женщина, - думалось ей, - а по твердости нрава и по смелости не уступает мужскому полу. Не будь только робка, а наделаешь много", - добавляла мысленно царевна, и пример Морозовой ободрял молодую девушку в ее намерении действовать решительно и отважно, если бы представился к тому случай. Захотелось ей также узнать и о расколе, которого так крепко держалась Морозова, и с вопросом об этом обратилась она однажды к князю Ивану Андреевичу Хованскому, который тоже слыл в Москве тайным врагом никониан.
   - Тут, благородная и пресветлейшая царевна, выходят разные церковные препирательства, - отвечал уклончиво князь Иван на вопрос царевны о различии между новою и старою верою. - Ведать об этом должен духовный чин, а не мы, миряне. Думается, впрочем, одно: в том, что зовут ныне у нас расколом, кроется небывалая народная сила, и что если она поднимается, то трудно будет одолеть ее мирским и духовным властям. Вознесет она того, кто будет ею править...
   Такой отзыв Хованского о расколе зародил в ней мысль воспользоваться, когда придет пора, этою грозною силою.
  

VI

  
   Почти с год оставил царь Морозову в покое, как вдруг до него дошел слух, что она не называет его благоверным.
   - Не именует меня благоверным, стало быть, не признает моей царской власти! - вспылил он и отправил к Морозовой боярина князя Петра Семеновича Урусова с повторительным требованием, чтобы она покорилась.
   Сообщил Урусов царское повеление своей снохе и грозил ей страшными бедами.
   - Почто царский гнев на мое убожество? - смиренно отвечала Морозова. - Если царь хочет отставить меня от веры, то десница Божия покроет меня. Хочу умереть в отческой вере, в которой родилась и крестилась.
   - Не покоряется боярыня твоему царскому величеству, - печально доложил Урусов царю.
   - Не покоряется? Так разнесу я ее вконец! - грозно крикнул великий государь и гневно затряс своею темно-русою бородою.
   Урусов, выйдя из дворца, поспешил домой, чтобы через свою жену предупредить Морозову о предстоящей ей беде. Но с бесстрашием выслушала боярыня эту грозную весть.
   - Матушки и сестрицы мои во Христе Иисусе! - заговорила она, собрав около себя всех живших в доме ее монахинь и странниц. - Наступил час пришествия антихристова, беда движется на нас, идите вы все от меня, куда вас Господь наставит, а я одна буду страдать за вас.
   - Ты одна не останешься, я с тобою до конца пребуду! - заливаясь слезами и кидаясь на шею сестры, вскрикнула княгиня.
   Между тем сильно струхнувшие старицы и странницы, позабрав наскоро свои мешки и котомки и получив от боярыни денежную и съестную подачку, с плачем и жалобными причитаниями выбрались из ее хором и разбрелись по Москве и за Москву во все стороны.
   Стало вечереть, на колокольнях московских церквей отзвонили ко всенощной. Загородили в Москве улицы на ночь рогатками, и все успокоилось, как будто замерло в городе. Отходя ко сну, боярыня и княгиня сотворили усердную и продолжительную молитву, после которой Морозова легла в постельной, а княгиня в соседней комнате. Они крепко спали, когда вдруг на улице около хором послышался шум, а следом за тем раздался сильный стук в воротах, в которые колотили несколькими палками с настоятельным требованием, чтобы тотчас же отсунули затвор.
   - Царская посылка к нам прибыла! - в ужасе вскрикнула проснувшаяся боярыня.
   Она хотела вскочить, но ноги у нее от страха подкосились, и она снова опустилась на постель.
   - Не бойся, сестрица! - отозвалась из другой комнаты тоже проснувшаяся княгиня. - Христос с нами! Сейчас приду к тебе, положим начало нашим страданиям.
   Княгиня спешно вошла в постельную.
   Пока отворяли ворота и слышались тяжелые шаги шедших по лестнице людей, обе сестры клали на прощанье одна перед другою земные поклоны, а потом, благословясь друг у друга, легли на прежние места.
   Вскоре дверь в постельную отворилась, и при тусклом свете лампад боярыня увидела перед собою седобородого архимандрита Чудова монастыря Иоакима* в сопровождении думного дворянина Лариона Иванова.
   - Встань, боярыня! - повелительным голосом сказал вошедший архимандрит. - Я принес тебе царское слово.
   Боярыня не отозвалась на эту речь и даже не пошевелилась.
   - Встань, говорю тебе! - прикрикнул Иоаким. - В присутствии духовного лица лежать тебе не приличествует.
   - Я больна, - пробормотала Морозова.
   - Ну, перемогись, а все-таки встань. Говорю тебе не от своего имени, а от имени благоверного великого государя.
   - Какой он благоверный! - вспылила Морозова, быстро привскочив в постели, и затем снова опустилась на нее.
   - Говорить так тебе негоже, - внушительно заметил архимандрит, - да и лежать теперь не след; не можешь стоять по болезни, так хотя посиди на постели.
   - Не встану и не сяду, - отозвалась упорно Морозова и с этими словами отвернулась на постели от архимандрита.
   - Добром с тобою, как видно, ничего не поделаешь; спрошу благоверного государя, как повелит он поступить с такою ослушницею.
   - Какой он благоверный! - сердито проговорила Морозова.
   Архимандрит сделал вид, что не слышал этих предерзостных слов.
   - Посмотри, кто там, в другой горнице, - приказал он думному дворянину.
   - Ты кто такая? - окликнул Иванов, заглянув в соседнюю комнату и увидав там лежавшую на лавке женщину.
   - Я жена боярина князя Семена Петровича Урусова, - отозвалась княгиня.
   - А спроси-ка ее, как она крестится? - приказал Иоаким Иванову.
   Княгиня быстро соскочила с лавки и, вбежав опрометью в постельную, остановилась перед архимандритом.
   - Сице* верую! - закричала она, подняв руку, сложенную в двуперстное крестное знамение.
   Архимандрит только крякнул и значительно покачал головою.
   - Сторожи-ка их здесь, не пускай никуда, а я отправлюсь к его царскому величеству испросить, как велит он поступить с ними, - сказал Иоаким дворянину.
   С этими словами архимандрит вышел, а Иванов остался караулить боярынь.
   Когда архимандрит пришел в царские палаты, пробило четыре часа утра, и царь Алексей Михайлович был уже на ногах. Архимандрит доложил царю, чем кончилась его посылка, и рассказал, как Морозова крепко сопротивляется царскому велению, прибавив, что и княгиня Урусова оказалась непокорна.
   - Истинно ли ты говоришь? - спросил, удивившись, царь. - Не думаю я, чтобы так было. Слышал я, что княгиня смиренна и не гнушается нашей службы, а про боярыню я давно знаю, что люта и сумасбродна.
   - Сестра боярыни, - возразил Иоаким, - не только уподобляется ей, но еще злее ругается.
   - Так возьми их обеих под караул да допроси хорошенько слуг Морозовой! - распорядился царь.
   Архимандрит из царских палат отправился снова в хоромы боярыни Морозовой.
   - Велено отогнать тебя от дому; полно жить на высоте, сойди долу! - торжественно заявил он, входя в постельную. - Встань и иди отсюда!
   Боярыня лежала и безмолвствовала. Как настоятельно и грозно ни приказывал ей встать с постели архимандрит, она, казалось, не обращала никакого внимания.
   - Нечего делать! - сказал он Иванову. - Приходится забирать ее силою.
   Думный дворянин отворил окно, крикнул во двор, и на зов его вошли в постельную несколько стрельцов.
   По приказанию архимандрита они приподняли с постели полновесную боярыню и, посадив ее силою в кресла, понесли из хором.
   На поднявшийся шум прибежал наверх молодой боярин Иван Глебович. Он хотел было проститься с матерью, но его не допустили, и он мог только положить ей вслед земной поклон.
   Княгиня не упорствовала. Она беспрекословно подчинилась приказу архимандрита идти в людскую хорому, в которую втащили на креслах и Морозову. Там по приказанию архимандрита заковали им руки в тяжелые железа, а на ноги надели конские железные путы и держали их так два дня под крепким караулом. На третий день приказано было доставить их в Чудов монастырь, в так называемую вселенскую, или соборную, палату. Княгиня пошла пешком, а упорствовавшую Морозову понесли на креслах. Толпа народа валила за нею, и в этой толпе шел разноречивый говор: одни осуждали Морозову за упорство, а другие, напротив, превозносили ее мужество и стойкость.
  

VII

  
   Во вселенской палате ожидал боярыню и княгиню крутицкий митрополит Павел*, а также сановные люди церковного и мирского чина. Там сопротивление Морозовой началось с того, что она оказывала властям презрение и неуважение и не хотела говорить с ними стоя. Как ни бились, чтобы заставить ее стоять, но ничего не могли поделать. Приподнимут ее, а она опустится и присядет на кресло или на пол. Станут держать ее под руки, она рвется, мечется и отбивается.
   - Я помню честь и породу Морозовых, - кричала она, - и перед вами стоять не буду.
   Власти наконец уступили Морозовой, допустив, скрепя сердце, чтобы она сидела в кресле.
   - Прельстили тебя старцы и старицы, с которыми ты так любовно водилась, - начал свое пастырское увещание Павел, - покорись царю и вспомни сына.
   - Не от старцев и стариц прельщена я, - бойко возразила Морозова, - а навыкла от праведных рабов Божиих истинному пути и благочестию. Ты вспомнил мне о сыне, но знай, что я живу для Христа, а не для сына.
   Долго бился Павел с обеими боярынями, но чем более продолжались увещания, тем упорнее делались они обе и тем дерзновеннее становились их речи.
   - Дьявол тебя погубил, сдружился ты с бесами, мирно живешь с ними, любят тебя они! Скольких ты порубил и пожег христиан, скольких низвел в ад! - с торжественным укором говорила Морозова, обращаясь к епископу рязанскому Илариону, мучителю Аввакума.
   Истомились порядком духовные власти и, убедившись, что приходится отказаться от дальнейших увещаний, постановили: предать непокорных боярынь мирскому суду. Тогда повели их в монастырскую подклеть. Там, в мрачном подвале, под низко нависшими сводами, с окошечками, заслоненными толстыми железными решетками, стояли на полу две большие, тяжелые деревянные колоды, так называемые "стулья", со вделанными в них железными цепями, на конце которых были железные ошейники, или огорлия.
   - Вхожу я в пресветлую темницу! - радостно проговорила Морозова, когда ее ввели в подклеть.
   Ее подтащили к колоде и приподняли с полу огорлие.
   - Слава тебе Господи, что сподобил меня, грешную, носить узы! - сказала Морозова, перекрестясь и целуя огорлие, которое стрельцы надели на шею боярыни, заперев его на большой висячий замок.
   - Не стыжусь я поругания, а веселюсь во имя Христа, - добавила она, когда холодное железо плотно охватило ее шею.
   После этого обеих боярынь, вместе с колодами, взвалили порознь на дровни. Сестры поняли, что их хотят разлучить.
   - Поминай меня, убогую, в твоих молитвах! - крикнула на прощанье Морозова сестре.
   И действительно, из Чудова монастыря Морозову повезли на печерское подворье, а Урусову в Алексеевский монастырь. Когда первую провозили мимо кремлевских палат, то она, думая, что царь смотрит на нее в окно, умышленно привстала на дровнях и беспрестанно крестилась двумя перстами.
   На подворье Морозову посадили в темный подвал. Железный ошейник скоро протер ее нежную и белую шею до кровавых мучительных ран, а оковы изъязвили ей руки и ноги. Боярыня, однако, не роптала и не смирялась, а скорбела лишь о том, что короткая цепь и тяжелые оковы не допускали ее класть земные поклоны. В свою очередь и княгиня упорствовала. Сидя в Алексеевском монастыре, она, в противность воле царской, не хотела ходить в церковь, и ее, "как мертвое тело", носили туда на рогоженых носилках.
   - Зачем волочите меня! - вопила она. - Не хочу я молиться с вами.
   Скоро об упорстве Урусовой заговорили в Москве, и в Алексеевский монастырь стала съезжаться московская знать, а также стало сходиться множество народа, чтоб смотреть, как "волокут" княгиню в церковь.
   Минул почти год со времени заточения обеих сестер, когда на патриарший престол вступил Питирим*. Игуменья Алексеевского монастыря доложила вновь поставленному святейшему владыке о том соблазне, какой причиняет Урусова своим упорством, а кстати напомнила и о Морозовой. Новый патриарх, мирволивший расколу, завел с государем речь о заточенных боярынях.
   - Советую твоему царскому величеству, - сказал Питирим государю, - отдать вдовице Морозовой дом да дворов сотницу за потребу, а сестру ее, княгиню, отдал бы ты князю; так приличнее будет. Дело их женское, что они смыслят?
   - Давно бы я так сделал, да не знает твое святейшество лютости боярыни. Надругалась она, да и ныне надругается надо мною. Не веришь, так испытай сам; позови ее к себе и узнаешь, какова она; и когда вкусишь неприятное, тогда я и сделаю, что повелит твое владычество.
   На другой день после этого разговора Морозову представили снова во вселенскую палату перед патриархом.
   - Приобщись, боярыня, - сказал кротко святитель, - по тем служебникам, по которым причащается благоверный великий государь и его благочестивое семейство.
   - Не у кого мне приобщаться, - резко отозвалась Морозова.
   - Как не у кого? - с удивлением спросил патриарх. - Попов в Москве много.
   - Много, да истинных нет! - перебила боярыня.
   - Ну, так я приобщу тебя, - уступчиво предложил патриарх. - Я вельми пекусь о тебе.
   - Да разве есть какая разница между тобою и ими? - вскрикнула с негодованием Морозова. - Все вы еретики. Никон был еретик, и вы ему подобны. Ты исполняешь только веленья земного царя! Отвращаюсь от тебя и не хочу твоего приобщения!
   Так как Морозова во время разговора не хотела стоять перед патриархом, то стрельцы поддерживали ее по сторонам, так что она висела у них на руках. Патриарх между тем приказал облачить себя и хотел помазать Морозову елеем.
   Увидев эти приготовления, она быстро выпрямилась во весь рост и, подняв вверх сжатые кулаки, зазвенела цепями.
   - Не губи меня, грешную, отступным маслом! - неистово ревела она. - Неужели ты хочешь одним часом погубить весь мой труд? Отступись, а не то опростоволошусь, сорву с головы убрус!* Осрамлю и тебя и себя, - угрожала Морозова, так как, по тогдашнему обычаю, женщине позорно было показаться, а мужчинам видеть ее с непокрытою головою.
   - Вражья ты дочь! - пробормотал патриарх. - Отныне я и сам отступаюсь от тебя, - торжественно на всю палату возгласил он, выведенный из терпения решимостью Морозовой опозорить патриаршие седины.
   Вкусив неприятное, патриарх обо всем происходившем в Чудове монастыре доложил государю.
   - Сожжем ее, владыко, в срубе! - заревел в ярости "тишайший" царь Алексей Михайлович. - А тем временем я сумею распорядиться с нею, - добавил он, грозно пыхтя от гнева при своей царственной тучности.
   Между тем к страдавшим за древнее благочестие боярыням присоединились и их прежние сопричастницы.
   При разброде из дома Морозовой стариц и странниц успели между ними скрыться инокиня Мария и старица Меланья, до такой степени влиявшая на Морозову, что последняя, как она сама говорила, "отсекла перед Меланьею вконец свою волю". Беглянок этих успели, однако, захватить и теперь их привезли на ямской двор, куда доставили также боярыню и княгиню. Когда там их всех собрали в пыточную избу, то туда вошли бояре: князь Воротынский, князь Яков Одоевский и Василий Волынский*.
   Зловеще выглядывала пыточная изба: устроенная посреди нее дыба, лежавшие на полу веревки, ремни, цепи, плети и кнуты показывали, что здесь занимались мучительскими делами, и, вдобавок к этой обстановке, наводившей ужас, один из палачей разводил огонь на кирпичном полу избы под сделанной в потолке трубою.
   - Что ты, Федосья Прокофьевна, понаделала? - сказал, сострадательно покачивая головою и обращаясь к Морозовой, князь Воротынский. - От славы дошла до бесчестия. Вспомни только, какого ты рода!
   - Не велико наше телесное благородие, - отвечала равнодушно Морозова на укорительное увещание Воротынского, - а слава земная - суета. Вспомни только, что Сын Божий жил в убожестве и был распят жидами. Что же после того значат все наши страдания? Обещалась я Христу и не хочу изменить ему до последнего вздоха. Не страшны мне ни изгнание из дому, ни узы, ни царский гнев, ни истязания...
   Воротынский, смешавшись, замолчал и, исполняя царское повеление, приказал приступить к пытке.
   Палачи подвели к дыбе Марию, обнажили ее по пояс, стянули ей назад руки ремнями и, прикрепив к ним конец веревки, шедшей с потолка по блоку, стали поднимать Марию на встряску. Завизжал блок, и заскрипела на нем веревка, на которой тянули к потолку страдалицу; послышался отчаянный визг, захрустели суставы. Между тем один из палачей, привстав с зажженною в руках лучиною на чурбан, стал водить ею по голой спине несчастной.
   - Это ли христианство, чтобы так людей мучить! - вскрикнула Морозова и сильно рванулась к Марии, но тяжелые оковы и короткая цепь с колодою удержали ее на месте.
   Первый допрос кончился. Марию спустили с дыбы и вытащили во двор. Наступила очередь Морозовой; с нее сняли цепи и ошейник, крепко затянули ей ремнем руки за спиною и ремнем же связали ноги; после этого ее приподняли на дыбе, а палач начал задавать ей встряски, состоявшие в том, что он ставил на ремень, которым были связаны ноги боярыни, свою ногу и сильными ударами по ремню оттягивал вниз висевшую на дыбе Морозову. От таких ударов руки, стянутые назад, выходя из суставов, заходили все выше за спиною и стали потом подниматься над головою пытаемой. Полчаса провисела Морозова на дыбе, и в это время истязатели то увещевали, то допрашивали ее, но она и среди жестоких мук не отвечала им ничего, а только славословила имя Христово.
   - Ремень протер мне кожу до жил, - проговорила она, когда ее спустили с дыбы, взглянув на свои руки, около кистей которых и без того уже были язвы, натертые оковами, а теперь явились и кровавые раны.
   Морозову вытащили также во двор и положили на снегу так, что в ногах у нее пришлась Мария, за которую палачи принялись теперь снова. Они били ее в пять плетей сперва по спине, а потом по животу, а между тем бояре угрожали Морозовой, что и ей будет то же самое, если она не откажется от ереси. Но она и сострадалица ее оставались непреклонными. Измученную Морозову отвезли снова на печерское подворье, куда неожиданно привели к ней Меланию.
   - Уже дом твой, матушка, готов, - заговорила она радостно Морозовой. - Вельми он добр, целыми снопами соломы уставлен. Отойдешь ты скоро в блаженство!
   - Знаю, что ты говоришь, Меланьюшка. Пойду я в жертву Христу, как свечка. Ничего я не боюсь. Испытала я разные страдания, не испытала только сожжения, пусть же испытаю и огненную смерть!
   Не лгала Меланья, говоря Морозовой о том доме, который ей был приготовлен, и не ошиблась боярыня, предугадывая, что ее сожгут.
   Царь, действительно, порешил сжечь Морозову на страх еретикам, и на так называемом Болоте, в московском пригороде, был уже приготовлен сруб для этой страшной, обычной, впрочем, в то время казни. Меланью водили на Болото, а потом впустили к Морозовой, чтобы она напугала боярыню. Когда, однако, дело не шутя пошло о сожжении Морозовой, то бояре "не потянули" в сторону царя, и он, в угоду им, отменил свой указ, повелев отвезти Морозову в Новодевичий монастырь и содержать там ее под крепким караулом "и каждодневно волочить к церковному пению". Меланью же и другую сподвижницу Морозовой, старицу Иустину, сожгли, и у раскольников сохранилось предание, что в час сожжения Меланьи и Иустины они наяву в видении предстали Морозовой с радостными ликами в сияющих ризах. Сожгли также в Боровске и бывшего холопа Морозовой, за то что он добросовестно сохранил часть богатства, принадлежавшего опальной боярыне.
   Твердость духа в Морозовой поддерживал протопоп Аввакум, который, несмотря на строгость надзора, успевал доставлять заточенным свои послания. Называя Морозову и сестру ее ангелами земными, столпами непоколебимыми, камнями драгоценными, звездами немеркнущими, он поучал их не бояться убивающих тело, а потому не могущих уже ничего сделать. "Мучьтесь за Христа хорошенько, - писал протопоп, - не смотрите вперед, не оглядывайтесь назад. Побоярили на земле довольно, нужно попасть в небесное боярство".
   Много наслышалась в тереме царевна Софья о страданиях Федосьи Морозовой, и неукротимая духом боярыня представлялась ей образцом женской твердости, хотя бы твердость эту и приходилось применить к другим целям. Наслышалась она немало и о протопопе Аввакуме, и ей очень желалось познакомиться с этим отважным вожаком раскола, вступившего в смелую и упорную борьбу как с царскою, так и с церковною властью.
  

VIII

  
   - Что приведется нам делать, когда не станет государя? Притеснят нас мачеха и Нарышкины, житья нам от них не будет, погубят они нас. Сказал Гаден, что братцу жить осталось лишь несколько дней, а я объявила боярам, что ему лучше стало! - Так шепталась царевна Софья Алексеевна с дальним родственником своей матери, боярином Иваном Михайловичем Милославским*, поседевшим в крамолах, а теперь, по уважению к старости и родству, забравшимся, как гость, в терем царевны.
   - Ты разумно поступила, царевна, пусть кончина государя застанет наших недругов врасплох, а сами мы подготовимся на тот случай, когда совершится воля Божия... А видала ли ты сегодня, царевна, князя Василия Васильевича?
   При этом имени царевна несколько смутилась, а опытный глаз Милославского подметил ее смущение.
   - Знаю, царевна, что он тебе мил, - сказал, не стесняясь, Милославский. - Да и кто же укорит тебя за это? Князь Василий человек уже старый, да и любишь ты его не девичьим сердцем. Какая это любовь! Он боярин умный, всегда благой совет подать может, держись его.
   - Поговорим лучше о деле, - с живостью перебила царевна, стараясь замять начатый разговор. - Я спрашивала тебя: что нам делать, когда по воле Божией не станет государя-братца?
   - Просто объявить царем Ивана Алексеевича*. Ведь престол принадлежит ему и по праву первородства. Слыхано ли дело, чтобы можно было обойти старшего!
   - Да ведь братец Иванушка хил, неразумен и почти что слеп. Куда же он годится? - заметила Софья.
   - А ты на что, государыня царевна? - смело и глядя в упор на Софью проговорил Милославский. - Разве ты за него править царством не сможешь?
   Царевна встрепенулась, гордо и самоуверенно взглянув на Милославского.
   - Пусть Нарышкины затевают что хотят, да и мы не оплошаем. Козни их я давно знаю. Вспомни, царевна, что еще при кончине царя Алексея Михайловича сродник их, боярин Матвеев*, уговаривал государя, чтобы он обошел обоих старших братьев и объявил своим наследником царевича Петра Алексеевича. Дело к тому и шло, да мы тогда помешали, не пустили царицу Наталью Кирилловну к государю перед его кончиною. Стащили с постели царевича Федора Алексеевича, еле он мог тогда подняться, и посадили его на всероссийский престол. Помешаем и теперь. Мы всю Москву против нарышкинского отродья восставили и изведем его вконец! - злобно добавил Милославский. - Знаешь, благоверная царевна, иди-ка в царскую опочивальню, не отходи напоследки от государя, а если что проведаешь, то пришли вечерком ко мне Родилицу, да и я, быть может, передам тебе с нею кой-какие весточки.
   Милославский поклонился царевне, но, уходя от нее, он вдруг в раздумье остановился.
   - Видно, ты, Иван Михайлович, позабыл мне что-нибудь сказать? - спросила царевна.
   При этом оклике Милославский вздрогнул и медленно возвратился к Софье Алексеевне.
   - Не знаю, говорить ли тебе, царевна, что у меня теперь на уме; пожалуй, тебе страшно будет. Ты, чего доброго, не решишься на то, что необходимо придется сделать, - проговорил как-то нехотя боярин.
   - Видно, ты плохо знаешь меня, Иван Михайлович, - бодро отозвалась царевна, - убеди только меня в необходимости, а я решусь на все.
   Боярин вытащил из-за пазухи своей ферязи* сложенный лист бумаги и подал его Софье Алексеевне.
   - "Бояре Иван Кириллович, Кирилл Полуэктович, Афанасий Кири..." - начала читать Софья, развернув лист. - К чему ж ты это написал? Все они наши заклятые враги; их и без тебя я хорошо знаю, - сказала царевна, устремив смелые глаза на Милославского и возвращая ему бумагу.
   - Разумеется, ты их и без меня знаешь, царевна, да не ведаешь только, что с ними нужно сделать, - загадочно возразил Милославский.
   - Нужно настоять у братца-государя, чтобы он отправил их поскорее в ссылку, - перебила Софья, - да это трудно будет добиться: он больно уж добр.
   Иван Михайлович улыбнулся.
   - Что ссылка, царевна! - махнув небрежно рукою, возразил он. - Разве из нее люди не возвращаются? Помяни мои слова: как только посадят царевича Петра Алексеевича на престол, так в сей же час Артамон Матвеев явится снова в чести и в славе. Разве ссылкою можно отделаться от врагов? Отделываются от них... смертью! - решительно проговорил Милославский с сильным ударением на последнем слове.
   Царевна вздрогнула.
   - Испугалась? - насмешливо заметил Милославский. - Неужели ты думаешь, что если Нарышкины возьмут верх, то они дадут нам пощаду?
   С усиленным волнением слушала царевна внушения своего клеврета*. Двадцатичетырехлетняя девушка, хотя и не рожденная с кротким и сострадательным сердцем, колебалась поддаться тому страшному искушению, в которое вводил ее беспощадный советник.
   - Зачем ты, Иван Михайлович, говоришь об этом? Расправлялся бы ты сам, как знаешь, а меня зачем на такой страшный грех наводишь? - говорила с выражением неудовольствия взволнованная царевна.
   - Говорю я тебе вот почему: первое, если ты будешь во власти, то, чего доброго, почтешь верных тебе людей за злодеев и вздумаешь казнить их за то только, что они, поусердствовав тебе, избавят тебя от твоих недругов. Второе, не дрогнет ли, царевна, твое женское сердце, когда начнется кровавая расправа? Ты не будешь знать, пора ли или не пора еще окончить ее, и, пожалуй, захочешь рано прекратить ее, а тогда враги твои останутся в живых на твою же погибель. Теперь, когда я показал тебе перепись, ты можешь быть уверена, что, кроме тех, о которых я тебе в ней заявил, никто больше не погибнет. Других не тронут. Прямого твоего согласия на истребление Нарышкиных и их соучастников я от тебя не требую. Довольно с меня, если ты только не будешь перечить. Не забывай, царевна, что если мы не расправимся с нашими недругами, то они расправятся с нами смертельным боем, а на тебя, царевна, наденут черный клобук...* А он молодую голову куда как крепко жмет! - насмешливо-угрожающим голосом добавил Милославский.
   - Делай что хочешь, - твердо проговорила царевна, - и знай, что передо мною никто в ответе за Нарышкиных и их единомышленников не будет!
   Сказав это, она рванулась в сторону, как бы желая освободиться от дальнейшего разговора с боярином.
   - Помни же слова твои, благоверная царевна, и не отступись от них! А теперь сторожи хорошенько государя и если усторожишь его, то, статься может, все уладится мирно.
   От царевны Милославский через Спасские и Иверские ворота выехал на Царскую, нынешнюю Тверскую, улицу. Улица эта по своим постройкам не многим отличалась от других местностей тогдашней Москвы. По ней, рядом с убогими избами, лачужками и незатейливыми домиками, стояли вперемежку большие деревянные хоромы бояр, которые жили и в государевой столице, словно у себя в вотчине, в деревенском раздолье. За боярскими хоромами широко расстилались сады и огороды, во дворах были людские и конюшни и множество разных хозяйственных построек. Каждый боярский дом был окружен плотным высоким забором с наглухо запертыми и день и ночь воротами. В конце Царской улицы, около нынешней Тверской площади, заметно выделялся из ряда других построек большой, в два жилья, каменный дом, и ярко блистала на нем в солнечные дни гладко полированная медная крыша.
   Шумно, по тогдашнему обычаю, двигался по Царской улице боярский поезд. Слуги, ехавшие верхом и бежавшие с палками в руках, все без шапок, перед рыдваном Ивана Милославского, кричали во всю глотку: "Гис! Гис!" - предупреждая всех встречных, чтобы они сторонились и давали дорогу ехавшему боярину. Развалясь в рыдване на мягких бархатных подушках, Милославский тихо подъезжал к каменному боярскому дому. Не торопливо, с важностью, свойственною знатным людям того времени, вылез он из своего рыдвана и, поддерживаемый по сторонам слугами, стал медленно подниматься по широкой каменной лестнице, украшенной стенною живописью.
   Дом с медною крышею, в который приехал теперь Иван Михайлович, не слишком отдавал стародавнею Москвою, Заметно было, что живший в нем боярин успел уже порядком освоиться с иноземными новшествами. В больших окнах просторных и высоких палат была вставлена не слюда, а стекла; стены были обиты шелком и обоями из тисненной золотом кожи. Вместо обычных в ту пору, шедших вдоль стен лавок была расставлена по комнатам немецкая и польская мебель: изящно точенные стулья и кресла, столы на выгнутых и львиных ножках с мраморными и мозаичными досками. Стены были увешаны картинами и гравюрами иностранных художников. Убранство комнат дополняли шандалы, жирандоли*, стенные и столовые часы, подзоры или драпировка над окнами и дверями и богатые ковры, бывшие, впрочем, в большом употреблении и у тех бояр, которые жили на старый лад. Особенно роскошною и затейливою отделкою отличалась одна палата с сорока шестью окнами. В этой палате среди потолка было изображено позолоченное солнце и живописные знаки Зодиака. От солнца на трех железных прутах висело белое костяное паникадило* о пяти поясах, а в каждом поясе было по восьми подсвечников. По другую сторону солнца был изображен посеребренный месяц. Кругом потолка в двадцати больших вызолоченных медальонах были нарисованы изображения пророков и пророчиц. На стенах палаты висело в разных местах пять больших зеркал, из которых одно было в черепаховой раме. Весь дом князя Василия Васильевича блистал роскошью, и недаром французский путешественник Невиль* писал, что дом Голицына был великолепнейший в целой Европе.
   В то время, когда подъезжал Милославский, хозяин, сидя за столом, заваленным книгами и рукописями, с большим вниманием читал в латинском подлиннике сочинение знаменитого Пуфендорфа

Другие авторы
  • Тимофеев Алексей Васильевич
  • Мошин Алексей Николаевич
  • Никитенко Александр Васильевич
  • Берви-Флеровский Василий Васильевич
  • Уэдсли Оливия
  • Стивенсон Роберт Льюис
  • Урванцев Лев Николаевич
  • Дриянский Егор Эдуардович
  • Болотов Андрей Тимофеевич
  • Неизвестные Авторы
  • Другие произведения
  • Катков Михаил Никифорович - М. Н. Катков: биобиблиографическая справка
  • Ковалевский Максим Максимович - Об А. П. Чехове
  • Филиппсон Людвиг - Людвиг Филиппсон: биографическая справка
  • Чаадаев Петр Яковлевич - Вокруг Чаадаева и его "дела"
  • Адамов Григорий - Изгнание владыки
  • Лукашевич Клавдия Владимировна - Заветное окно
  • Ган Елена Андреевна - Е. А. Ган: биографическая справка
  • Зелинский Фаддей Францевич - Первое светопреставление
  • Калашников Иван Тимофеевич - Записки иркутского жителя
  • Федоров Николай Федорович - Что такое "интеллигенты", т. е. ходящие новым или нынешним путем?
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 147 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа