Главная » Книги

Горький Максим - Жизнь Клима Самгина. Часть первая, Страница 21

Горький Максим - Жизнь Клима Самгина. Часть первая


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

gn="justify">   Клим посмотрел на людей, все они сидели молча; его сосед, нагнувшись, свертывал папиросу. Диомидов исчез. Закипала, булькая, вода в котлах; усатая женщина полоскала в корыте "сычуги", коровьи желудки, шипели сырые дрова в печи. Дрожал и подпрыгивал огонь в лампе, коптило надбитое стекло. В сумраке люди казались бесформенными, неестественно громоздкими.
   - Что это значит - мир, если посмотреть правильно? - спросил человек и нарисовал тремя пальцами в воздухе петлю. - Мир есть земля, воздух, вода, камень, дерево. Без человека - все это никуда не надобно.
   Сосед Клима, закурив, спросил:
   - А откуда ты, Яков Платоныч, знаешь, что надобно, что - нет?
   - Не знал, так - не говорил бы. И - не перебивай. Ежели все вы тут станете меня учить, это будет дело пустяковое. Смешное. Вас - много, а ученик - один. Нет, уж вы, лучше, учитесь, а учить буду - я.
   - Ловко? - шепнул Климу улыбающийся сосед, обдав ему щеку теплым дымом.
   А учитель продолжал размеренно и спокойно втыкать в сумрак:
   - Камень - дурак. И дерево - дурак. И всякое произрастание - ни к чему, если нет человека. А ежели до этого глупого материала коснутся наши руки, - имеем удобные для жилья дома, дороги, мосты и всякие вещи, машины и забавы, вроде шашек или карт и музыкальных труб. Так-то. Я допрежде сектантом был, сютаевцем, а потом стал проникать в настоящую философию о жизни и - проник насквозь, при помощи неизвестного человека. "Объясняющий господин", - вспомнил Клим. Из сумрака высунулось чье-то раздробленное оспой лицо, и простуженный голос сиповато попросил:
   - Про бога бы...
   Яков Платонович трехпалою рукой приподнял лампу, посмотрел на вопрошателя прищурясь и сказал:
   - Здесь я учу. Я знаю, когда богу черед. Затем снова обратился к Самгину:
   - Учеными доказано, что бог зависит от климата, от погоды. Где климаты ровные, там и бог добрый, а в жарких, в холодных местах - бог жестокий. Это надо понять. Сегодня об этом поучения не будет.
   - Вас боится, - шепнул Климу сосед и стал плевать на окурок папиросы.
   Философ решительно черкнул изуродованной рукой по столу и углубился в книгу, перелистывая ее страницы.
   Самгин чувствовал себя больным, обезмысленным, втиснутым в кошмар. Если б ему рассказали, что он видел и слышал, он не поверил бы. Все сердитей кипела вода в котлах, наполняя подвал тяжко пахучим паром. Усатая женщина шлепала в корытах черными кусками печени и легких, полоскала сычуги, выворачивая их, точно грязные чулки. Она возилась согнувшись и была похожа на медведицу. У печи кто-то всхрапнул, повез ногами по полу и гулко стукнулся головой о перегородку. Проповедник, взглянув на него из-под ладони, сказал не улыбаясь и не сердито:
   - Побереги башку, может - еще годится. Трехпалая кисть его руки, похожая на рачью клешню, болталась над столом, возбуждая чувство жуткое и брезгливое. Неприятно было видеть плоское да еще стертое сумраком лицо и на нем трещинки, в которых неярко светились хмельные глаза. Возмущал самоуверенный тон, возмущало явное презрение к слушателям и покорное молчание их.
   - От царя небесного вниз спустимся к земному... На секунду замолчав, учитель почесал в бороде и - докончил:
   - ...делу.
   Общительный сосед Клима радостно шепнул:
   - Про Царя-Голода начнет...
   - Все мы живем по закону состязания друг с другом, в этом и обнаруживается главная глупость наша.
   Топорные слова его заставили Клима иронически подумать:
   "Слышал бы это Кутузов!"
   И все-таки было оскорбительно наблюдать, как подвальный человечишка уродливо и дерзко обнажает знакомый, хотя и враждебный ход мысли Кутузова.
   - Возьмем на прицел глаза и ума такое происшествие: приходят к молодому царю некоторые простодушные люди и предлагают: ты бы, твое величество, выбрал из народа людей поумнее для свободного разговора, как лучше устроить жизнь. А он им отвечает: это затея бессмысленная. А водочная торговля вся в его руках. И - всякие налоги. Вот о чем надобно думать...
   - Ловко? - горячим шопотом спросил сосед Клима. И - крепко потирая руки:
   - Министр, сукин кот!
   - Вы ему вериге?
   - А - чего же не верить? Он правду режет. Поговорив еще минут десять, проповедник вынул из кармана клешней своей черные часы, взвесил их, закрыл книгу и, хлопнув ею по столу, поднялся.
   - На сегодня - будет! Думайте.
   Все зашевелились, а рябой .громко произнес:
   - Спасибо, Яков Платоныч.
   Яков, дважды кивнув ему, поднял нос, понюхал и сморщил лицо, говоря:
   - Глафира! Я же тебя просил: не мочи сычуги в горячей воде. Пользы от этого - нет, только вонь.
   А когда Самгин, идя к двери, поравнялся с ним, он, ухватив его за рукав, сказал насмешливо:
   - Вот, господин, сестра моя фабрикует пищу для бедных, - ароматная пища, а? То-то. Между тем, в трактире Тестова...
   - Извините, мне пора, - прервал его Клим. Вынырнув в крепкий холод улицы, он вздохнул так глубоко, как только мог; закружилась голова, и позеленело в глазах. Приземистые, старенькие домики и сугробы снега, пустынное небо над ними и ледяная луна - все на минуту показалось зелененьким, покрытым плесенью, гнилым. Самгин торопливо шагал и встряхивался, чтоб отогнать от себя тошнотворный запах испорченного мяса. Было еще не поздно, только что кончилась всенощная. Клим решил зайти к Лидии, рассказать ей обо всем, что он видел и слышал, заразить ее своим возмущением. Она должна знать, в какой среде живет Диомидов, должна понять, что знакомство с ним не безопасно для нее. Но, когда он, сидя в ее комнате, начал иронически и брезгливо излагать свои впечатления, - девушка несколько удивленно прервала его речь:
   - Но ведь я знаю все это, я была там. Мне кажется, я говорила тебе, что была у Якова. Диомидов там и живет с ним, наверху. Помнишь: "А плоть кричит - зачем живу?"
   Сгибая и разгибая шпильку, она задумчиво продолжала:
   - Конечно, все это очень примитивно, противоречиво. Но ведь это, по-моему, эхо тех противоречий, которые ты наблюдаешь здесь. И, кажется, везде одно и то же.
   Сломав шпильку, она тихонько добавила:
   - Вверху - кричат, внизу - слышат и толкуют по-своему. Не совсем понятно, чем ты возмущаешься.
   Но ее спокойный тон значительно охладил возмущение Клима.
   - А я не могу понять, чем ты увлекаешься в Диомидове, - пробормотал он.
   Лидия взглянула на него, сдвинув брови.
   - Он мне нравится.
   Клим замолчал, прислушиваясь, ожидая, когда в нем заговорит ревность.
   - Иногда я жалею, что он старше меня на два года; мне хочется, чтоб он был моложе на пять. Не знаю, почему это.
   - Ты - видишь, я все молчу, - слышал он задумчивый и ровный голос. - Мне кажется, что, если б я говорила, как думаю, это было бы... ужасно! И смешно. Меня выгнали бы. Наверное - выгнали бы. С Диомидовым я могу говорить обо всем, как хочу.
   - А - со мной? - спросил Клим. Лидия вздохнула, закрыла глаза:
   - Ты - умный, но - чего-то не понимаешь. Непонимающие нравятся мне больше понимающих, но ты... У тебя это не так. Ты хорошо критикуешь, но это стало твоим ремеслом. С тобою - скучно. Я думаю, что и тебе тоже скоро станет скучно.
   Ревность не являлась, но Самгин почувствовал, что в нем исчезает робость пред Лидией, ощущение зависимости от нее. Солидно, тоном старшего, он заговорил:
   - Вполне понятно, что тебе пора любить, но любовь - чувство реальное, а ты ведь выдумала этого парня.
   - У тебя характер учителя, - сказала Лидия с явной досадой и даже с насмешкой, как послышалось Самгину. - Когда ты говоришь: я тебя люблю, это выходит так, как будто ты сказал: я люблю тебя учить.
   - Вот как, - пробормотал Клим, насильно усмехаясь. - А мне кажется, что ты хочешь думать, будто можешь относиться к Диомидову, как учительница.
   Лидия промолчала. Самгин посидел еще несколько минут и, сухо простясь, ушел. Он был взволнован, но подумал, что, может быть, ему было бы приятнее, если б он мог почувствовать себя взволнованным более сильно.
   Дома на столе Клим нашел толстое письмо без марок, без адреса, с краткой на конверте надписью: "К. И. Самгину". Это брат Дмитрий извещал, что его перевели в Устюг, и просил прислать книг. Письмо было кратко и сухо, а список книг длинен и написан со скучной точностью, с подробными титулами, указанием издателей, годов и мест изданий; большинство книг на немецком языке.
   "Счетовод", - неприязненно подумал Клим. Взглянув в зеркало, он тотчас погасил усмешку на своем лице. Затем нашел, что лицо унылое и похудело. Выпив стакан молока, он аккуратно разделся, лег в постель и вдруг почувствовал, что ему жалко себя. Пред глазами встала фигура "лепообразного" отрока, память подсказывала его неумелые речи.
   "У меня - другое чувство".
   "Может быть, и я обладаю "другим чувством", - подумал Самгин, пытаясь утешить себя. - Я - не романтик, - продолжал он, смутно чувствуя, что где-то близко тропа утешения. - Глупо обижаться на девушку за то, что она не оценила моей любви. Она нашла плохого героя для своего романа. Ничего хорошего он ей не даст. Вполне возможно, что она будет жестоко наказана за свое увлечение, и тогда я..."
   Он не докончил свою мысль, почувствовав легкий приступ презрения к Лидии. Это очень утешило его. Он заснул с уверенностью, что узел, связывавший его с Лидией, развязался. Сквозь сон Клим даже подумал:
   "Да - был ли мальчик-то? Может, мальчика-то и не было?"
   Но уже утром он понял, что это не так. За окном великолепно сияло солнце, празднично гудели колокола, но - все это было скучно, потому что "мальчик" существовал. Это ощущалось совершенно ясно. С поражающей силой, резко освещенная солнцем, на подоконнике сидела Лидия Варавка, а он, стоя на коленях пред нею, целовал ее ноги. Какое строгое лицо было у нее тогда и как удивительно светились ее глаза! Моментами она умеет быть неотразимо красивой. Оскорбительно думать, что Диомидов...
   В этих мыслях, неожиданных и обидных, он прожил до вечера; а вечером явился Макаров, расстегнутый, растрепанный, с опухшим лицом и красными глазами. Климу показалось, что даже красивые, крепкие уши Макарова стали мягкими и обвисли, точно у пуделя. Дышал он кабаком, но был трезв.
   - Приехал с Кубани Володька и третьи сутки пьет, как пожарный, - рассказывал он, потирая пальцами виски, приглаживая двуцветные вихры. - Я ему сочувствовал, но - больше не могу! Вчера к нему пришел дьякон, друг его, а я сбежал. Сейчас иду туда снова, беспокоит меня Владимир, он - человек неожиданных уклонов. Хочешь - пойдем со мной? Лютов будет рад. Он тебя называет двоеточием, за которым последует неизвестно что, но - что-то оригинальное. С дьяконом познакомишься - интересный тип! А может быть, и Володьку несколько охладишь. Идем?
   Климу было любопытно посмотреть, как страдает неприятный человек.
   "Напьюсь, - подумал он. - Макаров скажет об этом Лидии".
   Через час он шагал по блестящему полу пустой комнаты, мимо зеркал в простенках пяти окон, мимо стульев, чинно и скучно расставленных вдоль стен, а со стен на него неодобрительно смотрели два лица, одно - сердитого человека с красной лентой на шее и яичным желтком медали в бороде, другое - румяной женщины с бровями в палец толщиной и брезгливо отвисшей губою.
   По внутренней лестнице в два марша, узкой и темной, поднялись в сумрачную комнату с низким потолком, с двумя окнами, в углу одного из них взвизгивал жестяный вертун форточки, вгоняя в комнату кудрявую струю морозного воздуха.
   Среди комнаты стоял Владимир Лютов в длинной, по щиколотки, ночной рубахе, стоял, держа гитару за конец грифа, и, опираясь на нее, как на дождевой зонт, покачивался. Присматриваясь к вошедшим, он тяжело дышал, под расстегнутой рубахой выступали и опадали ребра, было странно видеть, что он так костляв.
   - Самгин? - вопросительно крикнул он, закрыв глаза, и распростер руки; гитара, упав на пол, загудела, форточка ответила ей визгом.
   Клим не успел уклониться от объятий, Лютов тискал его, приподнимал и, целуя мокрыми, горячими губами, бормотал;
   - Спасибо... Я - очень... очень...
   Подтащил его к столу, нагруженному бутылками, тарелками, и, наливая дрожащей рукой водку в рюмки, крикнул:
   - Дьякон - иди! ёh'o - свой.
   В углу открылась незаметная дверь, вошел, угрюмо усмехаясь, вчерашний серый дьякон. При свете двух больших ламп Самгин увидел, что у дьякона три бороды, длинная и две покороче; длинная росла на подбородке, а две другие спускались от ушей, со щек. Они были мало заметны на сером подряснике.
   - Ипатьевский, - нерешительно сказал дьякон, до боли крепко тиснув костлявыми пальцами ладонь Самгина, и медленно согнулся, поднимая гитару.
   Макаров, закрывая форточку, кричал на хозяина:
   - Пневмонию схватить хочешь?
   - Костя, - задыхаюсь!
   Стремительные глаза Лютова бегали вокруг Самгина, не в силах остановиться на нем, вокруг дьякона, который разгибался медленно, как будто боясь, что длинное тело его не уставится в комнате. Лютов обожженно вертелся у стола, теряя туфли с босых ног; садясь на стул, он склонялся головою до колен, качаясь, надевал туфлю, и нельзя было понять, почему он не падает вперед, головою о пол. Взбивая пальцами сивые волосы дьякона, он взвизгивал:
   - Самгин! Вот - человек! Даже - не человек, а - храм! Молитесь благодарно силе, создающей таких людей!
   Дьякон углубленно настраивал гитару. Настроив, он встал и понес ее в угол, Клим увидал пред собой великана, с широкой, плоской грудью, обезьяньими лапами и костлявым лицом Христа ради юродивого, из темных ям на этом лице отвлеченно смотрели огромные, водянистые глаза.
   Налив четыре больших рюмки золотистой водки, 'Лютов объявил:
   - Польская старка! Бьет без промаха. Предлагаю выпить за здоровье Алины Марковны Телепневой, бывшей моей невесты. Она меня... она отказала мне, Самгин! Отказалась солгать душою и телом. Глубоко, искренно уважаю - ура!
   - Ура, - повторил дьякон замогильным басом. После двух рюмок необыкновенно вкусной водки и дьякон и Лютов показались Климу менее безобразными. Лютов даже и не очень пьян, а только лирически и до ярости возбужден. В его косых глазах горело нечто близкое исступлению, он вопросительно оглядывался, и высокий голос его внезапно, как бы от испуга, ниспадал до шопота.
   - Костя! - кричал он. - Ведь надо иметь хорошую душу, чтоб отказаться от больших денег?
   Макаров, усмехаясь, толкал его к дивану и уговаривал ласково:
   - Ты - сядь, посиди спокойно.
   - Стой! Я - большие деньги и - больше ничего! И еще я - жертва, приносимая историей себе самой за грехи отцов моих.
   Остановясь среди комнаты, он взмахнул руками, поднял их над головой, как будто купальщик, намеренный нырнуть в воду.
   - Когда-нибудь на земле будет жить справедливое человечество, и оно, на площадях городов своих, поставит изумительной красоты монументы и напишет на них...
   Он задохнулся, замигал и взвизгнул:
   - И напишет: "Предшественникам нашим, погибшим за грехи и ошибки отцов". Напишет!
   Клим видел, как под рубахой трясутся ноги Лютова, и ждал, что из его вывихнутых глаз потекут слезы. Но этого не случилось. После взрыва отчаянного восторга своего Лютов вдруг как будто отрезвел, стал спокойнее и, уступив настояниям Макарова, сел на диван, отирая рукавом рубахи вдруг и обильно вспотевшее лицо свое. Клим находил, что купеческий сын страдает весьма забавно. Он не возбуждал каких-либо добрых чувств, не возбуждал и снисходительной жалости, наоборот, Климу хотелось дразнить его, хотелось посмотреть, куда еще может подпрыгнуть и броситься этот человек? Он сел на диван рядом с ним.
   - Вы очень хорошо сказали о монументах... Лютов, крутя головой, обвел его воспаленным взглядом, закачался, поглаживая колени ладонями.
   - Поставят монументы, - убежденно сказал он. - Не из милосердия, - тогда милосердию не будет места, потому что не будет наших накожных страданий, - монументы поставят из любви к необыкновенной красоте правды прошлого; ее поймут и оценят, эту красоту...
   У стола дьякон, обучая Макарова играть на гитаре, говорил густейшим басом:
   - Согните пальцы круче, крючковатой...
   - Вы - извините меня, - заговорил Клим. - Но я видел, что Алина...
   Лютов перестал гладить колени и сидел согнувшись.
   - Она, в сущности, не умная девушка...
   - Женское в ней - умное.
   - Мне кажется, она не способна понять, за что надо любить...
   - При чем здесь - за что? - спросил Лютов, резко откинувшись на спинку дивана, и взглянул в лицо Самгина обжигающим взглядом. - За что - это от ума. Ум - против любви... против всякой любви! Когда его преодолеет любовь, он - извиняется: люблю за красоту, за милые глаза, глупую - за глупость. Глупость можно окрестить другим именем... Глупость - многоименна...
   Он вскочил, подошел к столу и, схватив дьякона за плечи, стал просить:
   - Егор, - почитай о неразменном рубле... Ну, - пожалуйста!
   - При незнакомом человеке? - вопросительно и смущенно сказал дьякон, взглянув на Клима. - Хотя мы как будто уже встречались...
   Клим любезно улыбнулся.
   - Смолоду одержим стихотворной страстью, но конфужусь людей просвещенных, понимая убожество свое.
   Дьякон все делал медленно, с тяжелой осторожностью. Обильно посыпав кусочек хлеба солью, он положил на хлеб колечко лука и поднял бутылку водки с таким усилием, как двухпудовую гирю. Наливая в рюмку, он прищурил один огромный глаз, а другой выкатился и стал похож на голубиное яйцо. Выпив водку, открыл рот и гулко сказал:
   - Х-хо!
   А прежде чем положить хлеб с луком в рот, он, сморщив ноздри длинного носа, понюхал хлеб, как цветок.
   Лютов стоял, предостерегающе подняв правую руку, крепко растирая левой неровно отросшую бородку. Макаров, сидя у стола, сосредоточенно намазывал икрою калач. Клим Самгин, на диване, улыбался, ожидая неприличного и смешного.
   - Ну - вот! - сказал дьякон и начал протяжно, раздумчиво, негромко:
  
   Не спалося господу Исусу,
   И пошел господь гулять по звездам,
   По небесной, золотой дороге,
   Со звезды на звездочку ступая.
   Провожали господа Исуса
   Николай, епископ Мирликийский,
   Да Фома-апостол - только двое.
  
   Слушать его было трудно, голос гудел глухо, церковно, мял и растягивал слова, делая их невнятными. Лютов, прижав локти к бокам, дирижировал обеими руками, как бы укачивая ребенка, а иногда точно сбрасывая с них что-то.
  
   Думает господь большие думы,
   Смотрит вниз - внизу земля вертится,
   Кубарем вертится черный шарик,
   Чорт его железной цепью хлещет.
  
   - А? - спросил Лютов, подмигнув Климу; лицо его вздрогнуло круглой судорогой.
   - Не мешай, - сказал Макаров.
   Клим все еще улыбался, уверенно ожидая смешного, а дьякон, выкатив глаза, глядя в стену, на темную гравюру в золотой раме, гудел:
  
   - Был я там, - сказал Христос печально,
   А Фома-апостол усмехнулся
   И напомнил: - Чай, мы все оттуда. -
   Поглядел Христос во тьму земную
   И спросил Угодника Николу:
   - Кто это лежит там, у дороги,
   Пьяный, что ли, сонный аль убитый?
   - Нет, - ответил Николай Угодник -
   Это просто Васька Калужанин
   О хорошей жизни замечтался.
  
   Закрыв глаза, Лютов мотал встрепанной головой и беззвучно смеялся. Макаров налил две рюмки водки, одну выпил сам, другую подал Климу.
  
   Тут Христос, мечтателям мирволя,
   Опустился голубем на землю.
   Встал пред Васькой, спрашивает Ваську:
   - Я - Христос, узнал меня, Василий? -
   Васька перед богом - на колени,
   Умилился духом, чуть не плачет.
   - Господи! - бормочет, - вот так штука!
   Мы тебя сегодня и не ждали!
   Что ж ты не сказался мне заранс?
   Я бы сбил народ тебе навстречу,
   Мы бы тебя встретили со звоном
   Всем бы нашим, Жиздринским уездом! -
   Усмехнулся Иисус в бородку,
   Говорит он мужику любовно:
   - Я ведь на короткий срок явился,
   Чтоб узнать: чего ты, Вася, хочешь?
  
   Лютов протянул левую руку Самгину и, дирижируя правой, шепнул со свистом:
   - Слушайте!
  
   Васька Калужанин рот разинул,
   Обомлел от радости Василий
   - И потом, слюну глотая, шепчет:
   - Дай же ты мне, господи, целковый,
   Знаешь, неразменный этот рублик,
   Как его ни трать, а - не истратишь,
   Как ты ни меняй - не разменяешь!
  
   - Гениально! - крикнул Лютов и встряхнул руками, как бы сбрасывая что-то под ноги дьякону, а тот, горестно изогнув брови, шевеля тройной бородой, говорил:
  
   - Денег у меня с собою - нету.
   Деньги у Фомы, у казначея,
   Он теперь Иуду замещает...
  
   Лютов уже не мог слушать. Подпрыгивая, извиваясь, потеряв туфли, он шлепал голыми подошвами и кричал:
   - Каково? А? Ка-ко-во?
   Подняв лицо и сжатые кулаки к потолку, он пропел гнусавым голосом старенького дьячка:
   - Неразменный рублик - подай, господи! Нет, - Фома-то, а? Скептик Фома на месте Иуды, а?
   - Прекрати судороги, Володька, - грубо и громко сказал Макаров, наливая водку. - Довольно неистовства, - прибавил он сердито.
   Лютов оторвался от дьякона, которого обнимал, наскочил на Макарова и обнял его:
   - Ты все о моем достоинстве заботишься? Не надо, Костя! Я - знаю, не надо. Какому дьяволу нужно мое достоинство, куда его? И - "не заграждай уста вола мо-лотяща", Костя!
   Самгин был удивлен и растерялся. Он видел, что красивое лицо Макарова угрюмо, зубы крепко стиснуты, глаза влажны.
   - Ты, кажется, плачешь? - спросил он, нерешительно улыбаясь.
   - А что же? Смеяться? Это, брат, вовсе не смешно, - резко говорил Макаров. - То есть - смешно, да... Пей! Вопрошатель. Чорт знает что... Мы, русские, кажется, можем только водку пить, и безумными словами все ломать, искажать, и жутко смеяться над собою, и вообще...
   Он отчаянно махнул рукой.
   Климу стало неловко. От выпитой водки и странных стихов дьякона он вдруг почувствовал прилив грусти: прозрачная и легкая, как синий воздух солнечного дня поздней осени, она, не отягощая, вызывала желание говорить всем приятные слова. Он и говорил, стоя с рюмкой в руках против дьякона, который, согнувшись, смотрел пол ноги ему.
   - Очень оригинально это у вас. И - неожиданно. Признаюсь, я ждал комического...
   Дьякон выпрямился, осветил побуревшее лицо свое улыбкой почти бесцветных глаз.
   - Комическое - тоже имеется; это ведь сочинение длинное, восемьдесят шесть стихов. Без комического у нас нельзя - неправда будет. Я вот похоронил, наверное, не одну тысячу людей, а ни одних похорон без комического случая - не помню. Вернее будет сказать, что лишь такие и памятны мне. Мы ведь и на самой горькой дороге о смешное спотыкаемся, такой народ!
   Изломанно свалившись на диван, Лютов кричал, просил:
   - Оставь, Костя! Право бунта, Костя...
   - Бабий бунт. Истерика. Иди, облей голову холодной водой.
   Макаров легко поднял друга на ноги и увел его, а дьякон, на вопрос Клима: что же сделал Васька Калужанин с неразменным -рублем? - задумчиво рассказал:
   - Вернулся Христос на небо, выпросил у Фомы целковый и бросил его Ваське. Запил Василий, загулял, конечно, как же иначе-то?
  
   Пьет да ест Васяга, девок портит,
   Молодым парням - гармоньи дарит,
   Стариков - за бороды таскает,
   Сам орет на всю калуцку землю:
   - Мне - плевать на вас, земные люди.
   Я хочу - грешу, хочу - спасаюсь!
   Все равно: мне двери в рай открыты,
   Мне Христос приятель закадышный!
  
   - А ужасный разбойник поволжский, Никита, узнав, откуда у Васьки неразменный рубль, выкрал монету, влез воровским манером на небо и говорит Христу: "Ты, Христос, неправильно сделал, я за рубль на великие грехи каждую неделю хожу, а ты его лентяю подарил, гуляке, - нехорошо это!"
   Вошел Лютов с мокрой, гладко причесанной головой, в брюках и рубахе-косоворотке.
   - Конец, конец скажи! - закричал он. Дьякон усмехнулся:
   - Да ведь я говорю! Согласился Христос с Никитой: верно, говорит, ошибся я по простоте моей. Спасибо, что ты поправил дело, хоть и разбойник. У вас, говорит, на земле все так запуталось, что разобрать ничего невозможно, и, пожалуй, верно вы говорите. Сатане в руку, что доброта да простота хуже воровства. Ну, все-таки пожаловался, когда прощались с Никитой: плохо, говорит, живете, совсем забыли меня. А Никита и сказал:
  
   - Ты, Христос, на нас не обижайся,
   Мы тебя, Исус, не забываем,
   Мы тебя и ненавидя - любим,
   Мы тебе и ненавистью служим.
  
   Глубоко, шумно вздохнув, дьякон сказал:
   - Вот и конец.
   - Никто не может понять этого! - закричал Лютов. - Никто! Вся эта европейская мордва никогда не поймет русского дьякона Егора Ипатьевского, который отдан под суд за кощунство и богохульство из любви h богу! Не может!
   - Это - правда, бога я очень люблю, - сказал дьякон просто и уверенно. - Только у меня требования к нему строгие: не человек, жалеть его не за что.
   - Стой! А если его - нет?
   - Утверждающие сие - ошибаются. Вмешался Макаров.
   - Бога - нет, отец дьякон, - сказал он тоже очень уверенно. - Нет, потому что - глупо все!
   Лютов взвизгивал, стравливая спорщиков, и говорил Самгину:
   - Знаете, за что он под суд попал? У него, в стихах, богоматерь, беседуя с дьяволом, упрекает его: "Зачем ты предал меня слабому Адаму, когда я была Евой, - зачем? Ведь, с тобой живя, я бы немало ангелами заселила!" Каково?
   Клим слушал и его возбужденный, сверлящий голос и глуховатый бас дьякона;
   - Конечно, это громогласной медью трубит, когда маленький человечек Вселенную именует глупостью, ну, а все-таки это смешно.
   - Женщина создана глупо...
   - На этом я - согласен с вами. Вообще - плоть будто бы на противоречиях зиждется, но, может быть, это потому, что пути слияния ее с духом еще неведомы нам...
   - Вы, церковники, издеваетесь над женщиной... Лютов толкал Клима, покрикивая с восторгом:
   - Кто посмеет говорить о боге так, как мы? Клим Самгин никогда не думал серьезно о бытии бога, у него не было этой потребности. А сейчас он чувствовал себя приятно охмелевшим, хотел музыки, пляски, веселья.
   - Поехать бы куда-нибудь, - предложил он. Лютов повалился на диван, подобрал ноги под себя и спросил, усмехаясь:
   - К девчонкам? Но ведь вы, кажется, жених? А?
   - Я? Нет, - сказал Самгин и неожиданно для себя добавил: - Та же история, что у вас...
   Он тотчас поверил, что это так и есть, в нем что-то разорвалось, наполнив его дымом едкой печали. Он зарыдал. Лютов обнял его, начал тихонько говорить утешительное, ласково произнося имя Лидии; комната качалась, точно лодка, на стене ее светился серебристо, как зимняя луна, и ползал по дуге, как маятник, циферблат часов Мозера.
   - Ты очень не нравился мне, - говорил Клим, всхлипывая.
   - Всем - не нравлюсь.
   - Ты - революционер!
   - Все мы - революционеры...
   - Значит, Константин Леонтьев - прав: Россию надо подморозить.
   - Дурак! - испуганно сказал Лютов. - Тогда ее разорвет, как бутылку.
   И крикнул:
   - А впрочем - чорт с ней! Пусть разорвет, и чтобы тишина!
   Потом все четверо сидели на диване. В комнате стало тесно. Макаров наполнил ее дымом папирос, дьякон - густотой своего баса, было трудно дышать.
   - Души исполнены обид, разум же весьма смущен...
   - Остановись на этом, дьякон!
   - Жизнь - не поле, не пустыня, остановиться - негде.
   Слова били Самгина по вискам, толкали его.
   - Не позволю порицать науку, - кричал Макаров. Дьякон зашевелился и стал медленно распрямляться. Когда он, длинный и темный, как чья-то жуткая тень, достиг головою потолка, он переломился и спросил сверху:
   - А это - слышали?
   Качаясь, точно язык в колоколе, он заревел, загудел:
   - С-сомневающимся... в бытии б-божием... - ан-наф-фема!
   - Ана-афема! Ана-афема! - пронзительно, с восторгом запел Лютов, дьякон вторил ему торжественно, погребально.
   - Молчать! - заорал Макаров. Рев дьякона оглушил Клима и столкнул его в темную пустоту; из нее его поднял Макаров.
   - Вставай! Уже пятый час.
   Самгин медленно поднялся, сел на диван. Он был одет, только сюртук и сапоги сняты. Хаос и запахи в комнате тотчас восстановили в памяти его пережитую ночь. Было темно. На столе среди бутылок двуцветным огнем горела свеча, отражение огня нелепо заключено внутри пустой бутылки белого стекла. Макаров зажигал спички, они, вспыхнув, гасли. Он склонился над огнем свечи, ткнул в него папиросой, погасил огонь и выругался:
   - О, чорт! Потом спросил:
   - Что же, ты думаешь, Лидия влюбилась в этого идиота?
   - Да, - сказал Клим, но через две-три секунды прибавил: - Наверное...
   - Ну... Иди, мойся.
   Ему удалось зажечь свечу. Клим заметил, что руки его сильно дрожат. Уходя, он остановился на пороге и тихо сказал:
   - Там сейчас дьякон читал о богородице, дьяволе и слабом человеке, Адаме. Хорошо! Умная бестия, дьякон. Чертя в воздухе огнем папиросы, он проговорил:
  
   Не Христос - не Авель нужен людям,
   Людям нужен Прометей - Антихрист.
  
   Это... ловко сказано!
   Швырнул папиросу на пол и ушел.
   Лысый старик с шишкой на лбу помог Климу вымыться и безмолвно свел его вниз; там, в маленькой комнатке, за столом, у самовара сидело трое похмельных людей. Дьякон, еще более похудевший за ночь, был похож на привидение. Глаза его уже не показались Климу такими огромными, как вчера, нет, это довольно обыкновенные, жидкие и мутные глаза пожилого пьяницы. И лицо у него, в сущности, заурядное, такие лица слишком часто встречаешь. Если б он сбрил тройную бороду и подстриг волнистую овчину на голове, он был бы похож на ремесленника. Человек для анекдота. Он и говорит языком рассказов Горбунова.
   - Гитара требует характера мечтательного.
   - Костя, перестань терзать гитару, - скорее приказал, чем попросил Лютов.
   Клим жадно пил крепкий кофе и соображал: роль Макарова при Лютове - некрасивая роль приживальщика. Едва ли этот раздерганный и хамоватый болтун способен внушить кому-либо чувство искренней дружбы. Вот он снова начинает чесать скучающий язык:
   - Ну - как это понять, дьякон, как это понять, что ты, коренной русский человек, существо необыкновеннейшей душевной пестроты, - скучаешь?
   Дьякон, посыпая солью кусок ржаного хлеба, глухо кашлянул и ответил:
   - В скуке ничего коренного русского - нет. Скукой все люди озабочены.
   - Но - какой?
   - И Вольтер скучал.
   И тотчас, как будто куча стружек, вспыхнул спор. Лютов, подскакивая на стуле, хлопал ладонью по столу, визжал, дьякон хладнокровно давил его крики тяжелыми словами. Разравнивая ножом соль по хлебу, он спрашивал:
   - Да - есть ли Россия-то? По-моему, такой, как ты, Владимир, ее видишь, - нету.
   - Ух, как вы надоели, - сказал Макаров и отошел с гитарой к окну, а дьякон упрямо долбил:
   - Храмы - у нас есть, а церковь - отсутствует. Католики все веруют по-римски, а мы - по-синодски, по-уральски, по-таврически и уж бесы знают, как еще...
   - Но - почему? Почему, Самгин? Клим, сунув руки в карманы, заговорил:
   - Как всякая идеология, религиозные воззрения тоже...
   - Слышали, - грубовато сказал дьякон. - У меня сын тоже марксист. Поэтом обещал быть, Некрасовым, а теперь утверждает, что безземельный крестьянин не способен веровать в бога зажиточного мужика. Нет, суть - не в этом. Это поистине нищета философии. Настоящую же философию нищеты мы вот с господином Самгиным слышали третьего дня. Философ был неказист, но надо сказать, что он преискусно оголял самое существо всех и всяческих отношений, показывая скрытый механизм бытия нашего как сплошное кровопийство. Трижды слушал я его и спорил, а преобороть устойчивость мысли его - не мог однако. Сына моего - могу поставить в тупик на всех его ходах, а этого - не могу.
   Дьякон широко и одобрительно улыбнулся.
   - Я - не зря говорю. Я - человек любопытствующий. Соткнувшись с каким-нибудь ближним из простецов, но беспокойного взгляда на жизнь, я даю ему два-три толчка в направлении, сыну моему любезном, марксистском. И всегда оказывается, что основные начала учения сего у простеца-то как бы уже где-то под кожей имеются.
   - Марксизм - накожная болезнь? - обрадованно вскричал Лютов.
   Дьякон улыбнулся.
   - Нет, я ведь сказал: под кожею. Можете себе представить радость сына моего? Он же весьма нуждается в духовных радостях, ибо силы для наслаждения телесными - лишен. Чахоткой страдает, и ноги у него не действуют. Арестован был по Астыревскому делу и в тюрьме растратил здоровье. Совершенно растратил. Насмерть.
   Шумно вздохнув, дьякон предложил с оттенком некоторого удальства:
   - Володя, а не выпить ли нам по медведю? Лютов вскочил и убежал, крича:
   - Я знаю, дьякон, почему все мы разъединенный и одинокий народ!
   Дьякон пригладил волосы обеими руками, подергал себя за бороду, потом сказал негромко:
   - Весна стучит, господа студенты.
   Он сказал это потому, что с крыши упал кусок подтаявшего льда, загремев о железо наличника окна.
   Вбежал Лютов с бутылкой шампанского в руке, за ним вошла розоволицая, пышная горничная тоже с бутылками.
   - Делай! - сказал он дьякону. Но о том, почему русские - самый одинокий народ в мире, - забыл сказать, и никто не спросил его об этом. Все трое внимательно следили за дьяконом, который, засучив рукава, обнажил не очень чистую рубаху и странно белую, гладкую, как у женщины, кожу рук. Он смешал в четырех чайных стаканах портер, коньяк, шампанское, посыпал мутнопенную влагу перцем и предложил:
   - Причащайтесь!
   Клим выпил храбро, хотя с первого же глотка почувствовал, что напиток отвратителен. Но он ни в чем не хотел уступать этим людям, так неудачно выдумавшим себя, так раздражающе запутавшимся в мыслях и словах. Содрогаясь от жгучего вкусового ощущения, он мельком вторично подумал, что Макаров не утерпит, расскажет Лидии, как он пьет, а Лидия должна будет почувствовать себя виноватой в этом. И пусть почувствует.
   Через четверть часа он, сидя на стуле, ласточкой летал по комнате и говорил в трехбородое лицо с огромными глазами:
   - Ваши мысли кажутся вам радужными, и так далее. Но - это банальнейшие мысли.
   - Стойте, Самгин? - кричал Лютов. - Тогда вся Россия - банальность. Вся!
   - И Христос, которого мы будто бы любим и ненавидим. Вы - очень хитрый человек. Но - вы наивный человек, дьякон. И я вам - не верю. Я - никому не верю.
   Клим чувствовал себя пылающим. Он хотел сказать множество обидных, но неотразимо верных слов, хотел заставить молчать этих людей, он даже просил, устав сердиться:
   - Мы все очень простые люди. Давайте жить просто. Очень просто... как голуби. Кротко!
   Они хохотали, кричали, Лютов возил его по улицам в широких санях, запряженных быстрейшими лошадями, и Клим видел, как столбы телеграфа, подпрыгивая в небо, размешивают в нем звезды, точно кусочки апельсинной корки в крюшоне. Это продолжалось четверо суток, а затем Самгин,

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
Просмотров: 233 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа