Главная » Книги

Гончаров Иван Александрович - Обрыв, Страница 39

Гончаров Иван Александрович - Обрыв



их... за коз!"
  - Не это помешает мне писать роман, - сказал он, вздохнув печально, - а другое... например... цензура! Да, цензура помешает! - почти с радостью произнес он, как будто нашел счастливую находку. - А еще что?
  И задумался... "Кажется, больше ничего, следовательно, остается писать..."
  Он умерил шаг, вдумываясь в ткань романа, в фабулу, в постановку характера Веры, в психологическую, еще пока закрытую задачу... в обстановку, в аксессуары; задумчиво сел и положил руки с локтями на стол и на них голову. Потом поцарапал сухим пером по бумаге, лениво обмакнул его в чернила и еще ленивее написал в новую строку, после слов "Глава I":
  "Однажды..."
  Подумал, подумал и лег головой на руки, обдумывая продолжение. Прошло с четверть часа, глаза у него стали мигать чаще. Его клонил сон.
  Ему показалось неловко дремать сидя, он перешел на диван, положил голову на мягкую обивку дивана, а ноги вытянул: "Освежусь немного, потом примусь..." - решил он... и вскоре заснул. В комнате раздавалось ровное, мерное храпенье.
  Когда он проснулся, уже рассветало. Он вскочил и посмотрел вокруг удивленными, почти испуганными глазами, как будто увидел во сне что-то новое, неожиданное, точно Америку открыл.
  - И во сне статуя! - произнес он, - все статуя да статуя! Что это, намеки? указания?
  Он подошел к столу, пристально поглядел в листки, в написанное им предисловие, вздохнул, покачал головой и погрузился в какое-то, должно быть, тяжелое раздумье. "Что я делаю! На что трачу время и силы? Еще год пропал! Роман!" - шептал он с озлоблением.
  Он отодвинул рукопись в сторону, живо порылся в ящике между письмами и достал оттуда полученное за месяц письмо от художника Кирилова, пробежал его глазами, взял лист почтовой бумаги и сел за стол.
  "Спешу - в здравом уме и твердой памяти, - писал он, - уведомить вас первого, любезный Кирилов, о новой и неожиданной, только что открывшейся для меня перспективе искусства и деятельности... Прежде всего тороплюсь кинуть вам эти две строки, в ответ на ваше письмо, где вы пишете, что собираетесь в Италию, в Рим, - на случай, если я замедлю в дороге. Я сам еду в Петербург. Погодите - ради бога - и я с вами! Возьмите меня с собой! Пожалейте слепца, безумца, только сегодня прозревшего, угадавшего свое призвание! Долго блуждал я в темноте и чуть не сделался самоубийцей, то есть чуть не сгубил своего дарования, ставши на ложный путь! Вы находили в моих картинах признаки таланта: мне держаться бы кисти, а я бросался к музыке и, наконец, бросился к литературе - и буквально разбросался! Затеял писать роман! И вы, и никто - не остановили меня, не сказали мне, что я - пластик, язычник, древний грек в искусстве! Выдумал какую-то "осмысленную и одухотворенную Венеру"! Мое ли дело чертить картины нравов, быта, осмысливать и освещать основы жизни! Психология, анализ!
  Мое дело - формы, внешняя, ударяющая на нервы красота!
  Для романа - нужно... другое, а главное - годы времени! Я не пожалел бы трудов; и на время не поскупился бы, если б был уверен, что моя сила - в пере!
  Я сохраню, впрочем, эти листки: может быть... Нет, не хочу обольщать себя неверной надеждой! Творчество мое не ладит с пером. Не по натуре мне вдумываться в сложный механизм жизни! Я пластик, повторяю: мое дело только видеть красоту - и простодушно, "не мудрствуя лукаво", отражать ее в создании...
  Сохраню эти листки затем разве, чтобы когда-нибудь вспоминать, чему я был свидетелем, как жили другие, как жил я сам, что чувствовал (или, вернее, ощущал), что перенес - и...
  И после моей смерти - другой найдет мои бумаги:
  Засветит он, как я, свою лампаду -
  И - может быть - напишет...
  Теперь, хотите ли знать, кто я, что я?.. Скульптор!
  Да, скульптор - не ахайте и не бранитесь! Я только сейчас убедился в этом, долго не понимая намеков, призывов: отчего мне и Вера, и Софья, и многие, многие - прежде всего являлись статуями! Теперь мне ясно!
  Я пластик - вы знаете это, вы находите во мне талант. Стало быть, нужно мне только отыскать свое орудие и прием! У кого пальцы сложились, как орудие фантазии, в прием для кисти, у кого для струн или клавишей, у меня - как я теперь догадываюсь - для лепки, для резца... Глаз у меня есть, вкус тоже - и feu sacre {Священный огонь (фр.).} - да? вы этого не отвергаете! Не спорьте же, не послушаю, а лучше спасите меня, увезите с собой и помогите стать на новый путь, на путь Фидиасов, Праксителей, Кановы - и еще очень немногих!
  Никто не может сказать - что я не буду один из этих немногих... Во мне слишком богата фантазия. Искры ее, как вы сами говорите, разбросаны в портретах, сверкают даже в моих скудных музыкальных опытах!.. И если не сверкнули в создании поэмы, романа, драмы или комедии, так это потому..."
  Он чихнул.
  "Вот, значит - правда! - подумал он, - что я пластик - и только пластик. Я отрекаюсь от музыки - она далась мне в придачу к прочему. Я кляну потраченное на нее и на роман время и силы. - До свидания, Кирилов, - не противоречьте: убьете меня, если будете разрушать мой новый идеал искусства и деятельности. Пожалуй, вы поколеблете меня вашими сомнениями - и тогда я утону безвозвратно в волнах миражей и неисходной скуки! Если скульптура изменит мне (боже сохрани! я не хочу верить: слишком много говорит за), я сам казню себя, сам отыщу того, где бы он ни был - кто первый усомнился в успехе моего романа (это - Марк Волохов), и торжественно скажу ему: да, ты прав: я - неудачник! А до тех пор дайте жить и уповать!
  В Рим! в Рим! - туда, где искусство - не роскошь, не забава - а труд, наслаждение, сама жизнь! Прощайте! до скорого свидания!"
  Он с живостью собрал все бумаги, кучей, в беспорядке сунул их в большой старый портфель - сделал "ух", как будто горбатый вдруг сбросил горб, и весело потер рука об руку.

    XXIV

  На другой день, с раннего утра, весь дом поднялся на ноги - провожать гостя. Приехал и Тушин, приехали и молодые Викентьевы. Марфенька была - чудо красоты, неги, стыдливости. На каждый взгляд, на каждый вопрос, обращенный к ней, лицо ее вспыхивало и отвечало неуловимой, нервной игрой ощущений, нежных тонов, оттенков чутких мыслей - всего, объяснившегося ей в эту неделю смысла новой, полной жизни. Викентьев ходил за ней, как паж, глядя ей в глаза, не нужно ли, не желает ли она чего-нибудь, не беспокоит ли ее что-нибудь?
  Счастье их слишком молодо и эгоистически захватывало все вокруг. Они никого и ничего почти не замечали, кроме себя. А вокруг были грустные или задумчивые лица. С полудня, наконец, и молодая чета оглянулась на других и отрезвилась от эгоизма. Марфенька хмурилась и все льнула к брату. За завтраком никто ничего не ел, кроме Козлова, который задумчиво и грустно один съел машинально блюдо майонеза, вздыхая, глядя куда-то в неопределенное пространство.
  Татьяна Марковна пробовала заговаривать об имении, об отчете, до передачи Райским усадьбы сестрам, но он взглянул на нее такими усталыми глазами, что она отложила счеты и отдала ему только хранившиеся у ней рублей шестьсот его денег. Он триста рублей при ней же отдал Василисе и Якову, чтоб они роздали дворне и поблагодарили ее за "дружбу, баловство и услужливость".
  - Много - урод! пропьют... - шептала Татьяна Марковна.
  - Пусть их, бабушка, да отпустите их на волю...
  - Рада бы, хоть сейчас со двора! - Нам с Верой теперь вдвоем нужно девушку да человека. Да не пойдут! Куда они денутся? Избалованы, век - на готовом хлебе!
  После завтрака все окружили Райского. Марфенька заливалась слезами: она смочила три-четыре платка. Вера оперлась ему рукой на плечо и глядела на него с томной улыбкой. Тушин серьезно. У Викентьева лицо дружески улыбалось ему, а по носу из глаз катилась слеза "с вишню", как заметила Марфенька и стыдливо сняла ее своим платком.
  Бабушка хмурилась, но крепилась, боясь расчувствоваться.
  - Оставайся с нами! - говорила она ему с упреком. - Куда едешь? сам не знаешь...
  - В Рим, бабушка...
  - Зачем? Папы не видал?
  - Лепить...
  - Что?
  Долго бы было объяснять ей новые планы - и он только махнул рукой.
  - Останьтесь, останьтесь! - пристала и Марфенька, вцепившись ему в плечо. Вера ничего не говорила, зная, что он не останется, и думала только, не без грусти, узнав его характер, о том, куда он теперь денется и куда денет свои досуги, "таланты", которые вечно будет только чувствовать в себе и не сумеет ни угадать своего собственного таланта, ни остановиться на нем и приспособить его к делу.
  - Брат! - шепнула она, - если скука опять будет одолевать тебя, заглянешь ли ты сюда, в этот уголок, где тебя теперь понимают и любят?..
  - Непременно, Вера! Сердце мое приютилось здесь: я люблю всех вас - вы моя единственная, неизменная семья, другой не будет! Бабушка, ты и Марфенька - я унесу вас везде с собой - а теперь не держите меня! Фантазия тянет меня туда, где... меня нет! У меня закипело в голове... - шепнул он ей, - через какой-нибудь год я сделаю... твою статую - из мрамора...
  У ней задрожал подбородок от улыбки.
  - А роман? - спросила она.
  Он махнул рукой.
  - Как умру, пусть возится, кто хочет, с моими бумагами: материала много... А мне написано на роду создать твой бюст...
  - Не пройдет и года, ты опять влюбишься и не будешь знать, чью статую лепить...
  - Может быть, и влюблюсь, но никогда никого не полюблю, кроме тебя, и иссеку из мрамора твою статую... Вот она, как живая, передо мной!..
  Она все с улыбкой глядела на него.
  - Непременно, непременно! - горячо уверял он ее.
  - Опять ты - "непременно"! - вмешалась Татьяна Марковна, - не знаю, что ты там затеваешь, а если сказал "непременно", то ничего и не выйдет!
  Райский подошел к Тушину, задумчиво сидевшему в углу и молча наблюдавшему сцену прощания.
  - Если когда-нибудь исполнится... то, чего мы все желаем, Иван Иванович... - шепнул он, наклонясь к нему, и пристально взглянул ему в глаза. Тушин понял его.
  - Все ли, Борис Павлович? И случится ли это?
  - Я верю, что случится, иначе быть не может. Уж если бабушка и ее "судьба" захотят...
  - Надо, чтоб захотела и другая, - моя "судьба"...
  - Захочет! - договорил Райский с уверенностью, - и если это случится, дайте мне слово, что вы уведомите меня по телеграфу, где бы я ни был: я хочу держать венец над Верой...
  - Да, если случится... даю слово...
  - А я даю слово приехать.
  Козлов в свою очередь отвел Райского в сторону. Долго шептал он ему, прося отыскать жену, дал письмо к ней и адрес ее, и успокоился, когда Райский тщательно положил письмо в бумажник. - Поговори ей... и напиши мне... - с мольбой заключил он, - а если она соберется... сюда... ты по телеграфу дай мне знать: я бы поехал до Москвы навстречу ей...
  Райский обещал все и с тяжелым сердцем отвернулся от него, посоветовав ему пока отдохнуть, погостить зимние каникулы у Тушина.
  Тихо вышли все на крыльцо, к экипажу, в грустном молчании. Марфенька продолжала плакать. Викентьев подал ей уже пятый носовой платок.
  В последнее мгновение, когда Райский готовился сесть, он оборотился, взглянул еще раз на провожавшую его группу. Он, Татьяна Марковна, Вера и Тушин обменялись взглядом - и в этом взгляде, в одном мгновении вдруг мелькнул как будто всем приснившийся, тяжелый полугодовой сон, все вытерпенные муки... Никто не сказал ни слова. Ни Марфенька, ни муж ее не поняли этого взгляда, - не заметила ничего и толпившаяся невдалеке дворня.
  С этим взглядом и с этим сном в голове скрылся Райский у них из вида.

    XXV

  В Петербурге он прежде всего бросился к Кирилову. Он чуть не ощупывал его, он ли это, тут ли, не уехал ли без него, и повторил ему свои новые артистические упования на скульптуру. Кирилов сморщился, так что нос ушел совсем в бороду - и отвернулся с неудовольствием.
  - Что это за новость! По вашему письму я подумал, не рехнулись ли вы? Ведь у вас есть один талант, отчего бросились опять в сторону? Возьмите карандаш да опять в академию - да вот купите это. - Он показал на толстую тетрадь литографированных анатомических рисунков. - Выдумали скульптуру! Поздно... С чего вы это взяли?..
  - Да мне кажется, у меня - вот в пальцах (он сложил пять пальцев вместе и потирал ими) есть именно этот прием - для лепки.
  - Когда вздумали! Если б и был прием, так поздно!
  - Что за поздно! у меня есть знакомый прапорщик - как лепит!..
  - Прапорщик - так, а вы... с седыми волосами!
  Он энергически потряс головой. Райский не стал спорить с ним, а пошел к профессору скульптуры, познакомился с его учениками и недели три ходил в мастерскую. Дома у себя он натаскал глины, накупил моделей голов, рук, ног, торсов, надел фартук и начал лепить с жаром, не спал, никуда не ходил, видясь только с профессором скульптуры, с учениками, ходил с ними в Исакиевский собор, замирая от удивления перед работами Витали, вглядываясь в приемы, в детали, в эту новую сферу нового искусства. Словом, им овладела горячка: он ничего не видал нигде, кроме статуй, не выходил из Эрмитажа и все торопил Кирилова ехать скорей в Италию, в Рим.
  Он не забыл поручения Козлова и пошел отыскивать по адресу его жену, где-то в Гороховой, в chambres garnies {Меблированных комнатах (фр.).}. Войдя в коридор номера, он услыхал звуки вальса и - говор. Ему послышался голос Ульяны Андреевны. Он дал отворившей ему дверь девушке карточку и письмо от Козлова. Немного погодя девушка воротилась, несколько смущенная, и сказала, что Ульяны Андреевны нет, что она поехала в Царское Село, к знакомым, а оттуда отправится прямо в Москву. Райский вышел в сени: навстречу ему попалась женщина и спросила, кого ему надо. Он назвал жену Козлова.
  - Они больны, лежат в постели, никого не принимают! - солгала и она.
  Райский ничего не написал к Козлову.
  Он едва повидался с Аяновым, перетащил к нему вещи с своей квартиры, а последнюю сдал. Получив от опекуна - за заложенную землю - порядочный куш денег, он в январе уехал с Кириловым, сначала в Дрезден, на поклон "Сикстинской мадонне", "Ночи" Корреджио, Тициану, Поль Веронезу и прочим, и прочим.
  В Дрездене он с Кириловым все утра проводил в галерее - да изредка бывал в театре. Райский торопил Кирилова ехать дальше, в Голландию, потом в Англию и в Париж. Но Кирилов уперся и в Англию не поехал.
  - Зачем мне в Англию? Я туда не хочу, - говорил он. - Там все чудеса в частных галереях: туда не пустят. А общественная галерея - небогата. Из Голландии вы поезжайте одни в Англию, а я в Париж, в Лувр. Там я вас подожду. - Так они и сделали. Впрочем, и Райский пробыл в Англии всего две недели - и не успел даже ахнуть от изумления - подавленный грандиозным оборотом общественного механизма жизни - и поспешил в веселый Париж. Он видел по утрам Лувр, а вечером мышиную беготню, веселые визги, вечную оргию, хмель крутящейся вихрем жизни, и унес оттуда только чад этой оргии, не давшей уложиться поглубже наскоро захваченным из этого омута мыслям, наблюдениям и впечатлениям.
  Едва первые лучи полуденной весны сверкнули из-за Альп, оба артиста бросились через Швейцарию в Италию.
  Райский, живо принимая впечатления, меняя одно на другое, бросаясь от искусства к природе, к новым людям, новым встречам, - чувствовал, что три самые глубокие его впечатления, самые дорогие воспоминания, бабушка, Вера, Марфенька - сопутствуют ему всюду, вторгаются во всякое новое ощущение, наполняют собой его досуги, что с ними тремя - он связан и той крепкой связью, от которой только человеку и бывает хорошо - как ни от чего не бывает, и от нее же бывает иногда больно, как ни от чего, когда судьба неласково дотронется до такой связи.
  Эти три фигуры являлись ему, и как артисту, всюду. Плеснет седой вал на море, мелькнет снежная вершина горы в Альпах - ему видится в них седая голова бабушки. Она выглядывала из портретов старух Веласкеза, Жерар-Дова, - как Вера из фигур Мурильо, Марфенька из головок Греза, иногда Рафаэля...
  На дне швейцарских обрывов мелькал образ Веры, над скалами снилась ему его отчаянная борьба с ней... Далее - брошенный букет, ее страдание, искупление... все!
  Он вздрагивал и отрезвлялся, потом видел их опять, с улыбкой и любовью протягивающими руки к нему.
  Три фигуры следовали за ним и по ту сторону Альп, когда перед ним встали другие три величавые фигуры: природа, искусство, история...
  Он страстно отдался им, испытывая новые ощущения, почти болезненно потрясавшие его организм.
  В Риме, устроив с Кириловым мастерскую, он делил время между музеями, дворцами, руинами, едва чувствуя красоту природы, запирался, работал, потом терялся в новой толпе, казавшейся ему какой-то громадной, яркой, подвижной картиной, отражавшей в себе тысячелетия - во всем блеске величия и в поразительной наготе всей мерзости - отжившего и живущего человечества.
  И везде, среди этой горячей артистической жизни, он не изменял своей семье, своей группе, не врастал в чужую почву, все чувствовал себя гостем и пришельцем там. Часто, в часы досуга от работ и отрезвления от новых и сильных впечатлений раздражительных красок юга - его тянуло назад, домой. Ему хотелось бы набраться этой вечной красоты природы и искусства, пропитаться насквозь духом окаменелых преданий и унести все с собой туда, в свою Малиновку...
  За ним все стояли и горячо звали к себе - его три фигуры: его Вера, его Марфенька, бабушка. А за ними стояла и сильнее их влекла его к себе - еще другая, исполинская фигура, другая великая "бабушка" - Россия.

Другие авторы
  • Глебов Дмитрий Петрович
  • Клычков Сергей Антонович
  • Буссе Николай Васильевич
  • Гуревич Любовь Яковлевна
  • Холев Николай Иосифович
  • Фрэзер Джеймс Джордж
  • Немирович-Данченко Василий Иванович
  • Савинов Феодосий Петрович
  • Кин Виктор Павлович
  • Веселитская Лидия Ивановна
  • Другие произведения
  • Одоевский Владимир Федорович - Русские письма
  • Салов Илья Александрович - Грачевский крокодил
  • О.Генри - Орден золотого колечка
  • Стасов Владимир Васильевич - Академическая выставка 1863 года
  • Станюкович Константин Михайлович - Мунька
  • Майков Василий Иванович - Пигмалион, или сила любви
  • Каблуков Сергей Платонович - О В.В.Розанове (из дневника 1909 г.)
  • Ольденбург Сергей Фёдорович - История советского правописания
  • Бестужев-Марлинский Александр Александрович - Вечер на Кавказских водах в 1824 году
  • Лухманова Надежда Александровна - Флирт
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 175 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа