Главная » Книги

Гончаров Иван Александрович - Обрыв, Страница 19

Гончаров Иван Александрович - Обрыв



/div>
  - Еще я хотел спросить вот что-с, - начал тот же гость, - теперь во Франции воцарился Наполеон...
  - Так что же?
  - Ведь он насильно воцарился...
  - Как насильно: его выбрали...
  - Да что это за выборы! Говорят, подсылали солдат принуждать, подкупали... Помилуйте, какие это выборы: курам на смех!
  - Если отчасти и насильно, так что же с ним делать? - с любопытством спросил Райский, заинтересовавшись этим деревенским политиком.
  - Как же это терпят все, не вооружатся против него?
  - Попробуй! - перебил Нил Андреич, - ну-ну: как?
  - Собрать бы со всех государств армии, да и пойти, как на покойного Бонапарта... Тогда был Священный союз...
  - Вы бы представили план кампании, - заметил Райский, - может быть, и приняли бы...
  - Куда мне! - скромно возразил гость, - я только так, из любопытства... Вот теперь я хотел спросить еще вас... - продолжал он, обращаясь к Райскому.
  - Почему же меня?
  - Вы столичный житель, там живете у источника, так сказать... не то, что мы, деревенские... Я хотел спросить: теперь турки издревле притесняют христиан, жгут, режут, а женщин того...
  - Ну, смотри, Иван Петрович, ты договорился до чего-нибудь... вон уж Настасья Петровна покраснела... - вмешался Нил Андреич.
  - Что вы, ваше превосходительство... отчего мне краснеть? Я и не слыхала, что говорят... - сказала бойко одна барыня, жеманно поправляя шаль.
  - Плутовка! - говорил Нил Андреич, грозя ей пальцем, - что, батюшка, - обратился он к священнику, - не жаловалась ли она вам на исповеди на мужа, что он...
  - Ах, что вы, ваше превосходительство! - торопливо перебила дама.
  - То-то, то-то! Ну что ж, Иван Петрович: как там турки женщин притесняют? Что ты прочитал об этом: вон Настасья Петровна хочет знать? Только смотри, не махни в Турцию, Настасья Петровна!
  Иван Петрович с нетерпением ждал, когда кончит Нил Андреич, и опять обратился к Райскому, к которому, как с ножом, приступал с вопросами.
  - Так я вот хотел спросить вас: отчего это не уймут турок?..
  - Женщины-то за них очень заступаются! - шутил благосклонно Нил Андреич, - вон она - первая...
  Он указал на ту же барыню.
  - Ах, Татьяна Марковна... что это его превосходительство для праздника нынче?..
  Она притворно конфузилась.
  - Я вот хотел спросить вас, отчего это все не восстанут на турок, - приставал Иван Петрович к Райскому, - и не освободят гроба господня?
  - Я, признаюсь вам, мало думал об этом, - сказал Райский, - но теперь обращу особенное внимание, и если вы мне сообщите ваши соображения, то я всячески готов содействовать к разрешению восточного вопроса...
  - Вот позвольте к слову спросить, - живо возразил гость, - вы изволили сказать "восточный вопрос", и в газетах поминутно пишут восточный вопрос: какой это восточный вопрос?
  - Да вот тот самый, что вы мне сделали сейчас о турках.
  - Так... - задумчиво сказал он. - Да вопроса никакого нет!
  - Теперь все "вопросы" пошли! - сиплым голосом вмешался полнокровный полковник, - из Петербурга я получил письмо от нашего полкового адъютанта: и тот пишет, что теперь всех занимает "вопрос" о перемене формы в армии...
  Замолчали.
  - Или, например, Ирландия! - начал Иван Петрович с новым одушевлением, помолчав, пишут, страна бедная, есть нечего, картофель один, и тот часто не годится для пищи...
  - Ну-с, так что же?
  - Ирландия в подданстве у Англии, а Англия страна богатая: таких помещиков, как там, нигде нет. Отчего теперича у них не взять хоть половину хлеба, скота, да и не отдать туда, в Ирландию?
  - Что это, брат, ты проповедуешь: бунт? - вдруг сказал Нил Андреич.
  - Какой бунт, ваше превосходительство... Я только из любопытства.
  - Ну, если в Вятке или Перми голод, а у тебя возьмут половину хлеба даром, да туда?..
  - Как это можно! Мы - совсем другое дело...
  - Ну, как услышат тебя мужики? - напирал Нил Андреич, - а? тогда что?
  - Ну, не дай боже! - сказал помещик.
  - Сохрани боже! - сказала и Татьяна Марковна.
  - Они и теперь, еще ничего не видя, навострили уши! - продолжал Нил Андреич.
  - А что? - с испугом спросила Бережкова.
  - Да вон, о воле иногда заговаривают. Губернатор получил донесение, что в селе у Мамыщева не покойно...
  - Сохрани бог! - сказали опять и помещик, и Татьяна Марковна.
  - Правду, правду говорит его превосходительство! - заметил помещик.Дай только волю, дай только им свободу, ну и пошли в кабак, да за балалайку: зарежется и прет мимо тебя и шапки не ломает!
  - Начинается-то не с мужиков, - говорил Нил Андреич, косясь на Райского, - а потом зло, как эпидемия, разольется повсюду. Сначала молодец ко всенощной перестанет ходить: "скучно, дескать", а потом найдет, что по начальству в праздник ездить лишнее; это, говорит, "холопство", а после в неприличной одежде на службу явится, да еще бороду отрастит (он опять покосился на Райского) - и дальше, и дальше, - и дай волю, он тебе втихомолку доложит потом, что и бога то в небе нет, что и молиться то некому!..
  В зале сделалось общее движение.
  - Да, да, это правда: был у соседа такой учитель, да еще подивитесь, батюшка, из семинарии! - сказал помещик, обратясь к священнику. - Смирно так шло все сначала: шептал, шептал, кто его знает что, старшим детям - только однажды девочка, сестра их, матери и проговорись: "Бога, говорит, нет, Никита Сергеич от кого-то слышал". Его к допросу: "Как бога нет: как так?" Отец к архиерею ездил: перебрали тогда всю семинарию...
  - Да, помню, - сказал священник, - нашли запрещенные книги.
  - Ну, вот видите!
  - Скажите на милость, - обратился опять Иван Петрович к Райскому, - отчего это все волнуются народы?
  - Какие народы?
  - Да вот хоть бы индейцы: ведь это канальи все, не христиане, сволочь, ходят голые, и пьяницы горькие, а страна, говорят, богатейшая, ананасы, как огурцы, растут... Чего им еще надо?
  Райский молчал. На него находила уже хандра.
  "Какой гнусный порок, эта славянская добродетель, гостеприимство! - подумал он, - каких уродов не встретишь у бабушки!"
  И прочие молчали, от лени говорить после сытного завтрака. Говорил за всех Иван Петрович.
  - А вот теперь Амур там взяли у китайцев; тоже страна богатая - чай у нас будет свой, некупленный: выгодно и приятно... - начал он опять свое.
  - Ну, брат, Иван Петрович: всю воду в решете не переносишь ... - заметил Тычков.
  - Я только из любопытства хотел с ними наговориться, они в столице живут... Теперь опять пишут, что римский папа...
  В это время из залы с шумом появилась Полина Карповна, в кисейном платье, с широкими рукавами, так что ее полные белые руки видны были до плеч. За ней шел кадет.
  - Какая жара! Bonjur, bonjur, - говорила она, кивая на все стороны,
  и села на диван подле Райского.
  - Тут нам тесно! - сказал Райский и пересел на стул рядом
  - Non, non, ne vous derangez pas {Нет, нет, не беспокойтесь (фр.).}, - удерживала она его, но не удержала. - Какая скука! - успела она шепнуть ему, - у вас так много гостей, а я хотела бы видеть вас одного.
  - Зачем? - спросил он вслух, - дело есть?
  - Да, дело! - с улыбкой и шепотом старалась она говорить.
  - Какое же?
  - А портрет?
  - Портрет, какой портрет?
  - А мой! Вы обещали рисовать: забыли - ingrat {Неблагодарный! (фр.).}!
  - А! Далила Карповна! - протяжно воскликнул Нил Андреич, - здравствуйте, как поживаете?
  - Здравствуйте! - сухо сказала она, стараясь отвернуться от него.
  - Что ж не подарите меня нежным взглядом? Дайте полюбоваться лебединой шейкой...
  В толпе у дверей послышался смех, дамы тоже улыбались.
  - Грубиян: сейчас глупость скажет!.. - шептала она Райскому.
  - Что брезгаешь старым, а как посватаюсь? Чем не жених - или стар? Генеральша будете...
  - Не "льщусь" этой почестью... - сказала она, не глядя на него. - Bonjur, Наталья Ивановна: где вы купили такую миленькую шляпку: у m-me Pichet {У мадам Пише? (фр.).}?
  - Это муж из Москвы выписал, - сказала Наталья Ивановна, робко взглянув на Райского, - сюрприз.
  - Очень, очень мило!
  - Да взгляните же на меня: право, посватаюсь, - приставал Нил Андреич, - мне нужна хозяйка в доме, скромная, не кокетка, не баловница, не охотница до нарядов... чтобы на другого мужчину, кроме меня, и глазом не повела... Ну, а вы у нас ведь пример...
  Полина Карповна будто не слыхала, она обмахивалась веером и старалась заговорить с Райским.
  - Вы у нас, - продолжал неумолимый Нил Андреич, - образец матерям и дочерям: в церкви стоите, с образа глаз не отводите, по сторонам не взглянете, молодых мужчин не замечаете...
  Смех у дверей раздался громче, и дамы гримасничали, чтоб скрыть улыбку.
  Татьяна Марковна постаралась было замять атаку Нила Андреича на ее гостью.
  - Пирога скушайте, Полина Карповна, - я вам положу! - сказала она.
  - Merci, merci, нет, я только что завтракала!
  Но это не помогло. Нил Андреич возобновил нападение.
  - А одеваетесь монахиней: напоказ плеч и рук не выставляете... ведете себя сообразно вашим почтенным летам... - говорил он.
  - Что это вы ко мне привязались! - сказала Полина Карповна, - est-il bete, grossier {Он глуп, груб? (фр.).}? - обратилась она к Райскому.
  - Да, да, "парле ву франсе..." - перебил Тычков, - жениться, сударыня, хочу, вот и привязался: а мы с вами пара!
  - Едва ли вам найдется кто под пару! - отозвалась Крицкая, не глядя на него.
  - А как же не пара, позвольте-ка: я был еще коллежским асессором, когда вы выходили замуж за покойного Ивана Егорыча. А этому будет...
  - Какая жара - on etouffe ici: allons au jardin {Здесь душно: пойдемте в сад! (фр.).}! Мишель, дайте мантилью!.. - обратилась она к кадету.
  В эту минуту показалась Вера.
  Все встали, окружили ее, и разговор принял другое направление. Райскому надоела вся эта сцена и эти люди, он собирался уже уйти, но с приходом Веры у него заговорила такая сильная "дружба", что он остался, как пригвожденный к стулу.
  Вера мельком оглядела общество, кое-где сказала две-три фразы, пожала руки некоторым девицам, которые уперли глаза в ее платье и пелеринку, равнодушно улыбнулась дамам и села на стул у печки.
  Чиновники охорашивались, Нил Андреич с удовольствием чмокнул ее в руку, девицы не спускали с нее глаз.
  Марфенька не сидела на месте: она то нальет вина кому-нибудь, то попотчует закуской или старается занять разговором своих приятельниц.
  - Вера Васильевна! - сказал Нил Андреич, - заступитесь вы, красавица моя, за меня!
  - Разве вас обижают?
  - Как же не обижает! Далила... нет - Пелагея Карповна.
  - Impertinent {Нахал! (фр.).}! - громким шепотом сказала Крицкая, поднимаясь с места и направляясь к двери.
  - Куда, Полина Карповна: а пирога? Марфенька, удержи! Полина Карповна! - останавливала Татьяна Марковна.
  - Нет, нет, Татьяна Марковна: я всегда рада и благодарна вам, - уже в зале говорила Крицкая, - но с таким грубияном никогда не буду, ни у вас, нигде... Если б покойный муж был жив он бы не смел...
  - Ну, не сердитесь на старика: он не от злого сердца; он почтенный такой
  - Нет, нет; прошю, пустите - я приеду в другой раз, без него...
  Она уехала в слезах, глубоко обиженная. В гостиной все были в веселом расположении духа, и Нил Андреич, с величавою улыбкой, принимал общий смех одобрения Не смеялся только Райский, да Вера. Как ни комична была Полина Карповна, грубость нравов этой толпы и выходка старика возмутили его. Он угрюмо молчал, покачивая ногой.
  - Что, прогневалась, уехала? - говорил Нил Андреич, когда Татьяна Марковна, видимо озабоченная этой сценой, воротилась и молча села на свое место.
  - Ничего, скушает на здоровье! - продолжал старик, - не ходи раздетая при людях: здесь не баня!
  Дамы потупили глаза, девицы сильно покраснели и свирепо стиснули друг другу руки.
  - Да не вертись по сторонам в церкви, не таскай за собой молодых ребят... Что, Иван Иваныч: ты, бывало, у ней безвыходно жил! Как теперь: все еще ходишь? - строго спросил он у какого-то юноши.
  - Отстал давно, ваше превосходительство: надоело комплименты говорить.
  - То-то отстал! Какой пример для молодых женщин и девиц? А ведь ей давно за сорок! Ходит в розовом, бантики да ленточки...
  - Как не пожурить! Видите-ли, - обратился он к Райскому, - что я страшен только для порока, а вы боитесь меня! Кто это вам наговорил на меня страхи!
  - Кто? Да Марк, - сказал Райский.
  Общее движение. Некоторые вздрогнули.
  - Какой такой Марк? - нахмурив брови, спросил Тычков.
  - Марк Волохов, вот что прислан сюда на житье.
  - Это тот разбойник? Да разве вы знаетесь с ним?
  - Мы приятели.
  - Приятели? - с изумлением произнес старик и посвистал. - Татьяна Марковпа, что я слышу?
  - Не верьте ему, Нил Андреич: он сам не знает, что говорит... - начала бабушка. - Какой он тебе приятель...
  - Что вы, бабушка! Да не он ли у меня ужинал и ночевал? Не вы ли велели ему постлать мягкую постель...
  - Борис Павлыч! помилосердуй, помолчи! - неистово шептала бабушка.
  Но было уже поздно. Тычков вскинул изумленные очи на Татьяну Марковну, дамы глядели на нее с состраданием, мужчины разинули рты,девицы прижались друг к другу.
  У Веры от улыбки задрожал подбородок. Она с наслаждением глядела на всех и дружеским взглядом благодарила Райского за это нечаянное наслаждение, а Марфенька спряталась за бабушку.
  - Что я слышу! - с изумлением произнес Нил Андреич, - и вы впустили этого Варраву под свой кров!
  - Не я, Нил Андреич, а Борюшка привел его ночью. Я и не знала, кто там у него спит!
  - Так вы с ним по ночам шатаетесь! - обратился он к Райскому. - А знаете ли вы, что он подозрительный человек, враг правительства, отверженец церкви и общества?
  - Какой ужас! - сказали дамы.
  - Он-то и отрекомендовал вам меня? - допрашивал Нил Андреич.
  - Да, он.
  - Что же, он меня зверем изобразил: что я глотаю людей?..
  - Нет, не глотаете, а позволяете себе по какому-то праву оскорблять их.
  - И вы поверили?
  - До нынешнего дня - нет.
  - А нынче?
  - А нынче верю.
  Общий ужас и изумление. Некоторые чиновники тихонько вышли в залу и оттуда слушали, что будет далыне.
  - Что так, - с изумлением и высокомерно спросил Тычков, нахмурив брови. - Почему?
  - А потому что вы сейчас оскорбили женщину.
  - Слышите, Татьяна Марковна!
  - Борюшка! Борис Павлыч! - унимала она.
  - Эту... эту старую модницу, прельстительницу, ветреницу... - говорил Нил Андреич.
  - Что вам за дело до нее? и кто вам дал право быть судьей чужих пороков?
  - А вы, молодой человек, по какому праву смеете мне делать выговоры? Вы знаете ли, что я пятьдесят лет на службе и ни один министр не сделал мне ни малейшего замечания?..
  - По какому праву? А по такому, что вы оскорбили женщину в моем доме, и если б я допустил это, то был бы жалкая дрянь. Вы этого не понимаете, тем хуже для вас!..
  - Если вы принимаете у себя такую женщину, про которую весь город знает, что она легкомысленна, ветрена, не по летам молодится, не исполняет обязанностей в отношении к семейству...
  - Ну, так что же?
  - А то, что и вы, вот и Татьяна Марковна, стоите того, чтоб пожурить вас обоих. Да, да, давно я хотел сказать вам, матушка... вы ее принимаете у себя...
  - Ну, ветреность, легкомыслие, кокетство еще не важные преступления, - сказал Райский, - а вот про вас тоже весь город знает, что вы взятками награбили кучу денег да обобрали и заперли в сумасшедший дом родную племянницу, - однако же и бабушка, и я пустили вас, а ведь это важнее кокетства! Вот за это пожурите нас!
  Сцена невообразимого ужаса между присутствующими! Дамы встали и кучей направились в залу, не простясь с хозяйкой; за ними толпой, как овцы, бросились девицы, и все уехали. Бабушка указала Марфеньке и Вере дверь.
  Марфенька ушла, а Вера осталась.
  Нил Андреич побледнел.
  - Кто, кто передал тебе эти слухи, говори! Этот разбойник Марк? Сейчас еду к губернатору. Татьяна Марковна, или мы не знакомы с вами, или чтоб нога этого молодца (он указал на Райского) у вас в доме никогда не была! Не то я упеку и его, и весь дом, и вас в двадцать четыре часа куда ворон костей не занашивал...
  Тычков задыхался от злости и не знал сам, что говорил.
  - Кто, кто ему это сказал, я хочу знать? Кто... говори!.. - хрипел он.
  Татьяна Марковна вдруг встала с места.
  - Полно тебе вздор молоть, Нил Андреич! Смотри, ты багровый совсем стал: того и гляди лопнешь от злости. Выпей лучше воды! Какой секрет, кто сказал? Да я сказала, и сказала правду! - прибавила она. - Весь город это знает.
  - Татьяна Марковна! как!.. - заревел было Нил Андреич.
  - Меня шестьдесят пять лет Татьяной Марковной зовут. Ну, что - "как"? И поделом тебе! Что ты лаешься на всех: напал, в самом деле, в чужом доме на женщину - хозяин остановил тебя - не по-дворянски поступаешь!..
  - Да как вы мне смеете это говорить! - заревел опять Тычков.
  Райский бросился было к нему, но бабушка остановила его таким повелительным жестом, что он окаменел и ждал, что будет.
  Она вдруг выпрямилась, надела чепец и, завернувшись в шаль, подступила к Нилу Андреичу.
  Райский с удивлением глядел на бабушку. Она, а не Нил Андреич, приковала его внимание к себе. Она вдруг выросла в фигуру, полную величия, так что даже и на него напала робость.
  - Ты кто? - сказала она, - ничтожный приказный, parvenu - и ты смеешь кричать на женщину, и еще на столбовую дворянку! Зазнался: урока хочешь! Я дам тебе один раз навсегда: будешь помнить! Ты забыл, что, бывало, в молодости, когда ты приносил бумаги из палаты к моему отцу, ты при мне сесть не смел и по праздникам получал не раз из моих рук подарки. Да если б ты еще был честен, так никто бы тебя и не корил этим, а ты наворовал денег - внук мой правду сказал - и тут, по слабости, терпели тебя, и молчать бы тебе да каяться под конец за темную жизнь. А ты не унимаешься, раздулся от гордости, а гордость - пьяный порок, наводит забвение. Отрезвись же, встань и поклонись: перед тобою стоит Татьяна Марковна Бережкова! Вот, видишь, здесь мой внук, Борис Павлыч Райский: не удержи я его, он сбросил бы тебя с крыльца, но я не хочу, чтоб он марал о тебя руки - с тебя довольно и лакеев! У меня есть защитник, а найди ты себе! - Люди! - крикнула она, хлопнув в ладони, выпрямившись во весь рост и сверкая глазами.
  Она походила на портрет одной из величавых женщин в ее роде, висевший тут же на стене.
  Тычков ворочал одурелыми глазами.
  - Я в Петербург напишу... город в опасности... - торопливо говорил он, поспешно уходя и сгорбившись под ее сверкающим взглядом, не смея оглянуться назад.
  Он ушел, а Татьяна Марковна все еще стояла в своей позе, с глазами, сверкающими гневом, передергивая на себе, от волнения, шаль. Райский очнулся от изумления и робко подошел к ней, как будто не узнавая ее, видя в ней не бабушку, а другую, незнакомую ему до тех пор женщину.
  - Напрасно вы требовали должной вам дани, поклона, от этого пня, - сказал он, - он не понял вашего величия. Примите от меня этот поклон, не как бабушка от внука, а как женщина от мужчины. Я удивляюсь Татьяне Марковне, лучшей из женщин, и кланяюсь ее женскому достоинству!
  Он поцеловал у ней руку
  - Принимаю, Борис Павлыч, твой поклон, как большую честь - и не даром принимаю - я его заслуживаю. А вот и тебе за твой честный поступок, мой поцелуй - не от бабушки, а от женщины...
  Она поцеловала в щеку
  В эту же минуту кто-то поцеловал его в другую щеку.
  - А это от другой женщины! - тихо сказала Вера, целуя его, и быстро ускользнула в дверь.
  - Ах! - страстно сделал Райский, протягивая вслед ей руку.
  - Мы с ней не сговаривались, а обе поняли тебя. Мы с нею мало говорим, а похожи друг на друга! - сказала Татьяна Марковна.
  - Бабушка! вы необыкновенная женщина! - сказал Райский, глядя на нее с восторгом, как будто в первый только раз увидел ее.
  - А ты урод, только хороший урод! - заключила она, сильно трепля его по плечу. - Подь же, съезди к губернатору и расскажи по правде, как было дело, чтоб тот не наплел вздору, а я поеду к Полине Карповне и попрошу у ней извинения.

    III

  Нила Андреича почти сняли с дрожек, когда он воротился домой. Экономка его терла ему виски уксусом, на живот поставила горчичники и "ругательски ругала" Татьяну Марковну. Но домашние средства не успокоили старика. Он ждал, что завтра завернет к нему губернатор, узнать, как было дело, и выразить участие, а он предложит ему выслать Райского из города, как беспокойного человека, а Бережкову обязать подпиской не принимать у себя Волохова.
  Но прошло три дня: ни губернатор, ни вице-губернатор, ни советники не завернули к нему. Начать жалобу самому, раскапывать старые воспоминания - он почему-то не счел удобным.
  Прежний губернатор, старик Пафнутьев, при котором даже дамы не садились в гостях, прежде нежели он не сядет сам, взыскал бы с виновных за одно неуважение к рангу; но нынешний губернатор к этому равнодушен. Он даже не замечает, как одеваются у него чиновникш, сам ходит в старом сюртуке и заботится только, чтоб "в Петербург никаких историй не доходило".
  Ждал Нил Андреич Тычков, что зайдет кто-нибудь из его бывших подчиненных, молодых чиновников, чтоб расспросить, что делается в неприятельском лагере. Но никто не являлся.
  Он снизошел до того, что сам, будто гуляя, зашел дома в два и получил отказ. Лакеи смотрели на него как-то любопытно.
  "Плохо дело", - думал он и засел дома.
  В воскресенье он послал за доктором, который лечил и в губернаторском доме, и в Малиновке.
  Доктор старался не смотреть на Нила Андреича, а если смотрел, то так же, как и лакеи, "любопытно". Он торопился, и когда Тычков предложил ему позавтракать, он сказал, что зван на "фриштик" к Бережковой, у которой будет и его превосходительство, и все, и что он видел, как архиерей прямо из собора уже поехал к ней, и потому спешит... И уехал, прописав Нилу Андреичу диету и покой.
  - Суета сует! - произнес, вздохнув всем животом своим, Тычков и поникнул головой.
  Он понял, что авторитет его провалился навсегда, что он был последний могикан, последний из генералов Тычковых!
  И другие, прежние его подчиненные, еще недавно облизывавшиеся от его похвалы, вдруг будто прозрели и поняли "правду" в поступке Райского, краснея за напрасность своего долговременного
  поклонения
  фальшивому пугале-авторитету. Они все перебывали с визитом у Райского.
  В кратком очерке изобразил и его Райский в программе своего романа, и вам не знал - зачем.
  - Под руку попался, как Опенкин! - говорил он, дописывая последнюю строку и не предвидя ему более роли между своими героями.
  Райский дня три был под влиянием воскресного завтрака. Внезапное превращение Татьяны Марковны из бабушки и гостеприимной хозяйки в львицу поразило его.
  Ее сверкающие глаза, гордая поза, честность, прямота, здравый смысл, вдруг прорвавшиеся сквозь предрассудки и ленивые привычки, - не выходили у него из головы.
  Он натянул холст и сделал удачный очерк ее фигуры, с намерением уловить на полотно ее позу, гнев, величавость и поставить в галерею фамильных портретов.
  Он, если можно, полюбил ее еще больше. Она тоже ласковее прежнего поглядывала на него, хотя видно было, что внутренне она не мало озабочена была сама своей "прытью", как говорила она, и старалась молча переработать в себе это "противоречие с собой", как называл Райский.
  Уважать человека сорок лет, называть его "серьезным", "почтенным", побаиваться его суда, пугать им других - и вдруг, в одну минуту выгнать его вон! Она не раскаивалась в своем поступке, находя его справедливым, но задумывалась прежде всего о том, что сорок лет она добровольно терпела ложь и что внук ее... был... прав.
  Этого она ни за что не скажет ему: молод он, пожалуй, зазнается, а она покажет ему внимание иначе, по-своему, не ставя себя в затруднительное положение перед внуком и не давая ему торжества.
  Вот отчего она ласковее смотрела на Райского и про себя уважала его больше прежнего
  Но все же ей было неловко - не от одного только внутреннего "противоречия с собой", а просто оттого, что вышла история у ней в доме, что выгнала человека старого, почтен... нет, "серьезного", "со звездой"...
  Она вздыхала, но воротить прежнего не желала, а хотела бы только, чтоб это событие отодвинулось лет за десять назад, превратилось бы каким-нибудь чудом в давно прошедшее и забылось совсем.
  Внезапный поцелуй Веры взволновал Райского больше всего. Он чуть не заплакал от умиления и основал было на нем дальние надежды, полагая, что простой случай, неприготовленная сцена, где он нечаянно высказался просто, со стороны честности и приличия, поведут к тому, чего он добивался медленным и трудным путем, - к сближению.
  Но он ошибся. Поцелуй не повел ни к какому сближению.
  Эта была такая же неожиданная искра сочувствия Веры к его поступку, как неожидан был сам поступок. Блеснула какая-то молния в ней и погасла.
  Конечно, молнию эту вызвала хорошая черта, но она и не сомневалась в достоинстве его характера, она только не хотела сближения теснее, как он желал, и не давала ему никаких других, кроме самых ограниченных, прав на свое внимание.
  Он держал крепко слово: не ходил к ней, виделся с ней только за обедом, мало говорил и вовсе не преследовал.
  "Поговорю с ней раза два, окончательно разрешу себе задачу, как было и с Беловодовой, и с Марфенькой, и по обыкновению разочаруюсь - потом уеду!" - решил он.
  - Егор! - сказал он, - принеси и осмотри чемодан, цел ли замок и ремни: я недолго здесь останусь.
  В доме было тихо, вот уж и две недели прошли со времени пари с Марком, а Борис Павлыч не влюблен, не беснуется, не делает глупостей и в течение дня решительно забывает о Вере, только вечером и утром она является в голове, как по зову. Он старался, и успевал, не показывать ей, что еще занят ею. Ему даже хотелось бы стереть и память об увлечении, которое он неосторожно и смешно высказал.
  "Вот уж до чего я дошел: стыжусь своего идола - значит победа близка!" - радовался он про себя, хотя ловил и уличал себя в том, что припоминает малейшую подробность о ней, видит, не глядя, как она войдет, что скажет, почему молчит, как взглянет.
  - Все это пустое, мираж, мираж! - говорил он, - анализ коснулся впечатления - и его нет!
  Он занялся портретом Татьяны Марковны и программой романа, которая приняла значительный объем. Он набросал первую встречу с Верой, свое впечатление, вставил туда, в виде аксессуаров, все лица, пейзажи Волги, фотографию с своего имения - и мало-помалу оживлялся. Его "мираж" стал облекаться в плоть. Перед ним носилась тайна создания.
  Он стал весел, развязен и раза два гулял с Верой, как с посторонней, милой, умной собеседницей, и сыпал перед ней, без умысла и желания добиваться чего-нибудь, весь свой запас мыслей, знаний, анекдотов, бурно играл фантазией, разливался в шутках или в задумчивых догадках развивал свое миросозерцание, - словом, жил тихою, но приятною жизнью, ничего не требуя, ничего ей не навязывая.
  Он с удовольствием приметил, что она перестала бояться его, доверялась ему, не запиралась от него на ключ, не уходила из сада, видя, что он, пробыв с ней несколько минут, уходил сам; просила смело у него книг и даже приходила за ними сама к нему в комнату, а он, давая требуемую книгу, не удерживал ее, не напрашивался в "руководители мысли", не спрашивал о прочитанном, а она сама иногда говорила ему о своем впечатлении.
  Они послеобеденные часы нередко просиживали вдвоем у бабушки - и Вера не скучала, слушая его, даже иногда улыбалась его шуткам. А иногда случалось, что она, вдруг не дослушав конца страницы, не кончив разговора, слегка извинялась и уходила - неизвестно куда, и возвращалась через час, через два или вовсе не возвращалась к нему - он не спрашивал.
  Его отвлекали, кроме его труда, некоторые знакомства в городе, которые он успел сделать. Иногда он обедывал у губернатора, даже был с Настенькой и с Верой на загородном летнем празднике празднике у откупщика, но, к сожалению Татьяны Марковны, не пленялся его дочерью, сухо ответив на ее вопросы о ней, что она "барышня".
  Вера была невозмутимо равнодушна к нему: вот в чем он убедился и чему покорялся, по необходимости. Хотя он сделал успехи в ее доверии и дружбе, но эта дружба была еще отрицательная, и доверие ее состояло только в том, что она не боялась больше неприличного шпионства его за собой.
  У ней сильно задрожал от улыбки подбородок, когда он сам остроумно сравнил себя с выздоровевшим сумасшедшим, которого уже не боятся оставлять одного, не запирают окон в его комнате, дают ему нож и вилку за обедом, даже позволяют самому бриться, - но все еще у всех в доме памятны недавние сцены неистовства, и потому внутренне никто не поручится, что в одно прекрасное утро он не выскочит из окна или не перережет себе горла.
  Дружба ее не дошла еще до того, чтоб она поверила ему, если не тайны свои, так хоть обратилась бы к его мнению, к авторитету его опытности в чем-нибудь, к его дружбе, наконец сказала бы ему, что ее замимает, кто ей нравится, кто нет. Никакой искренней своей мысли не высказала она, не обнаружила желания, кроме одного, которое высказала категорически, - это быть свободной, то есть чтобы ее оставляли самой себе, не замечали за ней, забыли бы о ее существовании.
  "Ну вот - это исполнено теперь: что ж дальше? ужели так все и будет? - говорил он. - Надо поосторожнее справиться!.."
  Он добился, что она стала звать его братом, а не кузеном, но на ты не переходила, говоря, что ты, само по себе, без всяких прав, уполномочивает на многое, чего той или другой стороне иногда не хочется, порождает короткость, даже иногда стесняет ненужной, и часто не разделенной другой стороной, дружбой.
  - Ну, довольна ты мной? - сказал он однажды после чаю, когда они остались одни.
  - Что такое, чем? - спросила она, взглянув на него с любопытством.
  - Как чем? - с изумлением повторил он, - а переменой во мне?
  - Переменой?
  - Да! Прошу покорно! Я работал, смирял свои взгляды, желания, молчал, не замечал тебя: чего мне стоило! А она и не заметила! Ведь я испытываю себя, а она... Вот и награда!
  - Я думала, вы и забыли об этом! - сказала она равнодушно.
  - А ты забыла?
  - Да, и это награда и есть.
  Он с изумлением смотрел на нее.
  - Хороша награда: забыла!
  - Да, я забыла, что вы мне надоедали, и вижу в вас теперь то, чем вам следовало быть сначала, как вы приехали.
  - И только?
  - Чего же вы хотите?
  - А дружба?
  - Это дружба и есть. Я очень дружна с вами...
  "Э! так нельзя, нет!." - горячился он про себя - и тут же сам себя внутренно уличил, что он просит у Веры "на водку", за то, что поступал "справедливо".
  - Хороша дружба: я ничего не знаю о тебе, - ты ничего мне не поверяешь, никакой сообщительности - как чужая... - заметил он.
  - Я ничего никому не говорю: ни бабушке, ни Марфеньке...
  - Это правда: бабушка, Марфенька - милые, добрые существа, но между ними и тобой целая бездна... а между мною и тобой много общего...
  - Да, я забыла, что я "мудрая", - сказала она насмешливо.
  - Ты развитая: у тебя не молчит ум, и если сердце еще не заговорило, то уж трепещет ожиданием... Я это вижу...
  - Что же вы видите?
  - Что ты будто прячешься и прячешь что-то... Бог тебя знает!
  - Пусть же он один и знает, что у меня!
  - Ты - характер, Вера!
  - Что ж, это порок?
  - Редкое достоинство - если характер, а не претензия на него.
  Она слегка пожала плечами, как бы не удостоивая отвечать.
  - И у тебя нет потребности высказаться перед кем-нибудь, разделить свою мысль, проверить чужим умом или опытом какое-нибудь темное пятно в жизни, туманное явление, загадку? А ведь для тебя много нового.
  - Нет, брат, пока нет желания, а если будет, может быть, я тогда и приду к вам...
  - Помни же, Вера, что у тебя есть брат, друг, который готов все для тебя сделать, даже принести жертвы...
  - За что вы будете приносить их?
  - За то, что - ты так... "прекрасна", - хотелось сказать, но она смотрела на него строго. - За то, что ты так... умна, своеобразна ... и притом мне так хочется! - договорил он.
  - А если мне не хочется?
  - Ну, значит, нет дружбы.
  - Да неужели дружба такое корыстное чувство и друг только ценится потому, что сделал то или другое? Разве нельзя так любить друг друга, за характер, за ум? Если б я любила кого-нибудь, я бы даже избегала одолжать его или одолжаться...
  - Отчего?
  - Я уж сказала однажды, отчего: чтоб не испортить дружбы. Равенства не будет, друзья связаны будут не чувством, а одолжением, оно вмешается - и один станет выше, другой ниже: где же свобода?
  - Какая ты красная, Вера: везде свобода! Кто это нажужжал тебе про эту свободу?.. Это, видно, какой-то дилетант свободы! Этак нельзя попросить друг у друга сигары или поднять тебе вот этот платок, что ты уронила под ноги, не сделавшись крепостным рабом! Берегись: от свободы до рабства, как от разумного до нелепого - один шаг! Кто это внушил тебе?
  - Никто, - сказала она, зевая и вставая с места.
  - Я не надоел тебе, Вера? - спросил он торопливо, - пожалуйста, не прими этого за допытыванье, за допрос; не ставь всякого лыка в строку. Это простой разговор...
  - Я настолько "мудра", брат, чтоб отличить белое от черного, и я с удовольствием говорю с вами. Если вам не скучно, приходите сегодня вечером опять ко мне или в сад: мы будем продолжать...
  Он чуть не вспрыгнул от радости.
  - Милая Вера! - сказал он.
  - Только, я боюсь, что не умею занять вас: я все молчу, вам приходится говорить одному...
  - Нет, нет - будь такою, какая ты есть и какою хочешь быть...
  - Вы позволяете, братец?
  - Не смейся, ей-богу, я не шучу...
  - Ну, и побожились еще, как Викентьев... Теперь уж надо помнить слово. До вечера!

    IV

  И вечером ничего больше не добился Райский. Он говорил, мечтал, вспыхивал в одно мгновение от ее бархатных, темно-карих глаз и тотчас же угасал от равнодушного их взгляда. Перед ним было прекрасное явление, с задатками такого сильного, мучительного, безумного счастья, но оно было недоступно ему: он лишен был права не только выражать желания, даже глядеть на нее иначе, как на сестру, или как глядят на чужую, не знакомую женщииу.
  Оно так и должно быть: он уже согласился с этим. Если б это отчуждение налагалось на него только чистотой девической скромности, бессознательно, неведающею зла невинностью, как было с Марфенькой, он бы скорее успокоился, уважив безусловно святость неведения.
  Но у Веры нет этой бессознательности: в ней проглядывает и проговаривается если не опыт (и конечно не опыт: он был убежден в этом), если не знание, то явное предчувствие опыта и знания, и она - не неведением, а гордостью отразила его нескромный взгляд и желание нравиться ей. Стало быть, она уже знает, что значит страстный взгляд, влечение к красоте, к чему это ведет, и когда и почему поклонение может быть оскорбительно. Она как-нибудь угадала или уследила перспективу впечатлепий, борьбу чувств, и предузнает ход и, может быть, драму страсти, и понимает, как глубоко входит эта драма в жизнь женщины. Эта преждевременная чуткость не есть непременно плод опытности. Предвидения и предчувствия будущих шагов жизни даются острым и наблюдательным умам вообще, женским в особенности, часто без опыта, предтечей которому у тонких натур служит инстинкт.
  Он готовит их к опыту по каким-то намекам, непонятным для наивных натур, но явным для открытых, острых глаз, которые способны, при блеске молнии, разрезавшей тучи, схватить весь рисунок освещенной местности и удержать в памяти. А у Веры именно такие глаза: она бросит всего один взгляд на толпу, в церкви, на улице, и сейчас увидит кого ей нужно, также одним взглядом и на Волге она заметит и судно, и лодку в другом месте, и пасущихся лошадей на острове, и бурлаков на барке, и чайку, и дымок из трубы в дальней деревушке. И ум, кажется, у ней был такой же быстрый, ничего не пропускающий, как глаза. Не все, конечно, знает Вера в игре или борьбе сердечных движений, но, однако же, она, как по всему видно, понимает, что там таится целая область радостей, горя, что ум, самолюбие, стыдливость, нега участвуют в этом вихре и волнуют человека. Инстинкт у ней шел далеко впереди опыта.
  Вот об этом и хотелось бы поговорить Райскому с ней, допытаться, почему ей этот мир волнений как будто знаком, отчего она так сознательно, гордо и упрямо отвергает его поклонение.
  Но она и вида не показывает, что замечает его желание проникнуть ее тайны, и если у него вырвется намек - она молчит, если в книге идет речь об этом, она слушает равнодушно, как Райский голосом ни напирает на том месте. У него, от напряженных усилий разгадать и обратить Веру к жизни ("а не от любви", - думал он), накипало на сердце, нервы раздражались опять, он становился едок и зол. Тогда пропадала веселость, надоедал труд, не помогали развлечения.
  - Это не опыт, а пытка! - говорил он в такие мрачные дни и боязливо спрашивал себя, к чему ведет вся эта тактика и откуда она у него проистекает?
  И совестно было ему по временам, когда он трезво оглядывался вокруг, как это он довел себя до такой подчиненной роли перед девочкой, которая мудрит над ним, как над школьником, подсмеивается и платит за всю его дружбу безнадежным равнодушием?
  Он опять подкарауливал в себе подозрительные взгляды, которые бросал на Веру, раз или два он спрашивал у Марины, дома ли барышня, и однажды, не заставши ее в доме, полдня просидел у обрыва и, не дождавшись, пошел к ней и спросил, где она была стараясь сделать вопрос небрежно
  - Была там, на берегу, на Волге, - еще небрежнее отвечала она.
  Он только хотел ул

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 202 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа