Главная » Книги

Гончаров Иван Александрович - Обрыв, Страница 18

Гончаров Иван Александрович - Обрыв



яв ее за обе руки. - Я виноват перед тобой: я артист, у меня впечатлительная натура, и я, может быть, слишком живо поддался впечатлению, выразил свое участие - конечно, потому, что я не совсем тебе чужой. Будь я посторонний тебе, разумеется, я бы воздержался. Я бросился немного слепо, обжегся - ну, и не беда! Ты мне дала хороший урок. Помиримся же: скажи мне свои желания, я исполню их свято... и будем друзьями! Право, я не заслуживаю этих упреков, всей этой грозы... Может быть, ты и не совсем поняла меня...
  Она подала ему руку.
  - И я вышла из себя по-пустому. Я вижу, что вы очень умны, во-первых, - сказала она, - во-вторых, кажется, добры и справедливы: это доказывает теперешнее ваше сознание... Посмотрим. - будете ли вы великодушны со мной...
  - Буду, буду, твори свою волю надо мной и увидишь... - опять с увлечением заговорил он.
  Она тихо отняла руку, которую было положила на его руку.
  - Нет, - сказала она полусерьезно, - по этому восторженному языку я вижу, что мы от дружбы далеко.
  - Ах, эти женщины с своей дружбой! - с досадой отозвался Райский, - точно кулич в именины подносят!
  - Вот и эта досада не обещает хорошего!
  Она было встала.
  - Нет, нет, не уходи: мне так хорошо с тобой! - говорил он, удерживая ее, - мы еще не объяснились. Скажи, что тебе не нравится, что нравится, - я все сделаю, чтоб заслужить твою дружбу...
  - Я вам в самом начале сказала, как заслужить ее: помните? Не наблюдать за мной, оставить в покое, даже не замечать меня - и я тогда сама приду в вашу комнату, назначим часы проводить вместе, читать, гулять... Однако вы ничего не сделали...
  - Ты требуешь, Вера, чтоб я был к тебе совершенно равнодушен?
  - Да.
  - Не замечал твоей красоты, смотрел бы на тебя, как на бабушку...
  - Да.
  - А ты по какому праву требуешь этого?
  - По праву свободы!
  - Но если б я поклонялся молча, издали, ты бы не замечала и не знала этого... ты запретить этого не можешь. Что тебе за дело?
  - Стыдитесь, cousin! Времена Вертеров и Шарлотт прошли. Разве это возможно? Притом я замечу страстные взгляды, любовное шпионство - мне опять надоест, будет противно...
  - Ты вовсе не кокетка: хоть бы ты подала надежду, сказала бы, что упорная страсть может растопить лед, и со временем взаимность прокрадется в сердце...
  Он произносил эти слова медленно, ожидая, не вырвется ли у ней какой-нибудь знак отдаленной надежды, хоть неизвестности, чего-нибудь...
  - Это правда, - сказала она, - я ненавижу кокетство и не понимаю, как не скучно привлекать эти поклонения, когда не намерена и не можешь отвечать на вызванное чувство?..
  - А ты... не можешь?
  - Не могу.
  - Почему ты знаешь: может быть, придет время...
  - Не ждите, cousin, не придет.
  "Что это они - как будто сговорились с Беловодовой: наладили одно и то же! - подумал он.
  - Ты не свободна, любишь? - с испугом спросил он
  Она нахмурилась и стала упорно смотреть на Волгу.
  - Ну, если б и любила: что же, грех, нельзя, стыдно... вы не позволите, братец? - с насмешкой сказала она.
  - Я!
  - "Рыцарь свободы!" - еще насмешливее повторила она.
  - Не смейся, Вера: да, я ее достойный рыцарь! Не позволить любить! Я тебе именно и несу проповедь этой свободы! Люби открыто, всенародно, не прячься: не бойся ни бабушки, никого! Старый мир разлагается, зазеленели новые всходы жизни - жизнь зовет к себе, открывает всем свои объятия. Видишь: ты молода, отсюда никуда носа не показывала, а тебя уже обвеял дух свободы, у тебя уж явилось сознание своих прав, здоавые идеи. Если заря свободы восходит для всех: ужели одна женщина останется рабой? Ты любишь? Говори смело... Страсть - это счастье. Дай хоть позавидовать тебе!
  - Зачем я буду рассказывать, люблю я или нет? До этого никому нет дела. Я знаю, что я свободна и никто не вправе требовать отчета от меня...
  - А бабушка? Ты ее не боишься? Вон Марфенька...
  - Я никого не боюсь, - сказала она тихо, - и бабушка знает это и уважает мою свободу. Последуйте и вы ее примеру... Вот мое желание! Только это я и хотела сказать.
  Она встала со скамьи.
  - Да, Вера, теперь я несколько вижу и понимаю тебя и обещаю: вот моя рука, - сказал он, - что отныне ты не услышишь и не заметишь меня в доме: буду "умник", - прибавил он, - буду "справедлив", буду "уважать твою свободу", и как рыцарь буду "великодушен", буду просто - велик! Я - grand coeur {Великодушен! (фр.).}!
  Оба засмеялись.
  - Ну, слава богу, - сказала она, подавая ему руку, которую он жадно прижал к губам.
  Она взяла руку назад.
  - Посмотрим, - прибавила она. - А впрочем, если нет... Ну, да ничего, посмотрим...
  - Нет, доскажи уж, что начала, не то я стану ломать голову!
  - Если я не буду чувствовать себя свободной здесь, то как я ни люблю этот уголок (она с любовью бросила взгляд вокруг себя), то тогда... уеду отсюда! - решительно заключила она.
  - Куда? - спросил он, испугавшись.
  - Божий мир велик. До свидания, cousin!
  Она пошла. Он глядел ей вслед; она неслышными шагами неслась по траве, почти не касаясь ее, только линия плеч и стана, с каждым шагом ее, делала волнующееся движение; локти плотно прижаты к талии, голова мелькала между цветов, кустов, наконец явление мелькнуло еще за решеткою сада и исчезло в дверях старого дома.
  "Прошу покорно! - с изумлением говорил про себя Райский, провожая ее глазами, - а я собирался развивать ее, тревожить ее ум и сердце новыми идеями о независимости, о любви, о другой, неведомой ей жизни... А она уж эмансипирована! Да кто же это?.."
  - Каково отделала! А вот я бабушке скажу! - закричал он, грозя ей вслед, потом сам засмеялся и пошел к себе.

    ХХII

  На другой день Райский чувствовал себя веселым и свободным от всякой злобы, от всяких претензий на взаимность Веры, даже на нашел в себе никаких следов зародыша любви.
  "Так, впечатление: как всегда у меня! Вот теперь и прошло!" - думал он.
  Он смеялся над своим увлечением, грозившим ему, по-видимому, серьезной страстью, упрекал себя в настойчивом преследовании Веры и стыдился, что даже посторонний свидетель, Марк, заметил облака на его лице, нервную раздражительность в словах и движениях, до того очевидную, что мог предсказать ему страсть.
  "Ошибется же он, когда увидит меня теперь, - думал он, - вот будет хорошо, если он заранее рассчитает на триста рублей этого глупейшего пари и сделает издержку!"
  Ему страх как захотелось увидеть Веру опять наедине, единственно затем, чтоб только "великодушно" сознаться, как он был глуп, неверен своим принципам, чтоб изгладить первое, невыгодное впечатление и занять по праву место друга - покорить ее гордый умишко, выиграть доверие.
  Но при этом все ему хотелось вдруг принести ей множество каких-нибудь неудобоисполнимых жертв, сделаться ей необходимым, стать исповедником ее мыслей, желаний, совести, показать ей свою силу, душу, ум.
  Он забывал только, что вся ее просьба к нему была - ничего этого не делать, не показывать и что ей ничего от него не нужно. А ему все казалось, что если б она узнала его, то сама избрала бы его в руководители, не только ума и совести, но даже сердца.
  На другой, на третий день его - хотя и не раздражительно, как недавно еще, но все-таки занимала новая, неожиданная, поразительная Вера, его дальняя сестра и будущий друг.
  На него пахнуло и новое, свежее, почти никогда не испытанное им, как казалось ему, чувство - дружбы к женщине: он вкусил этого, по его выражению, "именинного кулича", помимо ее красоты, помимо всяких чувственных движений грубой натуры и всякого любовного сентиментализма.
  Это бодрое, трезвое и умное чувство: в таком взаимном сближении - ни он, ни она ничего не теряют и оба выигрывают, изучая, дополняя друг друга, любя тонкою, умною, полною взаимного уважения и доверия привязанностию.
  "Вот и прекрасно, - думал он, - умница она, что пересадила мое впечатление на прочную почву. Только за этим, чтоб сказать это ей все, успокоить ее - и хотел бы я ее видеть теперь!"
  Но он не смел сделать ни шагу, даже добросовестно отворачивался от ее окна, прятался в простенок, когда она проходила мимо его окон, молча, с дружеской улыбкой пожал ей, одинаково, как и Марфеньке, руку, когда они обе пришли к чаю, не пошевельнулся и не повернул головы, когда Вера взяла зонтик и скрылась тотчас после чаю в сад, и целый день не знал, где она и что делает.
  Но все еще он не завоевал себе того спокойствия, какое налагала на него Вера: ему бы надо уйти на целый день, поехать с визитами, уехать гостить на неделю за Волгу, на охоту, и забыть о ней. А ему не хочется никуда: он целый день сидит у себя, чтоб не встретить ее, но ему приятно знать, что она тут же в доме. А надо добиться, чтоб ему это было все равно. Но и то хорошо, и то уже победа, что он чувствовал себя покойнее. Он уже на пути к новому чувству, хотя новая Вера не выходила у него из головы, но это новое чувство тихо и нежно волновало и покоило его, не терзая, как страсть, дурными мыслями и чувствами.
  Когда она обращала к нему простой вопрос, он, едва взглянув на нее, дружески отвечал ей и затем продолжал свой разговор с Марфенькой, с бабушкой или молчал, рисовал, писал заметки в роман.
  "Да ведь это лучше всякий страсти! - приходило ему в голову, - это доверие, эти тихие отношения, это заглядыванье не в глаза красавицы, а в глубину умной, нравственной девической души!"
  Он ждал только одного от нее: когда она сбросит свою сдержанность, откроется перед ним доверчиво вся, как она есть, и также забудет, что он тут, что он мешал ей еще недавно жить, был бельмом на глазу.
  Райский дня три нянчился с этим "новым чувством",и бабушка не нарадовалась, глядя на него.
  - Ну, просветлело ясное солнышко! - сказала она, - можно и с визитами съездить в город.
  - Бог с вами, бабушка: мне не до того! - ласково говорил он.
  - Ну, поедем посмотреть, как яровое выходит.
  - Нет, нет, - твердил он и даже поцеловал у ней руку.
  - Ты что-то ластишься ко мне: не к деньгам ли подбираешься, чтоб Маркушке дать? Не дам!
  Он засмеялся и ушел от нее - думать о Вере, с которой он все еще не нашел случая объясниться "о новом чувстве" и о том, сколько оно счастья и радости приносит ему.
  Случай представлялся ему много раз, когда она была одна: но он боялся шевельнуться, почти не дышал, когда завидит ее, чтоб не испугать ее рождающегося доверия к искренности его перемены и не испортить себе этот новый рай.
  Наконец, на четвертый или пятый день после разговора с ней, он встал часов в пять утра. Солнце еще было на дальнем горизонте, из сада несло здоровою свежестью, цветы разливали сильный запах,роса блистала на траве.
  Он наскоро оделся и пошел в сад, прошел две-три аллеи и - вдруг наткнулся на Веру. Он задрожал от нечаянности и испуга.
  - Не нарочно, ей богу, не нарочно! - закричал он в страхе, и оба засмеялись.
  Она сорвала цветок и бросила в него, потом ласково подала ему руку и поцеловала его в голову, в ответ на его поцелуй руки.
  - Не нарочно, Вера, - твердил он, - ты видишь, да?
  - Вижу, - отвечала она и опять засмеялась, вспомнив его испуг. - Вы милый, добрый...
  - Великодушный... - подсказал он.
  - До великодушия еще не дошло, посмотрим, - сказала она, взяв его под руку. - Пойдемте гулять: какое утро! Сегодня будет очень жарко.
  Он был на седьмом небе.
  - Да, да, славное утро! - подтвердил он, думая, что сказать еще, но так, чтоб как-нибудь нечаянно не заговорить о ней, о ее красоте - и не находил ничего, а его так и подмывало опять заиграть на любимой струне.
  - Я вчера письмо получил из Петербурга... - сказал он, не зная, что сказать.
  - От кого? - спросила она машинально.
  - От художников; а вот от Аянова все нет: не отвечает. Не знаю, что кузина Беловодова: где проводит лето, как...
  - Она...очень хороша? - опросила Вера.
  - Да... правильные черты лица, свежесть, много блеску... - говорил он монотонно и, взглянув сбоку на Веру, страстно вздрогнул. Красота Беловодовой погасла в его памяти Еще не получили ли чего-нибудь: кажется, Савелий посылку с почты привез? - спросила она.
  - Да, новые книги получил из Петербурга... Маколея, том "Memoires" {"Мемуары" (фр.).} Гизо...
  Она молча слушала
  - Не хочешь ли почитать?
  - После пришлите Маколея.
  "Пришлите", - подумал он, - отчего - не "принесите"?"
  Они шли молча.
  - А Гизо? - спросил он.
  - Гизо не надо, скучно.
  - Ты почем знаешь?
  - Я читала его "Историю цивилизации"...
  - И тебе показалось скучно! Где ты брала?
  Они шли дальше.
  - Чье это на вас пальто: это не ваше? - вдруг спросила она с удивлением, вглядываясь в пальто.
  - Ах, это Марка...
  - Зачем оно у вас: разве он здесь? - спрашивала она в тревоге.
  - Нет, нет, - смеясь, отвечал он, - чего ты испугалась? Весь дом боится его, как огня.
  Он рассказал ей, как досталось ему пальто. Она слегка выслушала. Потом они молча обошли главные дорожки сада: она - глядя в землю, он - по сторонам.Но у него, против воли, обнаруживалось нетерпение. Ему все хотелось высказаться.
  - Мне кажется, у вас есть что-то на уме, - сказала она, - да вы не хотите сказать...
  - Хотеть-то я хочу, да боюсь опять грозы,
  - А разве опять о "красоте" что-нибудь?
  - Нет, нет, напротив - я хотел сказать, как меня мучает эта глупая претензия на поклонение - стыд: у меня седые волосы!
  - Как я рада, если б это была правда!
  - А ты еще сомневаешься! Это вспышка, мгновенное впечатление: ты меня образумила. Какая, однако, ты... Но об этом после. Я хочу сказать, что именно я чувствую к тебе, и, кажется, на этот раз не ошибаюсь. Ты мне отворила какую-то особую дверь в свое сердце - и я вижу бездну счастья в твоей дружбе. Она может окрасить всю мою бесцветную жизнь в такие кроткие и нежные тоны... Я даже, кажется, уверую в то, чего не бывает и во что все перестали верить - в дружбу между мужчиной и женщиной. Ты веришь, что такая дружба возможна, Вера?
  - Почему - нет, если бы такие два друга решились быть взаимно справедливы?..
  - То есть - как?
  - То есть уважать свободу друг друга, не стеснять взаимно один другого: только это редко, я думаю, можно исполнить. С чьей-нибудь стороны замешается корысть... кто-нибудь да покажет когти... А вы сами способны ли на такую дружбу?
  - А вот увидишь: ты повелевай и посмотри, какого раба приобретешь в своем друге...
  - Вот и нет справедливости: ни раба, ни повелителя не нужно . Дружба любит равенство.
  - Браво, Вера! Откуда у тебя эта мудрость?
  - Какое смешное слово!
  - Ну, такт?
  - Дух божий веет не на одних финских болотах: повеял и на наш уголок.
  - Ну, так мне теперь предстоит задача - не замечать твоей красоты, а напирать больше на дружбу? - смеясь, сказал он, - так и быть, постараюсь...
  - Да, какое бы это было счастье, - заговорила она вкрадчиво, - жить, не стесняя воли другого, не следя за другим, не допытываясь, что у него на сердце, отчего он весел, отчего печален, задумчив? быть с ним всегда одинаково, дорожить его покоем, даже уважать его тайны...
  "Она диктует мне программу, как вести себя с ней!" - подумал он.
  - То есть не видать друг друга, не знать, не слыхать о существовании ... - сказал он, - это какая-то новая, неслыханная дружба: такой нет, Вера, - это ты выдумала!
  Он взглянул на нее, она отвечала ему странным взглядом, "русалочным", по его выражению: глаза будто стеклянные, ничего не выражающие. В них блеснул какой-то торопливый свет и исчез.
  "Странно, как мне знаком этот прозрачный взгляд! - думал он, - таков бывает у всех женщин, когда они обманывают! Она меня усыпляет... Что бы это значило? Уж в самом деле не любит ли она? У ней только и речи, чтоб "не стеснять воли". Да нет... кого здесь?.."
  - О чем вы задумались? - спросила она.
  - Ничего, ничего, продолжай!
  - Я кончила.
  - Хорошо, Вера, буду работать над собой, и если мне не удастся достигнуть того, чтоб не замечать тебя, забыть, что ты живешъ в доме, так я буду притворяться...
  - Зачем притворяться: вы только откажитесь искренно, не на словах со мной, а в душе перед самим собой, от меня.
  - Безжалостная!
  - Убедите себя, что мой покой, мои досуги, моя комната, моя... "красота" и любовь... если она есть или будет... - это все мое, и что посягнуть на то или другое - значит...
  Она остановилась.
  - Посягнуть на чужую собственность или личность...
  - О, о, о - вот как: то есть украсть или прибить. Ай да Вера! Да откуда у тебя такие ультраюридические понятия? Ну, а на дружбу такого строгого клейма ты не положишь? Я могу посягнуть на нее, да, это мое? Постараюсь! дай мне недели две срока, это будет опыт: если я одолею его, я приду к тебе, как брат, друг, и будем жить по твоей программе. Если же... ну, если это любовь, - я тогда уеду!
  Что-то опять блеснуло в ее глазах. Он взглянул, но поздно: она опустила взгляд, и когда подняла, в нем ничего не было.
  - Экая сверкающая ночь! - шепнул он.
  - Аминь! - сказала она, подавая ему руку. - Пойдемте к бабушке, пить чай. Вот она открыла окно, сейчас позовет...
  - Одно слово, Вера: скажи, отчего ты такая?
  - Какая?
  - Мудрая, сосредоточенная, решительная...
  - Еще, еще прибавьте! - сказала она с дрожащим от улыбки подбородком. - Что значит мудрость?
  - Мудрость... это совокупность истин, добытых умом, наблюдением и опытом и приложимых к жизни... - определил Райский, - это гармония идей с жизнью!
  - Опыта у меня не было почти никакого, - сказала ома задумчиво, - и добыть этих идей и истин мне неоткуда...
  - Ну, так у тебя зоркий от природы глаз и мыслящий ум...
  - Что ж, это позволительно иметь или, может быть, стыдно девице, неприлично?..
  - Откуда эти здравые идеи, этот выработанный язык? - говорил, слушая ее, Райский.
  - Вы дивитесь, что на вашу бедную сестру брызнула капля деревенской мудрости! Вам бы хотелось видеть дурочку на моем месте - да? Вам досадно?..
  - Ах, нет - я упиваюсь тобой. Ты сердишься, запрещаешь заикаться о красоте, но хочешь знать, как я разумею и отчего так высоко ставлю ее? Красота - и цель, и двигатель искусства, а я художник: дай же высказать раз навсегда...
  - Говорите, - сказала она.
  - В женской высокой, чистой красоте, - начал он с жаром, обрадовавшись, что она развязала ему язык, - есть непременно ум, в твоей, например. Глупая красота - не красота. Вглядись в тупую красавицу, всмотрись глубоко в каждую черту лица, в улыбку ее, взгляд - красота ее мало-помалу превратится в поразительное безобразие. Воображение может на минуту увлечься, но ум и чувство не удовлетворятся такой красотой: ее место в гареме. Красота, исполненная ума, - необычайная сила, она движет миром, она делает историю, строит судьбы; она, явно или тайно, присутствует в каждом событии. Красота и грация - это своего рода воплощение ума. От этого дура никогда не может быть красавицей, а дурная собой, но умная женщина часто блестит красотой. Красота, про которую я говорю, не материя: она не палит только зноем страстных желаний: она прежде всего будит в человеке человека, шевелит мысль, поднимает дух, оплодотворяет творческую силу гения, если сама стоит на высоте своего достоинства, не тратит лучи свои на мелочь, не грязнит чистоту...
  Он остановился задумчиво.
  - Все это не ново: но истина должна повторяться. Да, красота - это всеобщее счастье! - тихо, как в бреду, говорил он,это тоже мудрость, но созданная не людьми. Люди только ловят ее признаки, силятся творить в искусстве ее образы, и все стремятся, одни сознательно, другие слепо и грубо, к красоте, к красоте... к красоте! Она и здесь - и там! - прибавил он, глядя на небо, - и как мужчина может унизить, исказить ум, упасть до грубости, до лжи, до растления, так и женщина может извратить красоту и обратить ее, как модную тряпку, на наряд, и затаскать ее... Или, употребив мудро, - быть солнцем той сферы, где поставлена, влить массу добра... Это женская мудрость! Ты поймешь, Вера, что я хочу сказать, ты женщииа!.. И... ужель твоя женская рука поднимется казнить за это поклонение и человека, и артиста!..
  - Ваш гимн красоте очень красноречив, cousin, - сказала Вера, выслушав с улыбкой, - запишите его и отошлите Беловодовой. Вы говорите, что она "выше мира". Может быть, в ее красоте есть мудрость. В моей нет. Если мудрость состоит, по вашим словам, в том, чтоб с этими правилами и истинами проходить жизнь, то я...
  - Что?
  - Не мудрая дева! Нет - у меня нет этого елея! - произнесла она.
  Что-то похожее на грусть блеснуло в глазах, которые в одно мгновенье поднялись к небу и быстро потупились. Она вздрогнула и ушла торопливо домой.
  - Если не мудрая, так мудреная! На нее откуда-то повеяло другим, не здешним духом!.. Да откуда же: узнаю ли я? Непроницаема, как ночь! Ужель ее молодая жизнь успела уже омрачиться?.. - в страхе говорил Райский, провожая ее глазами.

    * ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ *

    I

  Райский считал себя не новейшим, то есть не молодым, но отнюдь не отсталым человеком. Он открыто заявлял, что, веря в прогресс, даже досадуя на его "черепаший" шаг, сам он не спешил укладывать себя всего в какое-нибудь, едва обозначившееся десятилетие, дешево отрекаясь и от завещанных историею, добытых наукой, и еще более от выработанных собственной жизнию убеждений, наблюдений и опытов, ввиду едва занявшейся зари quasi-новых {Мнимо новых (лат.).} идей, более или менее блестящих или остроумных гипотез, на которые бросается жадная юность.
  Он ссылался на свои лета, говоря, что для него наступила пора выжидания и осторожности: там, где не увлекала его фантазия, он терпеливо шел за веком.
  Его занимал общий ход и развитие идей, победы науки, но он выжидал результатов, не делая pas de geants, не спеша креститься в новую веру, предлагающую всевозможные умозрения и часто невозможные опыты.
  Он приветствовал смелые шаги искусства, рукоплескал новым откровениям и открытиям, видоизменяющим, но не ломающим жизнь, праздновал естественное, но не насильственное рождение новых ее требований, как праздновал весну с новой зеленью, не провожая бесплодной и неблагодарной враждой отходящего порядка и отливающих начал, веря в их историческую неизбежность и неопровержимую, преемственную связь с "новой весенней зеленью", как бы она нова и ярко-зелена ни была.
  От этого, бросая в горячем споре бомбу в лагерь неуступчивой старины, в деспотизм своеволия, жадность плантаторов, отыскивая в людях людей, исповедуя и проповедуя человечность, он добродушно и снисходительно воевал с бабушкой, видя, что под старыми, заученными правилами таился здравый смысл и житейская мудрость и лежали семена тех начал, что безусловно присвоивала себе новая жизнь, но что было только завалено уродливыми формами и наростами в старой.
  Открытие в Вере смелости ума, свободы духа, жажды чего-то нового - сначала изумило, потом ослепило двойной силой красоты - внешней и внутренней, а наконец отчасти напугало его, после отречения ее от "мудрости".
  - Не мудрая дева! - сказала она и вздрогнула.
  "Мудреная", - решил он и задумался над этим.
  Да, это не простодушный ребенок, как Марфенька, и не "барышня" . Ей тесно и неловко в этой устаревшей, искусственной форме, в которую так долго отливался склад ума, нравы, образование и все воспитание девушки до замужества.
  Она чувствовала условную ложь этой формы и отделалась от нее, добиваясь правды. В ней много именно того, чего он напрасно искал в Наташе, в Беловодовой: спирта, задатков самобытности, своеобразия ума, характера - всех тех сил, из которых должна сложиться самостоятельная, настоящая женщина и дать направление своей и чужой жизни, многим жизням, осветить и согреть целый круг, куда поставит ее судьба.
  Она пока младенец, но с титанической силой: надо только, чтоб сила эта правильно развилась и разумно направилась.
  Он положил бы всю свою силу, чтобы помочь ей найти искомое, бросил бы семена своих знаний, опытов и наблюдений на такую благодарную и богатую почву: это не мираж, опять это подвиг очеловечивания, долг, к которому мы все призваны и без которого немыслим никакой прогресс.
  Но какие капитальные препятствия встретились ему? Одно - она отталкивает его, прячется, уходит в свои права, за свою девическую стену, стало быть... не хочет. А между тем она не довольна своим положением, рвется из него, стало быть, нуждается в другом воздухе, другой пище, других людях. Кто же ей даст новую пищу и воздух? Где люди?
  Он по родству - близкое ей лицо: он один и случайно, и по праву может и должен быть для нее этим авторитетом. И бабушка писала, что назначает ему эту роль.
  Вера умна, но он опытнее ее и знает жизнь. Он может остеречь ее от грубых ошибок, научить распознавать ложь и истину, он будет работать, как мыслитель и как художник; этой жажде свободы даст пищу: идеи добра, правды, и как художник вызовет в ней внутреннюю красоту на свет! Он угадал бы ее судьбу, ее урок жизни и...и...вместе бы исполнил его! Вот чего ему все хочется: "вместе"! От этого желания он не может отделаться, стало быть, не может действовать бескорыстно: и это есть второе препятствие.
  Третье препятствие еще, правда, в тумане, гадательное, но есть уже в виду, и оно самое капитальное: это - пока подозрение, что кто-нибудь уже предупредил его, кому-нибудь она вверила угадывать свою судьбу, исполнять урок жизни "вместе".
  "Вот что скверно: это хуже всего!" - говорил он и решал, что ему даже, не дожидаясь объяснения и подтверждения догадки об этом третьем препятствии, о "двойнике", следует бежать без оглядки, а не набиваться ей на дружбу.
  Простительно какому-нибудь Викентьеву напустить на себя обман, а ему ли, прожженному опытами, не знать, что все любовные мечты, слезы, все нежные чувства - суть только цветы, под которыми прячутся нимфа и сатир?..
  Последствия всего этого известны, все это исчезает, не оставляя по себе следа, если нимфа и сатир не превращаются в людей, то есть в мужа и жену, или в друзей на всю жизнь.
  "Нимфа моя не хочет избрать меня сатиром, - заключил он со вздохом, - следовательно, нет надежды и на метаморфозу в мужа и жену, на счастье, на долгий путь! А с красотой ее я справлюсь: мне она все равно, что ничего..."
  Утром он чувствовал себя всегда бодрее и мужественнее для всякой борьбы: утро приносит с собою силу, целый запас надежд, мыслей и намерений на весь день: человек упорнее налегает на труд, мужественнее несет тяжесть жизни.
  И Райский развлекался от мысли о Вере, с утра его манили в разные стороны летучие мысли, свежесть утра, встречи в домашнем гнезде, новые лица, поле, газета, новая книга или глава из собственного романа. Вечером только начинает все прожитое днем сжиматься в один узел, и у кого сознательно, и у кого бессознательно, подводится итог "злобе дня".
  Вот тут Райский поверял себя, что улетало из накопившегося в день запаса мыслей, желаний, ощущений, встреч и лиц. Оказывалось, что улетало все - и с ним оставалась только Вера. Он с досадой вертелся в постели и засыпал - все с одной мыслью и просыпался с нею же.
  "Нужна деятельность", - решил он, - и за неимением "дела" бросался в "миражи": ездил с бабушкой на сенокос, в овсы, ходил по полям, посещал с Марфенъкой деревню, вникал в нужды мужиков, и развлекался также: был за Волгой, в Колчине, у матери Викентьева, ездил с Марком удить рыбу, оба поругались опять и надоели один другому, ходил на охоту - и в самом деле развлекся.
  "Вот и хорошо: поработаю еще над собой и исполню данное Вере обещание", - думал он и не видал ее дня по три. Ей носили кофе в ее комнату; он иногда не обедал дома, и все шло как нельзя лучше. Он даже заметил где-то в слободе хорошенькую женскую головку и мимоездом однажды поклонился ей, она засмеялась и спряталась. Он узнал, что она дочь какого-то смотрителя, он и не добирался - смотрителя чего, так как у нас смотрителей множество.
  Он заметил только, что этот смотритель не смотрел за своей дочерью, потому что головка, как он увидел потом, улыбалась и другим прохожим.
  Он послал ей рукой поцелуй и получил в ответ милый поклон.
  Раза два он уже подъезжал верхом к ее окну и заговорил с ней, доложив ей, как она хороша, как он по уши влюблен в нее.
  - Да вы все вре-те! - протяжно говорила она, - так я вам и поверила! Мужчины известно - подлецы!
  - Будто все?
  - Известное дело - мужчины! Сколько у меня перебывало - знаю я их! Не надуете! Проваливайте!
  Долго развлекала его эта, опытом добытая, "мудрость" мещанки.
  Чтобы уже довершить над собой победу, о которой он, надо правду сказать, хлопотал из всех сил, не спрашивая себя только, что кроется под этим рвением: искреннее ли намерение оставить Веру в покое и уехать, или угодить ей, принести "жертву", быть "великодушным", - он обещал бабушке поехать к ней с визитами и даже согласился появиться среди ее городских гостей, которые приедут в воскресенье "на пирог".

    II

  В воскресенье он застал много народу в парадной гостиной Татьяны Марковны. Все сияло там. Чехлы с мебели, обитой малиновым штофом, были сняты; фамильным портретам Яков протер мокрой тряпкой глаза - и они смотрели острее, нежели в будни. Полы натерли воском
  Яков был в черном фраке и белом галстухе, а Егорка, Петрушка и новый, только что из деревни взятый в лакеи Степка, не умевший стоять прямо на ногах, одеты были в старые, не по росту каждому, ливрейные фраки, от которых несло затхлостью кладовой. Ровно в полдень в зале и гостиной накурили шипучим куревом, с запахом какого-то сладкого соуса.
  Сама Бережкова, в шелковом платье, в чепце на затылке и в шали, сидела на диване. Около нее, полукружием в креслах, по порядку сидели гости.
  На первом месте Нил Андреевич Тычков, во фраке, со звездой, важный старик, с сросшимися бровями, с большим расплывшимся лицом, с подбородком, глубоко уходившим в галстух, с величавой благосклонностью в речи, с чувством достоинства в каждом движении.
  Потом неизменно скромный и вежливый Тит Никоныч, тоже во фраке, со взглядом обожания к бабушке, с улыбкой ко всем; священник, в шелковой рясе и с вышитым широким поясом, советники палаты, гарнизонный полковник, толстый, коротенький, с налившимся кровно лицом и глазами, так что, глядя на него, делалось "за человека страшно"; две-три барыни из города, несколько шепчущихся в углу молодых чиновников и несколько неподросших девиц, знакомых Марфеньки, робко смотрящих, крепко жмущих друг у друга красные, вспотевшие от робости руки и беспрестанно краснеющих.
  Наконец какой-то ближайший к городу помещик, с тремя сыновьями-подростками, приехавший с визитами в город. Эти сыновья - гордость и счастье отца - напоминали собой негодовалых собак крупной породы, у которых уж лапы и голова выросли, а тело еще не сложилось, уши болтаются на лбу и хвостишко не дорос до полу. Скачут они везде без толку и сами не сладят с длинными, не по росту, безобразными лапами; не узнают своих от чужих, лают на родного отца и готовы сжевать брошенную мочалку или ухо родного брата, если попадется в зубы.
  Отец всем вместе и каждому порознь из гостей рекомендовал этих четырнадцатилетних чад, млея от будущих своих надежд, рассказывал подробности о их рождении и воспитании, какие у кого способности, про остроту, проказы и просил проэкзаменовать их, поговорить с ними по-французски.
  Их, как малолетних, усадили было в укромный уголок, и они, с юными и глупыми физиономиями, смотрели полуразиня рот на всех, как молодые желтоносые воронята, которые, сидя в гнезде, беспрестанно раскрывают рты, в ожидании корма.
  Ноги не умещались под стулом, а хватали на середину комнаты, путались между собой и мешали ходить. Им велено быть скромными, говорить тихо, а из утробы четырнадцатилетнего птенца, вместо шепота, раздавался громовый бас; велел отец сидеть чинно, держать ручки на брюшке, а на этих, еще тоненьких, "ручках" уж отросли громадные, угловатые кулаки.
  Не знали, бедные, куда деться, как сжаться, краснели, пыхтели и потели, пока Татьяна Марковна, частию из жалости, частию оттого, что от них в комнате было и тесно, и душно, и "пахло севрюгой", как тихонько выразилась она Марфеньке, не выпустила их в сад, где они, почувствовав себя на свободе, начали бегать и скакать - только прутья от кустов полетели в стороны, в ожидании, пока позовут завтракать.
  Райский вошел в гостиную после всех, когда уже скушали пирог и приступили к какому-то соусу. Он почувствовал себя в том положении, в каком чувствует себя приезжий актер, первый раз являясь на провинциальную сцену, предшествуемый толками и слухами. Все вдруг смолкло и перестало жевать, и все устремило внимание на него.
  - Внук мой, от племянницы моей, покойной Сонечки! - сказала Татьяна Марковна, рекомендуя его, хотя все очень хорошо знали, кто он такой.
  Кое-кто привстал и поклонился, Нил Андреич благосклонно смотрел, ожидая, что он подойдет к нему, барыни жеманно начали передергиваться и мельком взглядывать в зеркало.
  Молодые чиновники в углу, завтракавшие стоя, с тарелками в руках, переступили с ноги на ногу; девицы неистово покраснели и стиснули друг другу, как в большой опасности, руки; четырнадцатилетние птенцы, присмиревшие в ожидании корма, вдруг вытянули от стены до окон и быстро с шумом повезли назад свои скороспелые ноги и выронили из рук картузы.
  Райский сделал всем полупоклон и сел подле бабушки, прямо на диван. Общее движение.
  - Эк, плюхнул куда! - шепнул один молодой чиновник другому, - а его превосходительство глядит на него...
  - Вот Нил Андреич, - сказала бабушка, - давно желал тебя видеть... он - его превосходительство - не забудь, - шепнула она.
  - Кто эта барынька: какие славные зубы и пышная грудь? - тихо спросил Райский бабушку.
  - Стыд, стыд, Борис Павлыч: горю! - шептала она. - Вот, Нил Андреич, - сказала она, - Борюшка давно желал представиться вам...
  Райский открыл было рот, чтоб возразить, но Татьяна Марковна наступила ему на ногу.
  - Что же не удостоили посетить старика: я добрым людям рад! - произнес добродушно Нил Андреич. - Да ведь с нами скучно, не любят нас нынешние: так ли? Вы ведь из новых? Скажите-ка правду.
  - Я не разделяю людей ни на новых, ни на старых, - сказал Райский, принимаясь за пирог.
  - А ты погоди есть, поговори с ним, - шептала бабушка.
  - Я буду и есть, и говорить, - отвечал вслух Райский.
  Бабушка сконфузилась и сердито отвернула плечо.
  - Не мешайте ему, матушка, - сказал Нил Андреич, - на здоровье, народ молодой! Так как же вы понимаете и принимаете людей, батюшка? - обратился он к Райскому, - это любопытно!
  - А смотря по тому, какое они впечатление на меня делают, так и принимаю!
  - Похвально! Люблю за правду! Ну, как вы, например, меня понимаете?
  - Я вас боюсь.
  Ныл Андреич с удовольствием засмеялся.
  - Чего же, скажите? Я позволяю говорить откровенно! - сказал он.
  - Чего боюсь? вот видите...
  - "ваше превосходительство", - подсказала бабушка, но Райский не слушал.
  - Вы, говорят, журите всех: кому-то голову намылили, что у обедни не был, бабушка сказывала...
  Татьяна Марковна так и не вспомнилась. Она даже сняла чепец и положила подле себя: ей вдруг стало жарко.
  - Что ты, что ты, Борис Павлыч, - на меня!.. - останавливала она.
  - Не мешайте, не мешайте, матушка! Слава богу, что вы сказали про меня: я люблю, когда обо мне правду говорят! - вмешался Нил Андреич.
  Но бабушка была уж сама не своя: она не рада была, что затеяла позвать гостей.
  - Точно, журю: помнишь? - сказал он, обратясь к дверям, где толпились чиновники.
  - Точно так, ваше превосходительство! - проворно отвечал один, выставив ногу вперед и заложив руки назад, - меня однажды...
  - А за что?
  - Был одет пестро...
  - Да, в воскресенье пожаловал ко мне от обедни: за это спасибо - да уж одолжил! Вместо фрака, какой-то сюртучок на отлете.
  - Не этакий ли, что на мне? - спросил Райский.
  - Да, почти: панталоны клетчатые, жилет полосатый - шут шутом!
  - А тебя журил? - обратился он к другому.
  - Был грех, ваше превосходительство, - говорил тот, скромно склоняя и гладя рукой голову.
  - А за что?
  - За папеньку тогда...
  - Да, вздумал отца корить: у старика слабость - пьет. А он его усовещивать, отца-то! Деньги у него отобрал! Вот и пожурил: и что ж, спросите их: благодарны мне же!
  Чиновники, при этой похвале, от удовольствия переступили с ноги на ногу и облизали языком губы.
  - Я спрашиваю вас: к добру или к худу! А послушаешь:
  "Все старое нехорошо, и сами старики глупы, пора их долой!" - продолжал Тычков, - дай волю, они бы и того... готовы нас всех заживо похоронить, а сами сели бы на наше место, - вот ведь к чему все клонится! Как это по-французски есть и поговорка такая, Наталья Ивановна? - обратился он к одной барыне.
  - Ote-toi de la pour que je m'y mette {Уходи отсюда, я стану на твое место (фр.).}... - сказала она.
  - Ну да, вот чего им хочется, этим умникам в кургузых одеяниях! А как эти одеяния называются по-французски, Наталья Ивановна? - спросила он, обратясь опять к барыне и поглядывая на жакетку Райского.
  - Я не знаю! - сказала она с притворной скромностью.
  - Ой, знаешь, матушка! - лукаво заметил Ныл Андреич, погрозя пальцем, - только при всех стыдишься сказать. За это хвалю!
  - Так изволите видеть: лишь замечу в молодом человеке этакую прыть, - продолжал он, обращаясь к Райскому, - дескать, я сам умен, никого и знать не хочу - и пожурю, и пожурю, не прогневайтесь!
  - Точно не к добро это все новое ведет, - сказал помещик, вот хоть бы венгерцы и поляки бунтуют: отчего это? Все вот от этих новых правил!
  - Вы думаете? - спросил Райский
  - Да-с, я так полагаю: желал бы знать ваше мнение... - сказал помещик, подсаживаясь поближе к Райскому, - мы век свой в деревне ничего не знаем, поэтому и лестно послушать просвещенного человека... Райский с иронией поклонился слегка.
  - А то прочитаешь в газетах, например, вот хоть бы вчера читал я, что шведский король поселил город Христианию; и не знаешь, что этому за причина?
  - А вам это интересно знать?
  - Зачем же пишут об этом, если королю не было особой причины посетить Христианию?..
  - Не было ли там большого пожара: этого не пишут? - спросил Райский.
  Помещик, Иван Петрович, сделал большие глаза.
  - Нет, о пожаре не пишут, а сказано только, что "его величество посетил народное собрание".
  Тит Никоныч и советник палаты переглянулись и усмехнулись. После этого замолчали. <

Другие авторы
  • Курицын Валентин Владимирович
  • Минченков Яков Данилович
  • Волчанецкая Екатерина Дмитриевна
  • Жулев Гавриил Николаевич
  • Иванчин-Писарев Николай Дмитриевич
  • Шаховской Яков Петрович
  • Гейер Борис Федорович
  • Шаликова Наталья Петровна
  • Индийская_литература
  • Алданов Марк Александрович
  • Другие произведения
  • Чернышевский Николай Гаврилович - Предисловие к русскому переводу истории Xviii столетия Шлоссера
  • Ляцкий Евгений Александрович - Сумароков
  • Пушкин Василий Львович - Замечания о людях и обществе
  • Олешев Михаил - Стихотворения
  • Василевский Лев Маркович - Стихотворения
  • Лукомский Александр Сергеевич - Противосоветские организации на Украине и начало гетманства
  • Иванов Вячеслав Иванович - Письма к М. А. Волошину
  • Шиллер Иоганн Кристоф Фридрих - Стихотворения
  • Гримм Вильгельм Карл, Якоб - Три брата
  • Уэллс Герберт Джордж - Люди как боги
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 268 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа