Главная » Книги

Гончаров Иван Александрович - Обрыв, Страница 11

Гончаров Иван Александрович - Обрыв



еперь?
  - Есть одно искусство: оно лишь может удовлетворить современного художника: искусство слова, поэзия: оно безгранично. Туда уходит и живопись, и музыка - и еще там есть то, чего не дает ни то, ни другое...
  - Что ж ты, пишешь стихи?
  - Нет... - с досадой сказал Райский, - стихи - это младенческий лепет. Ими споешь любовь, пир, цветы, соловья... лирическое горе, такую же радость - и больше ничего...
  - А сатира? - возразил Леонтий, - вот, постой, вспомним римских старцев...
  Он пошел было к шкафу, Райский остановил его.
  - Сиди смирно, - сказал он. - Да, иногда можно удачно хлестнуть стихом по больному месту. Сатира - плеть: ударом обожжет, но ничего тебе не выяснит, не даст животрепещущих образов, не раскроет глубины жизни с ее тайными пружинами, не подставит зеркала... Нет, только роман может охватывать жизнь и отражать человека!
  - Так ты пишешь роман... о чем же?
  Райский махнул рукой.
  - И сам еще не знаю! - сказал он.
  - Не пиши, пожалуйста, только этой мелочи и дряни, что и без романа на всяком шагу в глаза лезет. В современной литературе всякого червяка, всякого мужика, бабу - все в роман суют... Возьми на предмет из истории, воображение у тебя живое, пишешь ты бойко. Помнишь, о древней Руси ты писал?.. А то далась современная жизнь!.. муравейник, мышиная возня: дело ли это искусства?.. Это газетная литература!
  - Ах ты, старовер! как ты отстал здесь! О газетах потише - это Архимедов рычаг: они ворочают миром...
  - Ну, уж мир! Эти ваши Наполеоны да Пальмерстоны...
  - Это современные титаны: Цесари и Антонии... - сказал Райский...
  - Полно, полно! - с усмешкой остановил Леонтий, - разве титаниды, выродки старых больших людей. Вон почитай, у m-r Шарля есть книжечка, "Nароlеоn le petit" {"Наполеон Малый" (фр.).}, Гюго. Он современного Цесаря представляет в настоящем виде: как этот Регул во фраке дел клятву почти на форуме спасать отечество, а потом...
  - А твой титан - настоящий Цесарь, что: не то же ли самое хотел сделать?
  - Хотел, да подле случился другой титан - и не дал!
  - Ну, мы затеяли с тобой опять старый, бесконечный спор, - сказал Райский, - когда ты оседлаешь своего конька, за тобой не угоняешься: оставим это пока. Обращусь опять к своему вопросу: ужели тебе не хочется никуда отсюда, дальше этой жизни и занятий?
  Козлов отрицательно покачал головой.
  - Помилуй, Леонтий; ты ничего не делаешь для своего времени, ты пятишься, как рак. Оставим римлян и греков - они сделали свое. Будем же делать и мы, чтоб разбудить это (он указал вокруг на спящие улицы, сады и дома). Будем превращать эти обширные кладбища в жилые места, встряхивать спящие умы от застоя!
  - Как же это сделать?
  - Я буду рисовать эту жизнь, отражать, как в зеркале, а ты...
  - Я... тоже кое-что делаю: несколько поколений к университету приготовил... - робко заметил Козлов и остановился, сомневаясь, заслуга ли это? - Ты думаешь, - продолжал он, - я схожу в класс, а оттуда домой, да и забыл? За водочку, потом вечером за карты или трусь у губернатора по вечерам: ни, ни! Вот моя академия, - говорил он, указывая на беседку, - вот и портик - это крыльцо, а дождь идет - в кабинете: наберется ко мне юности, облепят меня. Я с ними рассматриваю рисунки древних зданий, домов, утвари, - сам черчу, объясняю, как, бывало, тебе: что сам знаю, всем делюсь. Кто постарше, с теми вперед заглядываю разбираю им Софокла, Аристофана. Не все, конечно; нельзя всего: где наготы много, я там прималчиваю... Толкую им эту образцовую жизнь, как толкуют образцовых поэтов: разве эта теперь уж не надо никому? - говорил он, глядя вопросительно на Райского.
  - Хорошо, да все это не настоящая жизнь, - сказал Райский, - так жить теперь нельзя. Многое умерло из того, что было, и многое родилось, чего не ведали твои греки и римляне. Нужны образцы современной жизни, очеловечивания себя и всего около себя. Это задача каждого из нас...
  - Ну, за это я не берусь: довольно с меня и того, если я дам образцы старой жизни из книг, а сам буду жить про себя и для себя. А живу я тихо, скромно, им, как видишь, лапшу... Что же делать?.. - Он задумался.
  - Жизнь "для себя и про себя" - не жизнь, а пассивное состояние: нужно слово и дело, борьба. А ты хочешь жить барашком!
  - Я уж сказал тебе, что я делаю свое дело и ничего звать не хочу, никого не трогаю и меня никто не трогает!
  - Ты напоминаешь мне Софью, кузину: та тоже не хочет знать жизни, зато она - великолепная кукла! Жизнь достанет везде, и тебя достанет! Что ты тогда будешь делать, неприготовленный к ней?
  - Что ей меня доставать? Я такой маленький человек, что она и не заметит меня. Есть у меня книги, хотя и не мои... (он робко поглядел на Райского). Но ты оставляешь их в моем полном распоряжении. Нужды мои не велики, скуки не чувствую; есть жена: она меня любит...
  Райский посмотрел в сторону.
  - А я люблю ее... - добавил Леонтий тихо. - Посмотри, посмотри, - говорил он, указывая на стоявшую на крыльце жену, которая пристально глядела на улицу и стояла к ним боком, - профиль, профиль: видишь, как сзади отделился этот локон, видишь этот немигающий взгляд? Смотри, смотри: линия затылка, очерк лба, падающая на шею коса! Что, не римская голова?
  Он загляделся на жену, и тайное умиление медленным лучом прошло у него по лицу и застыло в задумчивых глазах. Даже румянец пробился на щеках.
  Видно было, что рядом с книгами, которыми питалась его мысль, у него горячо приютилось и сердце, и он сам не знал, чем он так крепко связан с жизнью и с книгами, не подозревал, что если б пропали книги, не пропала бы жизнь, а отними у него эту живую "римскую голову", по всей жизни его прошел бы паралич.
  "Счастливое дитя! - думал Райский, - спит и в ученом сне своем не чует, что подле него эта любимая им римская голова полна тьмы, а сердце пустоты, и что одной ей бессилен он преподать "образцы древних добродетелей"!"

    IX

  Уж на закате вернулся Райский домой. Его встретила на крыльце Марфенька.
  - Где это вы пропадали, братец? Как на вас сердится бабушка! - сказала она, - просто не глядит.
  - Я у Леонтья был, - отвечал он равнодушно.
  - Я так и знала; уж я уговаривала, уговаривала бабушку - и слушать не хочет, даже с Титом Никонычем не говорит. Он у нас теперь, и Полина Карповна тоже. Нил Андреич, княгиня, Василий Андреич присылали поздравить с приездом...
  - Им что за дело?
  - Они каждый день присылали узнавать о приезде.
  - Очень нужно?
  - Подите, подите к бабушке: она вам даст! - пугала Марфенька. - Вы очень боитесь? Сердце бьется?
  Райский усмехнулся.
  - Она очень сердита. Мы наготовили столько блюд!
  - Мы ужинать будем, - сказал Райский.
  - В самом деле: вы хотите, будете? Бабушка, бабушка! - говорила она радостно, вбегая в комнату. - Братец пришел: ужинать будет!
  Но бабушка, насупясь, сидела и не глядела, как вошел Райский, как они обнимались с Титом Никонычем, как жеманно кланялась Полина Карповна, сорокапятилетняя разряженная женщина, в кисейном платье, с весьма открытой шеей, с плохо застегнутыми на груди крючками, с тонким кружевным носовым платком и с веером, которым она играла, то складывала, то кокетливо обмахивалась, хотя уже не было жарко.
  - Каким молодцом! Как возмужали! Вас не узнаешь! - говорил Тит Никоныч, сияя добротой и удовольствием.
  - Очень, очень похорошели! - протяжно говорила почти про себя Полина Карповна Крицкая, которая, к соблазну бабушки, в прошлый приезд наградила его поцелуем.
  - Вы не переменились, Тит Никоныч! - заметил Райский, оглядывая его, - почти не постарели, так бодры, свежи и так же добры, любезны!
  Тит Никоныч расшаркался, подняв немного одну ногу назад.
  - Слава богу: только вот ревматизмы и желудок не совсем... старость!
  Он взглянул на дам и конфузливо остановился.
  - Ну, слава богу, вот вы и наш гость, благополучно доехали... - продолжал он. - А Татьяпа Марковна опасались за вас: и овраги, и разбойники... Надолго пожаловали?
  - О, верно, лето пробудете, - заметила Крицкая, - здесь природа, чистый воздух! Здесь так многие интересуются вами...
  Он сбоку поглядел на нее и ничего не сказал.
  - Как у предводителя все будут рады! Как вице-губернатор желает вас видеть!.. Окрестные помещики нарочно приедут в город... - приставала она.
  - Они не знают меня, что им?.
  - Так много слышали интересного, - говорила она, смело глядя на него. - Вы помните меня?
  Бабушка отвернулась в сторону, заметив, как играла глазами Полина Карповна.
  - Нет... признаюсь... забыл...
  - Да, в столице все впечатления скоро проходят! - сказала она томно. - Как хорош ваш дорожный туалет! - прибавила потом, оглядывая его.
  - В самом деле, я еще в дорожном пальто, - сказал Райский. - Там надо бы вынуть из чемодана все платье и белье... Надо позвать Егора.
  Егор пришел, и Райский отдал ему ключ от чемодана.
  - Вынь все из него и положи в моей комнате, - сказал он, - а чемодан вынеси куда-нибудь на чердак. - Вам, бабушка, и вам, милые сестры, я привез кое-какие безделицы на память... Надо бы принести их сюда...
  Марфенька вся покраснела от удовольствия.
  - Бабушка, где вы меня поместите? - спросил он.
  - Дом твой: где хочешь, - холодно сказала она.
  - Не сердитесь, бабушка, я в другой раз не буду... - смеясь, сказал он.
  - Смейся, смейся, Борис Павлович, а вот при гостях скажу, что не хорошо поступил: не успел носа показать и пропал из дома. Это неуважение к бабушке...
  - Какое неуважение? Ведь я с вами жить стану, каждый день вместе. Я зашел к старому другу и заговорился...
  - Конечно, бабушка, братец не нарочно: Леонтий Иванович такой добрый...
  - Молчи ты, сударыня, когда тебя не спрашивают: рано тебе перечить бабушке! Она знает, что говорит!
  Марфенька покраснела и с усмешкой села в угол.
  - Ульяна Андреевна сумела лучше угостить тебя: где мне столичных франтов принимать! - продолжала свое бабушка. - Что она там тебе, какие фрикасе наставила? - отчасти с любопытством спросила Татьяна Марковна.
  - Была лапша, - вспоминал Райский, - пирог с капустой и яйцами... жареная говядина с картофелем.
  Бережкова иронически засмеялась.
  - Лапша и говядина!
  - Да, еще каша на сковороде: превкусная, - досказал Райский.
  - Таких редкостей ты, я думаю, давно не пробовал в Петербурге.
  - Как давно: я очень часто обедаю с художниками.
  - Это вкусные блюда, - снисходительно заметил Тит Никоныч, - но тяжелы для желудка.
  - И вы тоже! Ну, хорошо, - развеселясь, сказала бабушка, - завтра, Марфенька, мы им велим потрохов наготовить, студеня, пирогов с морковью, не хочешь ли еще гуся...
  - Фи, - сделала Полина Карповна, - станут ли "они" кушать такие неделикатные блюда?
  - Хорошо, - сказал -Райский, - особенно если начинить его кашей...
  - Это неудобосваримое блюдо! - заметил Тит Никоныч, - лучше всего легкий супец из крупы, котлетку, цыпленка и желе... вот настоящий обед...
  - Нет, я люблю кашу, особенно ячменную или из полбы! - сказал Райский, - люблю еще деревенский студень. Велите приготовить: я давно не ел...
  - Грибы, братец, любите? - спросила Марфенька, - у нас множество.
  - Как не любить? Нельзя ли к ужину?..
  - Прикажи, Марфенька, Петру... - сказала бабушка.
  - Напрасно, матушка, напрасно! - говорил, морщась, Тит Никоныч,тяжелое блюдо...
  - Ты, не шутя, ужинать будешь? - спросила Татьяна Марковна, смягчаясь.
  - И очень не шутя, - сказал Райский. - И если в погребах моего "имения" есть шампанское - прикажите подать бутылку к ужину; мы с Титом Никонычем выпьем за ваше здоровье. Так, Тит Никоныч?
  - Да, и поздравим вас с приездом, хотя на ночь грибы и шампанское... неудобосваримо...
  - Опять за свое! Вели, Марфенька, шампанское в лед поставить... - сказала бабушка.
  - Как угодно, ce que femme veut {Чего хочет женщина...(фр.).}!.. - любезно заключил Ватутин, шаркнув ножкой и спрятав ее под стул.
  - Ужин ужином, а обедать следовало дома: вот ты огорчил бабушку! В первый день приезда из семьи ушел.
  - Ах, Татьяна Марковна, - вступилась Крицкая, - это у нас по-мещански, а в столице...
  Глаза у бабушки засверкали.
  - Это не мещане, Полина Карповна! - с крепкой досадой сказала Татьяна Марковна, указывая на портреты родителей Райского, а также Веры и Марфеньки, развешанные по стенам, - и не чиновники из палаты, - прибавила она, намекая на покойного мужа Крицкой.
  - Борис Павлович хотел сделать перед обедом моцион, вероятно, зашел далеко и тем самым поставил себя в некоторого рода невозможность поспеть... - начал оправдывать его Тит Никоныч.
  - Молчите вы с своим моционом! - добродушно крикнула на него Татьяна Марковна. - Я ждала его две недели, от окна не отходила, сколько обедов пропадало! Сегодня наготовили, вдруг приехал и пропал! На что похоже? И что скажут люди: обедал у чужих - лапшу да кашу: как будто бабушке нечем накормить.
  Тит Никоныч уклончиво усмехнулся, немного склоня голову, и замолчал.
  - Бабушка! заключим договор, - сказал Райский,предоставим полную свободу друг другу и не будем взыскательны! Вы делайте, как хотите, и я буду делать, что и как вздумаю... Обед я ваш съем сегодня за ужином, вино выпью и ночь всю пробуду до утра, по крайней мере сегодня. А куда завтра денусь, где буду обедать и где ночую - не знаю!
  - Браво, браво! - с детской резвостью восклицала Крицкая.
  - Что же это такое? Цыган, что ли, ты? - с удивлением сказала бабушка.
  - М-сье Райский поэт, а поэты свободны, как ветер!заметила Полина Карповна, опять играя глазами, шевеля носком башмака и всячески стараясь задеть чем-нибудь внимание Райского.
  Но чем она больше хлопотала, тем он был холоднее. Его уж давно коробило от ее присутствия. Только Марфенька, глядя на нее, исподтишка посмеивалась. Бабушка не обратила внимания на ее замечание.
  Два своих дома, земля, крестьяне, сколько серебра, хрусталя - а он будет из угла в угол шататься... как окаянный, как Маркушка бездомный!
  - Опять Маркушка! Надо его увидать и познакомиться с ним!
  - Нет, ты не огорчай бабушку, не делай этого! - повелительно сказала бабушка. - Где завидишь его, беги!
  - Почему же?
  - Он тебя с пути собьет!
  - Нужды нет, а любопытно: он, должно быть, - замечательный человек. Правда, Тит Никоныч?
  Ватутин усмехнулся
  - Он, так сказать, загадка для всех, - отвечал он. - Должно быть, сбился в ранней молодости с прямого пути... Но, кажется, с большими дарованиями и сведениями: мог бы быть полезен...
  - Груб, невежа! - сказала с достоинством Крицкая, глядя в сторону. Она немного пришепетывала.
  - Да, с дарованиями: тремястами рублей поплатились вы за его дарования! Отдал ли он вам? - спросила Татьяна Марковна.
  - Я... не спрашивал! - сказал Тит Никоныч, - впрочем, он со мной... почти вежлив.
  - Не бьет при встрече, не стрелял еще в вас? Чуть Нила Андреевича не застрелил, - сказала она Райскому.
  - Собаки его мне шлейф разорвали! - жаловалась Крицкая.
  - Не приходил опять обедать к вам "без церемонии"? - спросила опять бабушка Ватутина.
  - Нет, вам не угодно, чтоб я его принимал, я и отказываю, - сказал Ватутин. - Он однажды пришел ко мне с охоты ночью и попросил кушать: сутки не кушал, - сказал Тит Никоныч, обращаясь к Райскому, - я накормил его, и мы приятно провели время...
  - Приятно! - возразила бабушка, - слушать тошно! Пришел бы ко мне об эту пору: я бы ему дала обед! Нет, Борис Павлович: ты живи, как люди живут, побудь с нами дома, кушай, гуляй, с подозрительными людьми не водись, смотри, как я распоряжаюсь имением, побрани, если что-нибудь не так...
  - Все это, бабушка, скучно: будем жить, как кому вздумается...
  - Обедать, где попало, лапшу, кашу? не прийти домой... так, что ли? Хорошо же: вот я буду уезжать в Новоселово, свою деревушку, или соберусь гостить к Анне Ивановне Тишиной, за Волгу: она давно зовет, и возьму все ключи, не велю готовить, а ты вдруг придешь к обеду: что ты скажешь?
  - Ничего не скажу.
  - Не удивит и не огорчит это тебя?
  - Нисколько.
  - Куда же ты денешься?
  - В трактир пойду.
  - В трактир! - с ужасом сказала бабушка. И Тит Никоныч сделал движение.
  - Кто же вас пустит в трактир? - возразил он, - мой дом, кухня, люди, я сам - к вашим услугам, - я за честь поставлю...
  - Разве. ты ходишь по трактирам? - строго спросила бабушка.
  - Я всегда в трактире обедаю.
  - Не играешь ли на бильярде, или не куришь ли?
  - Охотник играть и курю. Надо достать сигары. Я вас отличными попотчую, Тит Никоныч.
  - Покорнейше благодарю: я не курю. Никотин очень вредно действует на легкие и на желудок: осадок делает и насильственно ускоряет пищеварение. Притом... неприятно дамам.
  - Странный, необыкновенный человек! - сказала бабушка.
  - Нет, бабушка: вы необыкновенная женщина.
  - Чем же я необыкновенная?
  - Как же: ешь дома, не ходи туда, спи, когда не хочется, - зачем стеснять себя?
  - Чтоб угодить бабушке.
  - О деспотка, вы, бабушка, эгоистка! Угодить вам - не угодить себе; угодить себе - не угодить вам: нет ли выхода из этой крайности? Отчего же вы не хотите угодить внуку?
  - Слышите: бабушка угождай внуку! Да я тебя маленького на руках носила!
  - Если вы будете очень стары, я вас на себе повезу!
  - Разве я не угождаю тебе? Кого я ждала неделю, почти не спала? Заботилась готовить, что ты любишь, хлопотала, красила, убирала комнаты и новые рамы вставила, занавески купила шелковые.
  - Это все вы угождали себе, а не мне!
  - Себе! - с изумлением повторила она.
  - Да, вам эти хлопоты приятны, они занимают вас; признайтесь, вам бы без них и делать нечего было? Обедом вы хотели похвастаться, вы добрая, радушная хозяйка. Приди Маркушка к вам, вы бы и ему наготовили всего...
  - Правда, правда, братец: непременно бы наготовила, - сказала Марфенька, - бабушка предобрая, только притворяется...
  - Молчи ты, тебя не спрашивают! - опять остановила ее Татьяна Марковна, - все переговаривает бабушку! Это она при тебе такая стала; она смирная, а тут вдруг! Чего не выдумает: Маркушку угощать!
  - Да, да, следовательно, вы делали, что вам нравилось. А вот, как я вздумал захотеть, что мне нравится, это расстроило ваши распоряжения, оскорбило ваш деспотизм. Так, бабушка, да? Ну, поцелуйте же меня и дадим друг другу волю...
  - Какой странный человек! Слышите, Тит Никоныч, что он говорит! - обратилась бабушка к Ватутину, отталкивая Райского.
  - Приятно слушать: очень, очень умно - я ловлю каждое слово! - сказала Крицкая, которая все ловила взгляд Райского, но напрасно.
  Тит Никоныч потупился, потом дружески улыбнулся Райскому.
  - И я не выжила из ума! - отозвалась сердито бабушка на замечание гостьи.
  - Видно, что Борис Павлович читал много новых, хороших книг... - уклончиво произнес Ватутин. - Слог прекрасный! Однако, матушка, сюда самовар несут, я боюсь... угара...
  - Пойдемте на крыльцо, в садик, чай пить! - сказала Татьяна Марковна.
  - Не сыро ли будет там? - заметил Ватутин.
  В тот же вечер бабушка и Райский заключили если не мир, то перемирие.
  Бабушка убедилась, что внук любит и уважает ее: и как мало надо было, чтобы убедиться в этом!
  Райский разобрал чемодан и вынул подарки: бабушке он привез несколько фунтов отличного чаю, до которого она была большая охотница, потом нового изобретения кофейник с машинкой и шелковое платье темно-коричневого цвета. Сестрам по браслету, с вырезанными шифрами. Титу Никонычу замшевую фуфайку и панталоны, как просила бабушка, и кусок морского каната класть в уши, как просил он.
  Бабушка была тронута до слез.
  - Меня, старуху, вспомнил! - говорила она, севши подле него и трепля его по плечу.
  - Кого же мне вспомнить: вы у меня одни, бабушка!
  - Да как же это, - говорила она, - счеты рвал, на письма не отвечал, имение бросил, а тут вспомнил, что я люблю иногда рано утром одна напиться кофе: кофейник привез, не забыл, что чай люблю, и чаю привез, да еще платье! Баловник, мот! Ах, Борюшка, Борюшка, ну, не странный ли ты человек!
  Марфенька так покраснела от удовольствия, что щеки у ней во все время, пока рассматривали подарки и говорили о них, оставались красны.
  Она, как случается с детьми, от сильной радости, забыла поблагодарить Райского.
  - А ты и не благодаришь - хороша! Как обрадовалась! - сказала Татьяна Марковна.
  Марфенька сконфузилась и присела. Райский засмеялся.
  - Какая я дура - приседаю! - сказала она.
  Она подошла и обняла его.
  Тит Никоныч смутился, растерялся в шарканье и благодарственных приветствиях.
  Райский тоже, увидя свою комнату, следя за бабушкой, как она чуть не сама делала ему постель, как опускала занавески, чтоб утром не беспокоило его солнце, как заботливо расспрашивала, в котором часу его будить, что приготовить - чаю или кофе поутру, масла или яиц, сливок или варенья, - убедился, что бабушка не все угождает себе этим, особенно когда она попробовала рукой, мягка ли перина, сама поправила подушки повыше и велела поставить графин с водой на столик, а потом раза три заглянула, спит ли он, не беспокойно ли ему, не нужно ли чего-нибудь.
  Тит Никоныч и Крицкая ушли. Последняя затруднялась, как ей одной идти домой. Она говорила, что не велела приехать за особой, надеясь, что ее проводит кто-нибудь. Она взглянула на Райского. Тит Никоныч сейчас же вызвался, к крайнему неудовольствию бабушки.
  - Егорка бы проводил! - шептала она, - сидела бы дома - кто просил!
  - Благодарю вас, благодарю... - сказала Полина Карповна мимоходом Райскому.
  - За что? - спросил он с удивлением.
  - За приятный, умный разговор - хотя не со мной... но я много унесла из него...
  - Разговор больше практический, - сказал он, - о каше, о гусе, потом ссорились с бабушкой...
  - Не говорите, я знаю... - говорила она нежно, - я заметила два взгляда, два только... они принадлежали мне, да, признайтесь? О, я чего-то жду и надеюсь...
  С этим она ушла. Райский обратился к Настеньке, взглядом спрашивая, что это такое.
  - Какие это два взгляда? - сказал он.
  Марфенька засмеялась.
  - Она всегда такая у нас! - заметила она.
  - Что она там тебе шептала? Не слушай ее! - сказала бабушка, - она все еще о победах мечтает.
  Райский сбросил было долой гору наложенных одна на другую мягких подушек и взял с дивана одну жесткую, потом прогнал Егорку, посланного бабушкой раздевать его. Но бабушка переделала опять по-своему: велела положить на свое место подушки и воротила Егора в спальню Райского.
  - Какая настойчивая деспотка! - говорил Райский, терпеливо снося, как Егорка снимал сапоги, расстегнул ему платье, даже хотел было снять чулки. Райский утонул в мягких подушках.
  Через полчаса бабушка заглянула к нему в комнату.
  - Что вы? - спросил он.
  - Я пришла посмотреть, горит ли у тебя свечка: что ты не погасишь? - заметила она.
  Он засмеялся.
  - Покурить хочется, да сигары забыл у вас на столе, - сказал он.
  Она принесла сигары.
  - На, вот, кури, скорей, а то я не лягу, боюсь, - говорила она.
  - Ну,так я не стану курить.
  - Кури, говорят тебе! - приказывала она.
  Но он потушил свечку.
  Какой своеобычный: даже бабушки не слушает! Странный человек! - думала Татьяна Марковна, ложась.
  Райский прожил этот день, как давно не жил, и заснул таким вольным, здоровым сном, какие, казалось ему, не спал с тех пор, как оставил этот кров.

    X

  Райский провел уже несколько таких дней и ночей, и еще больше предстояло ему провести их под этой кровлей, между огородом, цветником, старым, запущенным садом и рощей, между новым, полным жизни, уютным домиком и старым, полинявшим, частию с обвалившейся штукатуркой домом, в полях, на берегах, над Волгой, между бабушкой и двумя девочками, между Леонтьем и Титом Никонычем.
  Он невольно пропитывался окружавшим его воздухом, не мог отмахаться от впечатлений, которые клала на него окружающая природа, люди, их речи, весь склад и оборот этой жизни.
  Он на каждом шагу становился в разлад с ними, но пока не страдал еще от этого разлада, а снисходительно улыбался, поддавался кротости, простоте этой жизни, как, ложась спать, поддался деспотизму бабушки и утонул в мягких подушках.
  Если он зевал, то пока не от скуки, а от пищеварения или от здоровой усталости.
  Жилось ему сносно: здесь не было ни в ком претензии казаться чем-нибудь другим, лучше, выше, умнее, нравственнее; а между тем на самом деле оно было выше, нравственнее, нежели казалось, и едва ли не умнее. Там, в куче людей с развитыми понятиями, бьются из того, чтобы быть проще, и не умеют; здесь, не думая о том, все просты, никто не лез из кожи подделаться под простоту.
  Бабушка была по-прежнему хлопотлива, любила повелевать, распоряжаться, действовать, ей нужна была роль. Она век свой делала дело, и если не было, так выдумывала его.
  По-прежнему у ней не было позыва идти вникать в жизнь дальше стен, садов, огородов "имения" и, наконец, города. Этим замыкался весь мир.
  Она говорит языком преданий, сыплет пословицы, готовые сентенции старой мудрости, ссорится за них с Райским, и весь наружный обряд жизни отправляется у ней по затверженным правилам.
  Но когда Райский пригляделся попристальнее, то увидел, что в тех случаях, которые не могли почему-нибудь подойти под готовые правила, у бабушки вдруг выступали собственные силы, и она действовала своеобразно.
  Сквозь обветшавшую и никогда никуда не пригодную мудрость у нее пробивалась живая струя здравого практического смысла, собственных идей, взглядов и понятий. Только когда она пускала в ход собственные силы, то сама будто пугалась немного и беспокойно искала подкрепить их каким-нибудь бывшим примером.
  Райскому нравилась эта простота форм жизни, эта определенная, тесная рама, в которой приютился человек и пятьдесят - шестьдесят лет живет повторениями, не замечая их, и все ожидая, что завтра, послезавтра, на следующий год случится что-нибудь другое, чего еще не было, любопытное, радостное.
  "Как это они живут?" - думал он, глядя, что ни бабушке, ни Марфеньке, ни Леонтью никуда не хочется, и не смотрят они на дно жизни, что лежит на нем, и не уносятся течением этой реки вперед, к устью, чтоб остановиться и подумать, что это за океан, куда вынесут струи? Нет! "Что бог даст!" - говорит бабушка.
  Рассуждает она о людях, ей знакомых, очень метко, рассуждает правильно о том, что делалось вчера, что будет делаться завтра, никогда не ошибается; горизонт ее кончается - с одной стороны полями, с другой Волгой и ее горами, с третьей городом, а с четвертой - дорогой в мир, до которого ей дела нет.
  Желает она в конце зимы, чтоб весна скорей наступила, чтоб река прошла к такому-то дню, чтоб лето было теплое и урожайное, чтоб хлеб был в цене, а сахар дешев, чтоб, если можно, купцы давали его даром, так же как и вино, кофе и прочее.
  Любила, чтоб к ней губернатор изредка заехал с визитом, чтобы приезжее из Петербурга важное или замечательное лицо непременно побывало у ней, и вице-губернаторша подошла, а не она к ней, после обедни в церкви поздороваться, чтоб, когда едет по городу, ни один встречный не проехал и не прошел, не поклонясь ей, чтобы купцы засуетились и бросили прочих покупателей, когда она явится в лавку, чтоб никогда никто не сказал о ней дурного слова, чтобы дома все ее слушались, до того чтоб кучера никогда не курили трубки ночью, особенно на сеновале, и чтоб Тараска не напивался пьян, даже когда они могли бы делать это так, чтоб она не узнала.
  Любила она, чтобы всякий день кто-нибудь завернул к ней, а в именины ее все, начиная с архиерея, губернатора и до последнего повытчика в палате, чтобы три дня город поминал ее роскошный завтрак, нужды нет, что ни губернатор, ни повытчики не пользовались ее искренним расположением. Но если бы не пришел в этот день m-r Шарль, которого она терпеть не могла, или Полина Карповна, она бы искренне обиделась.
  В этот день она, по всей вероятности, втайне желала, чтобы зашел на пирог даже Маркушка.
  До приезда Райского жизнь ее покоилась на этих простых и прочных основах, и ей в голову не приходило, чтобы тут было что-нибудь не так, чтобы она весь век жила в какой-то "борьбе с противоречиями", как говорил Райский.
  Если когда-нибудь и случалось противоречие, какой-нибудь разлад, то она приписывала его никак не себе, а другому лицу, с кем имела дело, а если никого не было, так судьбе. А когда явился Райский и соединил в себе и это другое лицо и судьбу, она удивилась, отнесла это к непослушанию внука и к его странностям.
  Она горячо защищалась, сначала преданиями, сентенциями и пословицами, но когда эта мертвая сила, от первого прикосновения живой силы анализа, разлеталась в прах, она сейчас хваталась за свою природную логику.
  Этого только и ждал Райский, зная, что она сейчас очутится между двух огней: между стариной и новизной, между преданиями и здравым смыслом - и тогда ей надо было или согласиться с ним, или отступить от старины.
  Но бабушка триумфа ему никогда не давала, она сдаваться не любила и кончала спор, опираясь деспотически на авторитет уже не мудрости, а родства и своих лет.
  Райский, не уступая ей на почве логики, спускал флаг перед ее симпатией и, смеясь, становился перед ней на колени и целовал у ней руку.
  Он удивлялся, как могло все это уживаться в ней и как бабушка, не замечая вечного разлада старых и новых понятий, ладила с жизнью и переваривала все это вместе и была так бодра, свежа, не знала скуки, любила жизнь, веровала, не охлаждаясь ни к чему, и всякий день был для нее как будто новым, свежим цветком, от которого назавтра она ожидала плодов.
  Бабушка, Марфенька, даже Леонтий - а он мыслящий, ученый, читающий - все нашли свею точку опоры в жизни, стали на нее и участливы.
  Бабушка добыла себе, как будто купила на вес, жизненной мудрости, пробавляется ею и знать не хочет того, чего с ней не было, чего она не видала своими глазами, и не заботится, есть ли там еще что нибудь, или нет.
  От этого она вскрыла большие глаза на его "мудреные", казавшиеся ей иногда шальными, слова, "цыганские" поступки, споры.
  - Странный, своеобычный человек, - говорила она и надивиться не могла, как это он не слушается ее и не делает, что она указывает. Разве можно жить иначе? Тит Никоныч в восхищении от нее, вам Нил Андреич отзывается одобрительно, весь город тоже уважает ее, только Маркушка зубы скалит, когда увидит ее, - но он пропащий человек.
  А тут внук, свой человек, которого она мальчишкой воспитывала, "от рук отбился", смеет оправдываться, защищаться, да еще спорить с ней, обвиняет ее, что она не так живет, не то делает, что нужно!
  А она, кажется, всю жизнь, как по пальцам, знает: ни кутщы, ни дворня ее не обманут, в городе всякого насквозь видит, и в жизни своей, и вверенных ее попечению девочек, и крестьян, и в кругу знакомых - никаких ошибок не делает, знает, как где ступить, что сказать, как и своим и чужим добром распорядиться! Словом, как по нотам играет!
  А он не слушается и еще осуждает ее!
  Она сделала из наблюдений и опыта мудрый вывод, что всякому дается известная линия в жизни, по которой можно и должно достигать известного значения, выгод, и что всякому дана возможность сделаться (относительно) важным или богатым, а кто прозевает время и удобный случай, пренебрежет данными судьбой средствами, тот и пеняй на себя!
  - Всякому, - говорила она, - судьба дает какой-нибудь дар: одному, например, дано много ума или какой-нибудь "остроты" и уменья (под этим она разумела талант, способности), - зато богатства не дала, - и сейчас пример приводила: или архитектора, или лекаря, или Степку, мужика. Дурак-дураком, трех перечесть не может, лба не умеет перекрестить, едва знает, где право, где лево, ни за сохой, ни в саду: а посуду, чашки, ложки или крестики точит, детские кораблики, игрушки - точно из меди льет! И сколько на ярмарке продаст! Другой красив: картинка - зато петый дурак! Вон Балакин: ни одна умная девушка нейдет за него, а загляденье! Не зевай, и он будет счастлив. "Бог дурака, поваля, кормит!" - приводила она и пословицу в подкрепления, - найдет дуру с богатством! А есть и такие, что ни "остроты" судьба не дала, ни богатства, зато дала трудолюбие: этим берут! Ну, а кто лежебокой был или прозевал, загубил дар судьбы - сам виноват! Оттого много на свете погибших: праздных, пьяниц с разодранными локтями, одна нога в туфле, другая в калоше, нос красный, губы растрескались, винищем разит!
  Райский расхохотался, слушая однажды такое рассуждение, и особенно характеристический очерк пьяницы, самого противного и погибшего существа, в глазах бабушки, до того, что хотя она не заметила ни малейшей наклонности к вину в Райском, но всегда с беспокойством смотрела, когда он вздумает выпить стакан, а не рюмку вина или рюмку водки.
  - Хорошо ли тебе, не много ли? - говорила она, морщась и качая головой.
  К пьянице и пьянству у ней было физиологическое отвращение.
  - Да, да, смейся! - говорила она, - а это правда!
  - Можно ведь, бабушка, погибнуть и по чужой вине, - возражал Райский, желая проследить за развитием ее житейских понятий, - есть между людей вражда, страсти. Чем виноват человек, когда ему оставляют ногу, опутывают его интригой, крадут, убивают?.. Мало ли что!
  - Виноват, виноват! - решала она, не слушая апелляции. - Уж если кто несчастен, погибает, свихнулся, впал в нищету, в крайность, как-нибудь обижен, опорочен и поправиться не может, значит - сам виноват. Какой-нибудь грех да был за ним или есть: если не порок, так тяжкая ошибка! Вражда, страсти!.. все один и тот же враг стережет нас всех!.. Бог накажет иногда, да и простит, коли человек смирится и опять пойдет по хорошему пути. А кто все спотыкается, падает и лежит в грязи, значит не прощен, а не прощен потому, что не одолеет себя, не сладит с вином, с картами, или украл, да не отдает краденого, или горд, обидчик, зол не в меру, грязен, обманщик, предатель... Мало ли зла: что-нибудь да есть! А хочет, так выползет опять на дорогу. А если просто слаб, силенки нет, значит веры нет: когда есть вера, есть и сила. Да, да, уж это так, не говори, не говори, смейся, а молчи! - прибавила она, заметив, что он хочет возразить. - Может ли быть, чтоб человек так пропал, из-за других, потому что захотели погубить? Не зевай, смотри за собой: упал, так вставай на ноги да смотри, нет ли лукавства за самим? А нет, так помолись - и поправишься. Вон Алексея Петровича три губернатора гнали, именье было в опеке, дошло до того, что никто взаймы не давал, хоть по миру ступай: а теперь выждал, вытерпел, раскаялся - какие были грехи - и вышел в люди...
  - Ну, хорошо, бабушка: а помните, был какой-то буян, полицмейстер или исправник: у вас крышу велел разломать, постой вам поставил против правил, забор сломал и чего-чего не делал!
  - Да, правда: он злой, негодный человек, враг мой был, не любила я его! Чем же кончилось? Приехал новый губернатор, узнал все его плутни и прогнал! Он смотался, спился, своя же крепостная девка завладела им - и пикнуть не смел. Умер - никто и не пожалел!
  - Ну, вот видите! Что же вы сделали: вы ли виноваты?
  - Я! - сказала бабушка, - я наказана недаром. Даром судьба не наказывает...
  - В самом деле! что же такое?
  - Что? - повторила она, - молод ты, чтоб знать бабушкины поступки. Уж так и быть, изволь, скажу: тогда откупа пошли, а я вздумала велеть пиво варить для людей, водку гнали дома, не много, для гостей и для дворни, а все же запрещено было; мостов не чинила... От меня взятки-то гладки, он и озлобился, видишь! Уж коли кто несчастлив, так, значит, поделом. Проси скорее прощения, а то пропадешь, пойдет все хуже... и...
  - И потом "красный нос, растрескавшиеся губы, одна нога в туфле, другая в калоше"! - договорил Райский смеясь. - Ах, бабушка, чего я не захочу, что принудит меня? или если скажу себе, что непременно поступлю так, вооружусь волей...
  - Никогда не говори: "непременно", - живо перебила Татьяна Марковна, - боже сохрани!
  - Отчего? вот еще новости! - сказал Райский. - Марфенька! я непременно сделаю твой портрет, непременно напишу роман, непременно познакомлюсь с Маркушкой, непременно проживу лето с вами и непременно воспитаю вас всех трех, бабушку, тебя и... Верочку.
  Марфенька засмеялась, а Татьяна Марковна досмотрела на него через очки.
  - Ты никак с ума сошел: поучись-ка у бабушки жить. Самонадеян очень. Даст тебе когда-нибудь судьба за это "непременно"! Не говори этого! А прибавляй всегда: "хотелось бы", "бог даст, будем живы и здоровы..эх А то судьба накажет за самонадеянность: никогда не выйдет по-твоему...
  - У вас, бабушка, о судьбе такое же понятие, как у древнего грека о фатуме: как о личности какой-нибудь, как будто воплощенная судьба тут стоит да слушает...
  - Да, да, - говорила бабушка, как будто озираясь, - кто-то стоит да слушает! Ты только не остерегись, забудь, что можно упасть, - и упадешь. Понадейся без оглядки, судьба и обманет, вырвет из рук, к чему протягивал их! Где меньше всего ждешь, тут и оплеуха...
  - Ну, когда же счастье? Ужель все оплеухи?
  - Нет, не все: когда ждешь скромно, сомневаешься, не забываешься, оно и упадет. Пуще всего не задирай головы и не подымай носа, побаивайся: ну, и дастся. Судьба любит осторожность, оттого и говорят: "Береженого бог бережет". И тут не пересаливай: кто слишком трусливо пятится, она тоже не любит и подстережет. Кто воды боится, весь век бегает реки, в лодку не сядет, судьба подкараулит: когда-нибудь да сядет, тут и бултыхнется в воду.
  Райский засмеялся.
  - О, судьба проказница! - продолжала она. - Когда ищешь в кошельке гривенника, попадают все двугривенные, а гривенник после всех придет; ждешь кого-нибудь: приходят, да не те, кого ждешь, а дверь, как на смех, хлопает да хлопает, а кровь у тебя кипит да кипит. Пропадет вещь: весь дом перероешь, а она у тебя под носом - вот что!
  - Какое рабство! - сказал Райский. - И так всю жизнь прожить, растеряться в мелочах! Зачем же, для какой цели эти штуки, бабушка, делает кто-то, по вашему мнению, с умыслом? Нет, я отчаиваюсь воспитать вас... Вы испорчены!
  - Для какой цели? - повторила она, - а для такой, чтоб человек не засыпал и не забывался, а помнил, что над ним кто-нибудь да есть; чтобы он шевелился, оглядывался, думал да заботился . Судьба учит его терпению, делает ему характер, чтоб поворачивался живо, оглядывался на все зорким глазом, не лежал на бону и делал, что каждому определил господь...
  - То есть вы думаете, что к человеку приставлен какой-то невидимый квартальный надзиратель, чтоб будить его?
  

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 286 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа